Все совершают ошибки, но ведь главное в них то одно: ты сможешь их преодолеть или нет?

      Фраза, сказанная Эриком, засела ему в голове прочным узлом и с тех пор стала навязчивым мотивом, не дающим покоя, как шестой год. В его жизни было много проблем и ошибок, которые были то ли специально сделаны, то ли совершённые по недоразумению или по приколу, но всё это сводилось к одному — к нескончаемому анализу. Да, у него нет такой хуйни, как у Эндрю, чтобы помнить прошлое досконально и зависать со стеклянными глазами по полчаса, пугая и без того задёрганного Ники с их выходками, и тем не менее его память достаточно остра, чтобы уже на первых секундах размышлений вскрыться.       Его жизнь была омрачена постоянными криками и мольбой о помощи, пока он был под воздействием наркотиков и алкоголя. О побоях, которые он терпел от Тильды, а также от её друзей-алкоголиков, каждую ночь врывавшихся в их маленькую квартиру со шприцами, и говорить не приходится. Маленький Аари помнит почти все ночи у стиральной машинки и все те слёзы, которые он изливал в тихих икотах, потому что знал: если она услышит и, не дай Бог, увидит его зарёванное лицо, проще будет разбить себе башку о трубы, чем пристёгнутым сидеть у батареи в эпицентре мордобоев.       Стоять у открытого гроба было сущим наказанием. Вокруг него толпились люди, которых ни он, ни Дрю не знали, — родственники, пришедшие проститься с усопшей; люди в траурных одеждах, собравшиеся наигранно выразить свои соболезнования детям, которых они знать не знали и которые им на хрен не сдались. Все знали, что эти дети — поломанные игрушки — должны были уйти в систему, однако за ними явился тот, кого они вообще не ждали.       Эстебан был воплощением боли и хаоса в этом проклятом мире. Когда его нога ступила через порог храма, все звуки исчезли, словно их поглотила бездна. Даже Лютер, что распевал о ненависти к сыну, замолк под его испепеляющим взглядом. Стать, власть над ситуацией. Этот человек знал, чего он хотел, и он не собирался отступать из-за страха прошлого. Это восхищало. Это пугало до холода костей. Собственное сердце было слышно, и биение нарастало с каждым шагом чужака, что, заметив их среди толпы, напролом шёл к ним. Аарон помнил, как еле протолкнул в свои лёгкие воздух, пока хватался за край рубашки близнеца...       Он был всем для них, что не знали ничего о любви и свободе. Безвольные куклы без души, с глазами, полными слёз, — никем до его появления... Эст даровал им право на жизнь и свободу в выражении своей личности, которую они построили с нуля, беря в пример его характер, ценности, мировоззрение. Эр, его немец-жених, даровал банальным вопросом «да или нет?» им границы, научил их держать слово, заставлял их искать точки соприкосновения с жизнью, любовь к чему-то: вкусы в еде, выборе одежды, свои увлечения. Они стали нерушимой стеной, пока...       Майкл сидел, прижавшись мокрой от пота спиной к стене, и сжимал в мёртвой хватке ноги, пока пальцы впивались в ткань штанов. На его лице застыла маска боли и отчаяния, слёзы непрерывно текли по щекам, смешиваясь с каплями пота. Каждая судорога, каждое сокращение мышц сопровождались хриплыми вздохами.       — Господ-ди... — его голос дрожал, а дыхание становилось всё более прерывистым. — П-почем-му...       — Почему жизнь несправедлива? — раздался рядом тихий голос его кузена, а Аарон вздрогнул и поднял красные глаза, с удивлением заметив, что Ники, нет, Эстебан всё это время сидел рядом, соблюдая дистанцию, и осторожно постукивал пальцами по столу, пытаясь вернуть его из мрачного прошлого. На лице было спокойствие, только глаза бегали по трясущемуся комочку, на который Майкл походил, съёживаясь не то от мыслей, не то холода в ногах.       Ники всегда ходил тихо, и лишь для близнецов он увеличивал громкость своих шагов. Такая мелочь, но так бросалась в глаза, что порой близнецы забывали всё на свете и с настоящей немой благодарностью смотрели на своего родителя, который всегда был рядом, чтобы поддержать их в трудные моменты. Он был рядом, когда мог спокойно закрыть глаза и уйти. Ради себя самого.       — Почему я должен проходить через это? — прошептал он, глядя на свои дрожащие руки. — Почему всё это происходит со мной?       Ники медленно подполз к дитю, где соприкоснулся коленями с его стопами, и мягко положил руку на его плечо.       — Жизнь не всегда справедлива, Аар, — тихо сказал Ники. — Но мы можем найти силы, чтобы справиться с...       — Ники? Аарон?       Эрик только после обращения к ним вошёл в комнату ребёнка, и, прикрыв дверь за собой, подошёл к парням и также тихо присел возле младшего.       Клозе очень медленно распахнул руки в стороны, как бы открывая себя полностью, и Аарон, всхлипнув, осторожно прижался к груди немца. Он уткнулся лбом в мускулистую грудь бывшего голкипера, плечи начали вздрагивать от беззвучных рыданий, пока чужая ладонь зарылась в его волосы. Эрик обнял его крепко, как мог, чтобы дать точку соприкосновения с реальностью.       — Мне страшно... Очень, — он не открывал глаза, жмурился, словно от вспышек фотоаппаратов. — У нас так было хорошо...       — Птенчик мой, у нас и сейчас всё хорошо, — заговорил Ники, пододвинувшись к своим мальчикам и положив свою голову на плечо Эрику, пока его рука поглаживала подрагивающее тело.       — Н-нет, у нас всё пошло наперекосяк, когда Эндрю и тебя посадили на таблетки. Я хочу вернуть то, что было до! — Майкл нехотя отодвинулся от старшего, вытирая слёзы с лица, но ничего помогало: они не прекращали катиться по щекам. Ему было так мерзко от самого себя за такую слабость, но только с этими людьми он мог позволить себе быть таким. У Би инфаркт от счастья случится, когда она узнает об этой ночи.       — Ты вправе об этом просить, но я с Ники, мы не всесильны, а если бы это было так, то поверь, мы бы многое отдали, чтобы всё предотвратить, — старший осторожно вытирает большим пальцем чужие слёзы и следы от них, пока карие глаза с трудом сдерживали очередной поток воды. — Хах, он твой ребёнок, Ник. Такая же плакса.       Улыбка мягкая, как сладкая вата, которую Эндрю готов есть пачками. Никакого осуждения, подкола. Сплошная любовь со сравнением.       — Тц, заткнись, камикадзе, — ворчит защитник, качнув головой в сторону двери, и посмотрел в карие глаза. — Иди сюда, моё сокровище, — ласково зовёт Эстебан, слабо улыбаясь, и Майк слушается его, послушно падая в ещё одни объятия, которые притягивают к горячей груди. — Я здесь. С тобой. И чтобы ни случилось, я буду рядом.       — Из-за нас ты...       — Нет, милый мой, я всё ещё тут. И всё ещё, благодаря вам, я не хочу больше думать о смерти, о невзгодах.       — Благодаря? Что ты несёшь?! — вспыхнул младший, отстранившись от кузена, словно от удара, и тут же прикрыл себе рот. — Ты сидишь из-за нас на антидепрессантах...       — Я давно на них сижу, малыш. Меня ими кололи ещё в детстве, когда я... Не важно.       — Важно! Успокоительные тоже хочешь сказать?       — Последствия депрессии, Аарон.       — Тогда почему... Почему такие перемены?       — Я сломался, — Ники осторожно притянул к себе обратно ребёнка и, положив руку на его щёку, поцеловал в макушку.       — Но это... Это наша вина. Ты сломался из-за н-нас. Из-за меня... Мы совершили ошибку, я могу..       — Нет, не можешь. Ты мой ребёнок, Миньярд, и ты будешь меня слушаться. — Холодные ладони легли на мокрые щёки. — Я не тот случай, где всё так радужно. И когда придёт время, я увижу, что вы готовы, я открою своё прошлое вам. Но не сейчас, не тогда, когда вас захлестывает боль прошлого каждую ночь.       — Она будет всегда с нами, смысл ждать?       — Верно, она будет, — Клозе протягивает ему какао, что стояло всё это время на тумбе в коридоре, и садится там же, где был пару минут назад. — Но она должна быть в воспоминаниях, а не преследовать его в каждом прикосновении, слове, еде или сне. Так не должно быть. Вы не должны мучиться, вы должны жить.       — Вы... Вам же было страшно около нас. Эндрю нападал на вас с ножом, когда я его провоцировал, а вы смотрите на нас с влюблёнными глазами и успокаиваете его после приступов. Почему? У всех есть грань... Вы говорили о границах, но свои вы стёрли.       — Эндрю не будет этих моментов помнить...       — Но он помнит... Он знает о том, через что ты проходишь и что это не скоро закончиться.       — А ты? Ты чувствуешь вину? — встрял Эр, поднимая бровь.       — Каждый раз, когда я погружаюсь в это состояние, она будто прилипает к моей коже. — Ники со страхом в глазах берёт его свободную руку рядом и закатывает рукава.       Молчание старших и их взгляд, который блуждал по порезам, были невыносимы. Каждый вдох ртом приносил с собой лишь обжигающий воздух, который, казалось, застрял в лёгких и не желал выходить. Майкл тихо всхлипнул, опустив голову и посмотрев на свое отражение в чашке с какао, к которому он не прикоснулся. Темные круги под глазами, бледная кожа и дрожащая рука — плохо, Аарон, как всегда жертва, только теперь ты стал копией Тильды. Что думают о тебе твои близкие? Ники? Эндрю? Ты был таким чудесным мальчиком, всегда готовый принести себя в жертву, вот только они были теми, кому было больно... Эндрю спас тебя от побоев, защищал от нападков старшекурсников. Эстебан взял тебя под крыло, а ты что сделал? Ты не был рядом, когда он испытал приступ истерики и сидел возле бледного Дрю, которому он лично вложил в рот таблетки из-за решения суда. Ты предпочёл изрезать себя, вместо того чтобы помочь и так страдающему Эсту от потери всех его стараний над вами. Ты доломал его, хотя мог засунуть своё горе и эго себе в жопу. Твоё существование ничего не приносит, кроме боли. Ты монстр, Аарон Миньярд, ты заслуживаешь смерти, ведь даже сейчас ты не смог спокойно лечь после кошмара и тебе обязательно надо было будить этих бедняг, если не всех в этом доме.       — Аар, милый! Смотри на меня, слушай меня и мой голос... — из омута донеслось тихое, едва уловимое постукивание о пол. Аарон с трудом поднял голову, пытаясь сфокусироваться на размытом силуэте. Его взгляд наконец остановился на знакомом лице — это был Ники. — С возвращением, родной.       — Да, нет? — осторожно спросил Эр, махнув перед его лицом и обратив уже на себя внимание. — Мне нужно тебя поднять и уложить, а ещё протереть пол.       — Что? Чёрт возьми, я... — Майкл не мог поверить, что умудрился пролить чертово какао.       — Маленьким детям пора отдыхать, Аарон, — протянув руки, Ники помог кузену подняться на ноги. — Сам дойдёшь или помочь?       — Я и так приношу вам много хлопот, — начал было вновь проигрывать ту же песню Майкл, но ему быстро шикнули, и тот, на удивление старших, заткнулся в секунду.       — И будешь, мой птенчик, такова судьба твоя. Так что? — с ухмылкой протянул Ники, и, получив слабый кивок от покачивающегося тела, поднял за талию детину, и перенёс его на кровать. — Я буду тут, пока ты не уснёшь, не переживай и спи.       — Тебе не обя...       — Заткнись, я всё ещё по докам ваш родитель, и хуй вы от меня избавитесь. Я сдохну только, когда захочу этого сам. Но а пока что я буду здесь и сторожить твои сны от всяких чертей, — перебирая снежные волосы, потемневшие со временем, Ники последний раз улыбнулся близнецу.       Прошло не так много времени, как Аарон нашел в себе силы уснуть под незамысловатую песню своего кузена, который украдкой поглядывал на голую спину немца. Если бы не спящее существо, что может в любую секунду проснуться, он бы встал и дал этому немцу пиздюлей за мытьё полов футболкой.       — Мои глаза немного выше, мартышка, — хмыкает Клозе с довольной рожей и подходит к кровати, закидывая на плечо ткань.       — Да или нет? — Эстебан с бесстрастным лицом вскидывает бровь вверх, и вызывает у своего мужа фырканье.       — Да и навсегда, — Эр наклоняется к Эсту и сладостно целует, переместив руку с плеча вверх, на затылок, и притягивая ближе.       — Иди тряпку закинь в стирку, — разрывая поцелуй, Ники мягко оттолкнул от себя своего засранца и вновь посмотрел на другого спящего засранца.       — Может, детям стоит почаще нас звать по ночам?       — Пятьсот шестьдесят семь, Клозе.