Карманы мироздания

Темнота отступила неохотно, оставив после себя лишь глухой стук в затылке и вязкое беспамятство. Феанаро шевельнул рукой, ожидая почувствовать под пальцами запекшуюся кровь, пыль и твердые камни Дор Даэделот, но ладонь погрузилась во что-то предательски податливое. Он открыл глаза. Над ним не было звездного неба Хитлума, лишь тяжелые складки ткани, свисавшие с невидимого потолка, словно застывшие волны ночного моря. Он приподнялся на локтях, ощущая странную легкость. На нем не было доспехов, растерзанных бичами огненных демонов. Ткань одежд была непривычно нежной, ласкающей кожу, совсем не похожей на походное платье. Феанаро сел, опустив ноги на гладкий, темный деревянный пол, который казался теплым, вопреки ожиданиям. — Где я? — сорвалось с его губ. Голос прозвучал хрипло, но в пустой комнате, лишенной окон и дверей, он отозвался мягким эхом. Взгляд его упал на массивный стол, стоявший неподалеку. В полумраке, едва разгоняемом непонятным источником, на столешнице выделялся ларец. Тонкая, острая, как лезвие меча, полоска ослепительно белого света пробивалась из-под его крышки. Сердце Феанаро пропустило удар. Этот свет он узнал бы из тысячи, он чувствовал его зов каждой частицей своего существа. Он поднялся, пошатываясь, и сделал шаг к столу. Пальцы, дрожащие то ли от слабости, то ли от нетерпения, коснулись холодной поверхности ларца. Он откинул крышку. Комната мгновенно преобразилась. Живое, пульсирующее сияние трех Камней залило каждый угол, отразилось в полированном дереве стен и заиграло в складках потолочной драпировки. Сильмариллы лежали перед ним, нетронутые, величественные, словно никогда и не покидали его рук. Их свет выхватил из тени остальное убранство: кувшин, покрытый легкой изморозью, от которого пахло терпким вином, и блюдо с исходящим паром мясом, свежим хлебом и золотистыми головками сыра. — Это невозможно, — прошептал Феанаро, протягивая руку к Камням, но на полпути замер, заметив, как сияние его творений ложится на рукав чужой, безупречно чистой пижамы. Он огляделся еще раз. Гладкие стены из темного дерева смыкались плотно, без единого шва или намека на проем. В тишине был слышен только его собственный вдох. Феанаро медленно потянулся к кувшину с вином, чтобы унять внезапную сухость в горле. Феанаро только успел поднести кувшин к губам, как воздух в комнате дрогнул. Одна из стен, еще мгновение назад казавшаяся монолитной и твердой, вдруг пошла рябью, теряя четкость линий. Темное дерево стало прозрачным, точно утренний туман над озером Митрим, и медленно истаяло, открывая взору просторный покой, наполненный влажным теплом. За невидимой преградой открылась купальня, облицованная светлым камнем. Пар тонкими струйками поднимался над гладью нескольких бассейнов. В одном из них вода была неподвижна и прозрачна, как горный лед, в другом — подернута легким маревом жара. В самой большой чаше вода не знала покоя: со дна поднимались мириады мелких пузырьков, создавая непрерывный рокот и пену, а из скрытых в стенах отверстий били тугие струи, с шумом разбивавшиеся о поверхность. — Очередной морок, — процедил Феанаро, не выпуская кувшина из рук. Он подошел к краю ближайшего бассейна. Запах дорогого мыла и ароматических масел смешивался с ароматом свежей еды, оставшейся за спиной. Вода вспенивалась и бурлила, словно живое существо, приглашая смыть с себя липкий страх и дорожную пыль, которой на нем больше не было. Он осторожно опустил свободную руку в бурлящую чашу. Вода оказалась удивительно приятной, она мягко толкала ладонь, массируя кожу сотнями мелких прикосновений. Все здесь было создано для высшего наслаждения, и эта нарочитая роскошь после ярости битвы казалась более зловещей, чем самые глубокие подземелья Ангбанда. Феанаро поставил кувшин на край мраморного бортика и расстегнул верхнюю пуговицу мягкой куртки. Вода смыла остатки оцепенения, но не тревогу. Вернувшись в комнату, Феанаро обнаружил, что стол преобразился. Рядом с сыром и мясом теперь теснились изящные блюда, наполненные дарами далеких морей: розовыми креветками в чесночном масле и раскрытыми раковинами, пахнущими солью. Рядом темнели шляпки незнакомых грибов, приправленные диковинными травами, а в хрустальных графинах густели разноцветные ликеры. — Кто бы ни был мой тюремщик, он знает толк в изобилии, — пробормотал он, садясь к столу. Голод после долгого забытья был нестерпимым. Он потянулся к грибам, чья мякоть была упругой и пряной. Вкус оказался необычным — с легким землистым оттенком и внезапной сладостью в самом конце. Феанаро запил их глотком тягучего ликера, который обжег горло и тут же разлился по телу приятной негой. Спустя несколько мгновений мир начал меняться. Сначала свет Сильмариллов, и без того ослепительный, обрел видимую плотность. Лучи превратились в тончайшие золотые и серебряные нити, которые пронзали пространство, переплетаясь в воздухе в замысловатые узоры. Феанаро моргнул, но видение не исчезло. Напротив, драпировки на потолке медленно поплыли, превращаясь в живые кроны деревьев Валинора, а стены из темного дерева начали тихо пульсировать, словно внутри них билось гигантское сердце. — Что это за колдовство? — выдохнул он, глядя на свои руки. Кожа на его ладонях стала казаться полупрозрачной, сквозь нее просвечивало мягкое внутреннее сияние, точь-в-точь как у его творений в ларце. Страх, который должен был охватить его, вдруг сменился чувством абсолютного, кристально чистого восторга. Каждый звук — будь то шелест ткани или его собственное дыхание — рассыпался на мириады мелодичных искр. Он чувствовал, как его разум расширяется, охватывая все мироздание сразу, и бесконечная печаль последних дней тает, оставляя лишь звенящую радость бытия. Феанаро откинулся на спинку стула, завороженно наблюдая, как из света Сильмариллов начинают ткаться призрачные фигуры, танцующие в такт его собственному пульсу. Чувство голода вспыхнуло с новой силой, став ненасытным и радостным. Феанаро потянулся к столу, и каждое движение казалось ему затяжным прыжком сквозь облака. Он поглощал фрукты, чьи соки взрывались на языке целыми симфониями вкуса, и придвинул к себе графины. Ликеры один за другим исчезали в его горле; густая сладость напитков мешалась с пряным послевкусием грибов, окончательно стирая границы между ним и окружающим миром. — О, как они поют... — прошептал он, глядя на пустые кубки. Его сознание окончательно сорвалось с якорей. Комната перестала быть комнатой. Стены рассыпались на бесконечные фракталы, закручиваясь в спирали из сверкающей древесины, где каждый сучок превращался в золотой глаз. Феанаро перестал чувствовать вес своего тела. Он ощутил, как его позвоночник уходит глубоко в землю, превращаясь в могучий корень, а руки взмывают ввысь, становясь необъятными ветвями. Он больше не был эльфом — он стал Мировым Древом. По его жилам вместо крови потек свет, а на кончиках пальцев-ветвей начали распускаться цветы. Каждое соцветие не просто пахло — оно звучало. Это были яркие, сочные апельсиновые мелодии, которые можно было видеть глазами: золотисто-оранжевые звуки плыли в воздухе, сталкиваясь друг с другом с тихим звоном спелых плодов. Мир вокруг вибрировал в экстазе. Феанаро закрыл глаза, но видения стали только ярче: бесконечные узоры перетекали один в другой, создавая немыслимые формы, и в центре этого великолепия неподвижно сияли три солнца — его Сильмариллы, ставшие теперь сердцем самой вселенной. Он рассмеялся, и его смех рассыпался по полу пригоршней жемчужных нот. Феанаро медленно сполз со стула на мягкий ворс ковра, чувствуя, как его ветви-руки обнимают всё сущее. Феанаро плыл по бесконечным коридорам собственного разума, где стены превращались в текучее золото, а время рассыпалось на звенящие искры. Когда из туманной пелены возникло нечто черное, закованное в железо, он не испытал страха — в мире, где он чувствовал себя цветущим древом, источающим апельсиновые мелодии, любая преграда казалась лишь досадным недоразумением. На просьбу помочь «снять это» Феанаро отозвался с радостным рвением, хотя его пальцы двоились и троились, путаясь в ремешках чужой брони. Освободив гостя от металла, он щедро накормил его теми самыми пряными грибами, и вскоре они уже в два голоса орали священные напевы Айнулиндале, перебивая друг друга. Затем, пошатываясь, они добрались до купальни, где вылили пять кувшинов вина в бурлящую воду, превратив бассейны в хмельное море. Там, среди пузырьков, гость старательно плел Феанаро косички, вплетая в них объедки креветок, а сам создатель Камней, хихикая, засовывал Сильмарилл в подвернувшееся отверстие на теле спутника, искренне удивляясь, откуда у нагих существ берутся такие удобные «карманы». В конце концов, они натаскали под стол гору подушек, накрыли его покрывалом прямо поверх полупустых блюд, забрались в получившийся уютный домик, и уснули, обнявшись. * * * Пробуждение было сокрушительным. Сознание возвращалось вместе с невыносимой, раскаленной болью в затылке и вкусом желчи во рту. Феанаро открыл глаза и первым делом увидел над собой деревянное «небо» — нижнюю часть столешницы. Попытавшись повернуть голову, он ощутил странную тяжесть и услышал сухое шуршание. Его рука коснулась волос: некогда безупречные пряди превратились в колтун из мелких косичек, из которых торчали засохшие креветочные хвосты и фрагменты панцирей. — О, Эру, — прохрипел он, чувствуя, как внутри всё ледянеет от осознания реальности. Рядом, придавив его ноги, спал... ОН. И то не был огромный монстр из кошмаров, а тот самый статный, темноволосый атлет, каким его знали в Валиноре, когда он еще звался Мелькором. Он лежал ничком, по-детски подложив ладонь под щеку, и его мерное сопение отдавалось в ушах Феанаро грохотом прибоя. Взгляд эльфа опустился ниже. В неверном утреннем свете, пробивавшемся из-под скатерти, между ягодиц поверженного врага отчетливо и ярко пульсировало белое сияние. Священный Сильмарилл, сокровище Валинора, был плотно втиснут в задницу Темного Властелина. Феанаро замер, боясь даже дышать. Ужас пополам с дичайшей брезгливостью захлестнули его, а в голове набатом билась только одна мысль: он сам, собственными руками, сотворил это святотатство, пока они вдвоем голышом распевали песни о сотворении мира в винной ванне. — Ты... — едва слышно выдавил он, глядя на затылок спящего Вала. Феанаро медленно, по миллиметру, начал вытягивать онемевшую ногу из-под бедра Мелькора, лихорадочно соображая, стоит ли сначала попытаться вернуть Камень или бежать отсюда, пока этот кошмар не открыл глаза. Мелькор приоткрыл глаз и тут же издал протяжный, утробный стон, полный искренней муки. Он попытался пошевельнуться, и на его лице отчетливо отразилась прострелившая его боль от... от... Он замер, и на его лице отразилось крайнее недоумение, переходящее в страдальческую гримасу. Пальцы Валы неуверенно двинулись назад, нащупывая твердый, гладкий предмет, который явно не должен был там находиться. — Гортхаур, придурок... — простонал он, голос его был надтреснутым и лишенным всякого величия. — Что ты туда на этот раз засунул? Феанаро, застывший с зажатой в кулаке креветкой в волосах, почувствовал, как мир вокруг него качнулся во второй раз за утро. Слова «Гортхаур» и «на этот раз» вонзились в его воспаленный мозг хлеще любого клинка. Перед глазами невольно всплыл образ рыжего Майа, услужливо суетящегося вокруг своего господина в темных коридорах Ангбанда. Эльф зажмурился, пытаясь отогнать внезапные и совершенно неуместные догадки о том, какими именно предметами эти двое обычно коротали вечность, но воображение, подогретое остатками грибного трипа, услужливо подбрасывало самые кошмарные варианты. — Налей вина... — Мелькор наконец приоткрыл второй глаз, но взгляд его был мутным и несфокусированным. Он смотрел прямо на Феанаро, но видел лишь расплывчатое пятно в косичках. — Я всё прощу, только найди попить, а? Горт... пить... Последнее слово прозвучало так жалобно и искренне, что Феанаро на мгновение забыл, что перед ним находится похититель его сокровищ и убийца его отца. Собственная жажда была не менее лютой — казалось, в горле у него обосновался филиал пустыни Харад. И пить... да... попить нужно. И этому искаженцу налить, что уж. Он молча, стараясь не делать резких движений, чтобы косички с креветками не слишком громко шуршали, потянулся к кувшину, который чудом уцелел на краю стола. — На, пей, искаженец, — прохрипел он, протягивая кувшин и стараясь не смотреть на сияние, бьющее из-под бедер Вала. Феанаро дрожащими руками приподнял голову Мелькора за спутанные черные волосы, направляя горлышко сосуда к его пересохшим губам. Мелькор припал к кувшину, глотая влагу жадно и шумно, часть вина стекала по его подбородку, пачкая и без того измятые подушки. Напившись, он с тяжким вздохом уронил голову обратно, но тут же перекатился, устраиваясь пострадавшим местом кверху, чтобы уменьшить давление от инородного тела. — Вытаскивай уже это оттуда, — пробормотал он, прикрыв глаза. — Что бы оно ни было. Мне еще от Готмога отчет по кузням принимать сегодня... А, к бездне всё, завтра приму. И ты мне вчера сюрприз обещал, помнишь? Я так и не понял, какой именно. Феанаро замер, и кувшин в его руках мелко задрожал. Смысл слов Темного Валы доходил до него медленно, но неотвратимо, словно приливная волна. Гортхаур обещал сюрприз. Гортхаур привел его, Феанаро, оглушенного и едва живого после битвы, в эту комнату, переодел в мягкую пижаму и оставил здесь, зная, что следом придет его господин, уже изрядно подогретый вином или чем-то покрепче. Картина сложилась воедино: рыжий Майа с вкрадчивой улыбкой... решил устроить своему владыке «особенный» вечер, подсунув ему в постель злейшего врага вместе с его драгоценными Камнями. Сволочь рыжая, какая же невероятная, изощренная сволочь! Это было не просто пленение, это была издевка, масштаб которой не укладывался в голове. Пока эльф кипел от ярости, Мелькор нетерпеливо шевельнул бедрами. — Ну чего ты там застыл, Горт? — жалобно капризным тоном позвал он. — Вынимай уже. Оно там как будто щипается... или жжется. Феанаро сжал зубы так, что хрустнула челюсть, и, преодолевая тошнотворный порыв, протянул пальцы к ослепительно сияющему Камню, решив, что вернет свое сокровище любой ценой. Пальцы Феанаро, все еще липкие от ликера и сока, коснулись светящихся граней. Если бы вчера, на залитых кровью полях под стенами Ангбанда, кто-то сказал ему, что он — создатель величайших сокровищ мира — собственноручно запихнет свое творение в задницу заклятого врага, а на утро будет с усилием его оттуда выуживать, он бы распластал мечом наглеца на ленты. Это было не просто унижение, это было грехопадение такого масштаба, перед которым бледнела даже резня в Альквалонде. Весь замысел его жизни, весь свет Древ теперь был неразрывно связан с этим теплым, живым и возмутительно податливым телом. Мелькор при его прикосновении не вздрогнул. Напротив, он издал какой-то неопределенный, урчащий звук, подозрительно похожий на удовлетворенное мурлыканье, и начал медленно, лениво ерзать, явно наслаждаясь процессом освобождения. — Осторожнее там... — пробормотал Вала, вжимаясь лицом в подушку. — Ты сегодня какой-то... прям нещадный. Феанаро зажмурился, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. С тихим, влажным звуком первый Сильмарилл наконец покинул свое нечестивое пристанище. Эльф сжал его в кулаке, ожидая, что сейчас всё закончится, но свет, исходящий от Мелькора, не погас. Напротив, в глубине, за первым Камнем, отчетливо проступило еще одно сияние, а за ним — едва уловимый отблеск третьего. — Эру Всеединый, — выдохнул он, осознавая весь ужас ситуации. — Они там все. Все три. Он понял, что вчера, в приступе грибного восторга, он использовал Темного Владыку как живой футляр, отправляя Камни один за другим вслед за первым. И если первый был почти на поверхности, то остальные ушли гораздо глубже, увлекаемые движениями расслабленного тела Валы. — Ну что ты там замер? — капризно отозвался Мелькор, не открывая глаз. — Там еще что-то осталось. Давай, Гортхаур, не томи. Ты же знаешь, мне нужно прийти в форму, хотя б до завтра. Феанаро сдавленно выругался сквозь зубы и, стараясь не думать о том, что он делает, ввел пальцы глубже, пытаясь нащупать грани второго Камня в горячих недрах своего врага. Извлечение второго Сильмарилла окончательно превратилась в сюрреалистический кошмар. Второй Камень ушел глубже первого, и когда Феанаро попытался зацепить его край, пальцы соскользнули по гладкой, влажной поверхности. От этого неосторожного толчка Мелькор не просто вздрогнул — он выгнулся, издав звук, в котором не осталось ни боли, ни похмельного страдания. Это был протяжный, гортанный стон, полный самого бесстыдного наслаждения. Мелькор подался назад, навстречу руке, пытаясь поймать, продлить ощущение касания в нужной точке. Феанаро почувствовал, как жар чужого тела опаляет его кожу, и на мгновение замер, но осознание того, где именно находится его творение, заставило его действовать решительнее. Он снова ввел пальцы, пытаясь обхватить ускользающее сокровище, и эти вынужденные движения вызвали у Валы резкий, прерывистый вздох. Мышцы Мелькора начали непроизвольно сокращаться, Камень то уходил вглубь, то подавался наружу, и Феанаро, сам того не желая, превратил извлечение в затянувшуюся ласку. Наконец, когда Сильмарилл поддался и со скользким звуком вышел наружу, Мелькор выгнулся дугой, его пальцы глубоко вонзились в ворс ковра, а из горла вырвался хриплый, торжествующий стон первого оргазма. Феанаро едва не выронил добычу, его трясло от отвращения и ужаса, но в недрах врага все еще пульсировало последнее сияние. Третий Камень засел так глубоко, что нолдо пришлось действовать почти вслепую, погружая руку по самое запястье. Каждое его движение, направленное на спасение святыни, отзывалось в теле Мелькора новой волной дрожи. Вала больше не капризничал; он прерывисто дышал, и его бедра начали двигаться навстречу руке Феанаро в бесстыдном, инстинктивном поиске продолжения. Когда грани Камня наконец были надежно захвачены, Феанаро потянул его на себя. В этот момент Мелькор содрогнулся в мощном, затяжном спазме, его голос сорвался на высокой ноте, и он буквально обмяк под рукой эльда, изливаясь на измятые подушки в повторном, еще более ярком порыве экстаза. Сильмариллы были у него. Все три. Они лежали в его ладонях, ослепительные и оскверненные, залитые соками этого немыслимого утра. Феанаро сидел на полу, баюкая Камни на ладонях, и в голове его царила звенящая пустота. Он смотрел на спину тяжело дышащего Валы и понимал, что произошло нечто непоправимое. Это было не просто поражение в битве и не просто плен — он, величайший из нолдор, только что доставил физическое блаженство Врагу Мира, используя в качестве инструмента свои собственные бесценные творения. Мысль о том, «что сейчас будет», когда Мелькор перевернется, накрыла его удушливой волной. Он осознавал, что за эти несколько минут он перешел черту, за которой нет возврата ни к гордости, ни к прежней ненависти. Он не просто вернул Камни — он дважды довел того, кто разрушил его жизнь, до пика наслаждения под столом, заваленным объедками. Ужас перед тем, что сейчас этот полуголый бог увидит его лицо, его позорные косички с креветками и поймет, кто именно был столь «нещаден», сковал его тело сильнее любых железных цепей Ангбанда. Феанаро на миг аж зажмурился... и, чувствуя, как липкий пот течет по спине, замер в ожидании неизбежного мгновения истины. Мелькор медленно, с тяжелым и довольным вздохом, перекатился на спину. Его тело еще хранило расслабленную истому, а на лице блуждала непривычно мягкая, почти сонная полуулыбка. Он приоткрыл глаза, щурясь от яркого света Сильмариллов, которые Феанаро судорожно прижимал к груди, и уставился на эльда долгим, затуманенным взглядом. — Горт... — недовольно, хоть и всё еще по-особому расслабленно, протянул он, морщась от головной боли. — Ну и зачем ты личину этого нолдорского придурка напялил? Он приподнялся на локтях, разглядывая застывшего творца с каким-то ленивым раздражением, словно видел перед собой неудачную шутку своего Майа. — Самим собой ты мне больше нравишься, — продолжил Мелькор, облизывая пересохшие губы. — К чему этот маскарад с утра пораньше? Я, конечно, оценил игру... это было впечатляюще. Но этот образ... он портит всё послевкусие. И убери уже из волос эту херню. Он небрежно махнул рукой в сторону головы Феанаро, где на кривой косичке сиротливо покачивался подсохший хвост гигантской креветки. Мелькор всё еще не понимал. Он был абсолютно уверен, что перед ним сидит его верный Майа, решивший поглумиться над пленным королем нолдор, примерив его облик для утренних утех. Феанаро чувствовал, как у него дергается глаз. Слово «придурок», брошенное в лицо так буднично, на мгновение перевесило даже ужас ситуации. Он смотрел в глаза Валы, видя в них отражение собственного нелепого вида, и понимал, что сейчас тишина лопнет, как перетянутая струна. — Личину? — прохрипел Феанаро, и его голос, сорванный вчерашними криками в битве и ночными песнопениями под грибами, прозвучал зловеще и совсем не по-сауроновски. Мелькор медленно начал осознавать, что голос и этот непередаваемый взгляд, полный первородной ярости, слишком настоящие для подделки Гортхаура. Он несколько раз растеряно хлопнул ресницами, фокусируя мутный взгляд. — Бля... Горт... — протянул он. — ТЫ?! Сука!!!! Он резко вскинулся и с глухим стуком впечатался лбом в столешницу. Упал обратно на подушки. И зашелся в безудержном, диком ржаче. Он катался по полу, захлебываясь слезами и хватаясь за живот, не в силах вымолвить ни слова. Его душил истязающий, надрывный смех; он только тыкал пальцем в сторону Феанаро и снова заходился в конвульсиях, вжимаясь лицом в ковер. Из его горла вырывались лишь нечленораздельные всхлипы и вопли, полные абсолютного, запредельного восторга от случившегося абсурда. Феанаро застыл, словно изваяние из белого мрамора. Этот унизительный, разрывающий тишину ржач выжигал внутри последние остатки самообладания. Он сидел в нелепой пижаме, с воняющими чесноком объедками в волосах, после того как сам, собственными руками, дважды доставил врагу блаженство. Сама эта сцена была настолько за гранью добра и зла, настолько чудовищно нелепой, что Феанаро и сам почувствовал, как в груди вскипает истерический, сумасшедший позыв присоединиться к этому хохоту. Граница между запредельным позором и диким весельем стерлась окончательно. Он буквально умирал от стыда, и в то же время абсурдность ситуации была так велика, что смех подступал к самому горлу, мешаясь с яростью. — Прекрати, — прохрипел Феанаро, балансируя на грани между тем, чтобы убить Врага или заржать вместе с ним. Мелькор на мгновение затих, пытаясь вдохнуть, но, вновь взглянув на замершего эльда, снова уткнулся в подушку, сотрясаясь всем телом от новой волны смеховой истерики. Воспоминание о том, как вчера он с серьезным лицом, шатаясь от грибного дурмана, запихивал свои драгоценные Камни в воображаемый «карман», окончательно пробило брешь в защите Феанаро. Он еще пытался удержатся за остатки своего королевского достоинства, но образ Моргота, покорно подставляющего зад под святыни Амана, был слишком чудовищен и комичен одновременно. Первый всхлип вырвался против воли. Феанаро согнулся пополам, прижимая Сильмариллы к животу, и затрясся. А затем из его груди выплеснулся хриплый, судорожный хохот. Это был смех того, кто только что потерял всё, включая рассудок, и нашел это забавным. — В карман... — простонал он, захлебываясь. — Я думал... там карман! Теперь они ржали вдвоем. Под столом Ангбанда могущественнейший из Валар и величайший из эльдар катались среди подушек и объедков, не в силах остановиться. Мелькор, услышав голос Феанаро, заржал еще громче, ударяя кулаком по ковру и едва не задыхаясь. Позор был смыт этим безумным, очищающим потоком истерики; больше не было ни вражды, ни пленения, ни величия — только двое донельзя неадекватных существ, попавших в самую нелепую ситуацию в истории Эа. Феанаро откинул голову назад, чувствуя, как по щекам текут слезы, а косички с креветками нелепо бьют его по плечам. Каждое движение голого Мелькора, пытающегося набрать в легкие воздуха, вызывало у него новый приступ хохота. — Гортхаур... — выдавил Мелькор, тыча пальцем в потолок. — Он же... он же не поверит! Феанаро вытер глаза рукавом пижамы и, едва успокоившись, снова затрясся всем телом, представив лицо Саурона, если бы тот заглянул под стол прямо сейчас.