Вечер триумфа

Ужинать с Хоумлендером кажется нелепой идеей, чем-то таким же неуместным и несолидным, как обоссаться на публике... или струсить и побежать с поля битвы... или признаться тому же Хоумлендеру в отцовских чувствах. Пусть и очень размытой формулировкой, но всё же... День был долгий. Солдатик пиздецки устал. Ему бы скинуть плотно облегающий костюм, зайти под горячий душ, а потом, не вытираясь, завалиться в кровать, принять бутылку старого-доброго Macallan для душевного успокоения и проспать не менее двенадцати часов. По всей видимости, лимит его внезапно прорезавшейся отцовской любви на сегодня ещё не до конца исчерпан. Чем ещё объяснить, что он наспех переодевается в гражданское и, сбрызнув лицо холодной водой, даже не приняв душ, пыльный и уставший после замеса с Бомбсайдом, направляется на ужин по приглашению. Трепаться ведь совсем необязательно. Можно просто прийти, посидеть минут двадцать за одним столом и свалить наконец-то в сторону вожделенного душа и койки. Приосанившись и расправив плечи, Солдатик толкает тяжелые позолоченные двери, ведущие в апартаменты сына. Его здесь явно ждали. Его встречает улыбка Джона и продолговатый стол, уже полностью сервированный ужином. Видеть Хоумлендера в гражданском непривычно. Ещё более странно, что его гражданская одежда один в один совпадает с мягкими толстовской и штанами самого Бенджамина. Полное сходство, ноль отличий, точно такой же светло-серый комплект. - Нравится? - Джон отвечает вслух на его пристальный взгляд, пока Бен садится за стол. - Заказал себе дубликаты твоего выбора гражданской одежды. - Ты... не настолько безнадёжен, как кажешься на первый взгляд. - хмыкает Солдатик. Сразу после озвучивания сомнительной похвалы начинает есть. Ему даже не приходится изображать аппетит. Крупный стейк прожарки медиум оказывается идеален, сочное мясо тает во рту. Его дополняют запечённые овощи в сыром соусе, а прилагающийся к ужину алкоголь, какой-то Glenfiddich 1937 , не Macallan, конечно, но тоже оказывается на удивление неплох. После половины бутылки с ним случается приступ. Перед глазами мелькает одно из похороненных в памяти воспоминаний о том, что творили с ним в плену. И хоть выродки в белых халатах так и не смогли его расчленить, если бы Бена попросили описать пережитое там одним словом, это было бы слово: "агония". Вилка выпадает из его рефлекторно разжавшейся руки, громко бьётся о покрытый камнем пол апартаментов, больше напоминающих залы музея, чем жилище реального человека. Он хватает бутылку трясущейся рукой. Игнорируя бокал, жадно присасывается к горлышку и вспоминает, что сейчас не один, только когда со столом соприкасается дно опустошённой им бутылки. Чёрт. Он выпал из образа. Дал слабину. Дал слабину перед тем, перед кем её показывать совершенно точно нельзя. Всё это видевший Джон поднимается со своего места, приближается к нему, укладывает руки ему на плечи и начинает массировать. Солдатик не знает, как на это реагировать. Ещё утром он бы оттолкнул ублюдка, обругав особенно токсичными словами. Но его вечерняя версия поднесла Джону Vi-1 вместе с сопливыми словами, удобряющими итак огромное эго Хоумлендера. Пока он колеблется, Джон начинает говорить: - Знаешь, я ведь вырос в лаборатории? Ты можешь запросить видео-досье. Я дал тебе доступ. Тогда я был всего лишь ребёнком, слабым, уязвимым, зависимым... - руки Джона так хорошо разминают Бенджамину холку, что вместо "Ты и сейчас такой" с его губ слетает лишь тихий стон облегчения. Тело расслабляется. - С самого рождения надо мной проводились очень жестокие опыты. Меня запирали, оставляли без еды и воды. Со мной неделями не разговаривали в качестве наказания. Тестировали на мне яды и химические реагенты. Запирали в печи. И... я оставался. Позволял с собой это делать. Ведь я был всего лишь ребёнком, не знал ничего другого... и у меня никого не было. Не было родителей... Не было тебя. Об ужасных вещах Джон рассказывает таким спокойным тоном, что голова Солдатика склоняется к груди. С каждой минутой странной ласки тело расслабляется всё больше и больше. Его начинает клонить в сон. Веки тяжелеют. Глаза закрываются. - Твари, что со мной это проделали, заплатили сполна. Я всех их убил, а потом... потом мне показалось мало. Я полетел в Россию и вырезал всех причастных к твоему заточению, о ком у меня только были сведения. Крыс в белых халатах. Заодно тех, кто отдавал приказы... ведь они отняли у меня тебя... папа. * * * * Он ненадолго вырубается , а в себя приходит, стоя под горячими струями воды в душе, полностью обнажённый, опирающийся со спины на другое мощное тело и придерживаемый рукой поперёк груди. - Что за херня?! - Ты отключился. Солдатику кажется, что его накрывает дежавю. То же самое чувство, когда он очнулся на кровати Хоумлендера, увидел криокамеру в его спальне и понял. Всё понял. Понял, что этот мелкий блондинистый пидор с фетишем на родительские фигуры хрен пойми сколько им любовался. Вероятно, облизывал его камеру. Дрочил на него, засыпая. Возможно, даже... - Больной извращенец! Ты меня трахнул?! - От тебя навозом, потом и пылью за милю несло. - неожиданно уверенно отвечает Хоумлендер. - У тебя может супер-нюха нет... я просто решил тебя искупать, прежде чем уложить в кровать. Солдатик выдыхает и откидывает голову ему на плечо. Ладно. Сегодня день Джона. Пусть маленький фетишист порадуется. Один-единственный раз Бенжамин позволит ему себя вымыть. Мочалка вполне прилично скользит по его плечам и груди, не задевая хер, а на Джоне всё ещё есть штаны [в противном случае Солдатик нашёл бы в себе силы вырваться и уже вбивал бы своё отродье в кафель душевой]. Может нюх у него и не супер, но тоже присутствует и очень даже чувствительный. - У тебя, что, гель для душа с отдушкой малинового мороженного? - Малиновой жвачки вообще-то. - Ха! - Что?! Бенджамин не отвечает. Мог бы, конечно, ответить. Сказать, что это для ребёнка-пятилетки, а не для взрослого мужика, которому перевалило за сорок, но ему лень впрягаться в конфликт. Ему не нужно держаться самому. Его поддерживают. Горячая вода и мягкая мочалка приятно ласкают уставшее тело. Так хорошо... Бен на минуту прикрывает глаза... Очевидно, он снова отключился. В себя он приходит уже постели Хоумлендера, чистенький, сухой, укрытый одеялом и какой-то шкурой, которую помнит ещё с первого пробуждения после очередной заморозки. Хоумлендер [к его же счастью] лежит поверх одеяла, одетый в чёрную атласную пижаму. - Как-то меня сморило... - Всё норм, правда. Не переживай. Ты в безопасности. Ха! Хоумлендер и безопасность в одном предложении просто несовместимы, если речи не идёт о её нарушении, но Бен почему-то ему верит. Чутьём чуем, что тот не врёт. - Что за шкура? - интересуется Солдатик. Просто разговор ни о чём, чтобы заполнить тишину. - Искусственный мех. - Бля, что за век... Мех искусственный, жратва искусственная, дурь искусственная, даже бабы и те искусственные... Хоумлендер начинает смеяться, демонстрируя крупные белые клыки. На щеках появляются очаровательные ямочки. Бен на это, наверное, слишком долго пялится... Джон придвигается ближе, обнимает его за плечо. - Зато ты - мой отец, самый настоящий... - сильнейший супер планеты улыбается улыбкой сорванца, задумавшего пакость и добавляет: - ... а ещё настоящий временной реликт. - Да иди ты. - беззлобно бросает Солдатик, прикрывает глаза и чувствует прикосновение горячих губ к своей небритой скуле. Он так уютно устроился, что резко подрываться и бить наглую рожу прямо сейчас чертовски лень. Мало что ли на него вешалось подстилок? Бен никому не отказывал... и для собственного сына не убудет. Он позволяет Хоумлендеру целовать своё лицо.