The Current I Chose

      Этим последним июньским утром я стою на балконе, созерцая Вашингтон с высоты третьего этажа небольшого офиса на Норт-Весте. Город внизу похож на выцветшую открытку или фотографию со старых газетных снимков, которые я люблю просматривать с ностальгией по первым дням своей работы в этом месте.       Прошло уже почти пять лет, как я связал свою жизнь с журналистикой и печатным делом, окружив себя с утра до ночи запахами новой бумаги и чернилами из печатных станков. Если честно, я люблю этот запах. Он напоминает мне, что даже у газетной бумаги есть своя жизнь. Правда, она слишком короткая и суетливая, такая, что может прокрасться в сознание многих и засесть там надолго, а может забыться так же быстро, как будет выпита чашка утреннего кофе, за которым поглощались бесконечные ряды мелких букв, рассыпавшихся из-под прыткого пера какого-нибудь репортера, решившего связать свою жизнь с раскрытием правды, ну или с бесконечным копанием в грязном чужом белье.       Но что-то я отвлекся. Простите. Со мной это бывает.       Так вот, я уже почти пять лет работаю в Washington Post. Да, в той самой газете, которая разоблачает ложь и печатает правду на первых полосах лучше, чем любые уполномоченные следователи, назначенные важными людьми, которые наивно предполагают, что если отвалили им крупную сумму в карманы, то могут до конца дней своих не переживать о собственной неприкосновенности. Но вообще-то у нас тут принято говорить о таких великих достижениях с мрачной гордостью — мол, да, мы те самые парни, которые раскопали Уотергейт и отправили Никсона в отставку.       На дворе тысяча девятьсот семьдесят третий, июнь, и Вашингтон до сих пор не отошел от этого скандала. Все говорят о правде. Все хотят правды. И никто толком не знает, что с ней делать, когда она оказывается у них в руках.       Холодный ветер забирается под воротник моей рубашки, и я засовываю руки в карманы брюк. С такого ракурса проспект расстилается длинной лентой, разрезающей город на две части. И я думаю о том, может ли слово изменить чью-то жизнь – например, как скандальная статья на первой полосе. Я думаю о том, может ли человек стать для другого всей его опорой просто потому, что он будет рядом. Потому что он сказал то, что нужно было услышать. И еще я думаю: когда все это закончится, продолжим ли мы плыть? Или течение окажется слишком сильным?       Я не знаю ответа. Пока не знаю. Но если вы хотите, я расскажу вам, с чего все началось.       Примерно три месяца назад, в апреле, когда Вашингтон еще не был таким холодным, а моя жизнь была простой и понятной – по крайней мере для того меня, который остался в солнечном апрельском дне.       Давайте вернемся туда.       В апреле семьдесят третьего Вашингтон еще не знал, чем закончится для него этот год. Никсон все еще сидел в Белом доме, хотя уже, мягко говоря, пошатывался — пропустивший слишком много ударов и не желающий признавать, что колени подгибаются. Уотергейтское расследование набирало обороты, и каждый новый день приносил все новые и новые вести: показания, слухи, обрывки чьих-то разговоров, которые кто-то предусмотрительно записал на пленку. Washington Post – тогда моя главная гордость – была в эпицентре всех самых важных событий. Мы жили в этом, дышали. Приходили в редакцию и сразу, еще не сняв пальто, спрашивали: «Что нового? Что-то есть?». Интерес был чуть ли не личным; узнавать новые сплетни, нужно признать, интересно всем. Тем более в таких масштабах, когда задействован чуть ли не мельчайший уголок каждого штата.       Я тогда был младшим аналитиком. Звучит не очень престижно, согласен. Но в газете, особенно в такой, как наша, младший аналитик — это вам не просто мальчик, который бегает за кофе для старших редакторов. Ну, то есть я и это иногда делал тоже. Но вообще-то моя работа заключалась в другом: я очень любил копаться. Я сидел в архивах, обзванивал источники, сводил воедино финансовые отчеты и банковские выписки, ища в них закономерности. Если журналиста можно сравнить с охотником, то аналитик — скорее собака-ищейка. Мы идем по следу первыми, и когда находим что-то стоящее, то несем это редактору, и дальше уже начинается настоящая журналистская деятельность.       В редакции меня любили. Не хочу звучать самодовольно, но это правда. Когда тебе двадцать четыре, ты молод, энергичен и не боишься засиживаться до полуночи над грудой счетов какой-нибудь подставной фирмы, коллеги начинают относиться к тебе с теплотой. Меня все называли «лучом света в нашем тусклом офисе», а кто-то — «малыш Чон», хотя я давно перерос это прозвище. Бывало, шутили, что я улыбаюсь даже тогда, когда читаю некрологи. Это неправда. Но я действительно старался быть тем самым лучиком света. Знаете, бывают в коллективе такие личности, которые заводят всех своей энергией, с которыми легче переживать дедлайны и ночные смены. Я был таким, хотя сам не знаю почему. Может, потому что тогда еще не успел окончательно разочароваться в людях.       Атмосфера в редакции Post в те месяцы действительно была особенной. Представьте: огромный опен-спейс, заставленный столами, на которых громоздятся кипы бумаг, пепельницы, кружки и пишущие машинки, стучащие без остановки. Телефоны вечно трезвонят, кто-то слишком громко пререкается и спорит, кто-то уже спит, уронив голову на скрещенные руки. Это был хаос. Прекрасный и живой, и я его обожал.       Страна в те дни жила в странном состоянии — Уотергейт расколол Америку. Половина людей верила Post, половина считала нас смутьянами и врагами государства. Помню, как однажды к нашему зданию пришел человек с плакатом: «Покайтесь за свою ложь, отроки дьявола». Он стоял там несколько часов, пока не начался дождь. Кто-то из наших вышел тогда и дал ему зонт. Я не шучу. Именно это было в духе Post: мы не боялись критики, мы с ней были на «ты».       Я был частью этой машины. Да, маленьким винтиком, но даже винтик знает, что если он остановится, то весь механизм даст сбой. Поэтому я работал много, не покладая рук. Иногда мне казалось, что я забываю, как выглядит дневной свет. Я уходил из редакции еще затемно и возвращался уже после заката. Но мне нравилось — у меня была работа, которую я любил, и я был хорош в ней.       В то утро все началось как обычно. Я пришел в редакцию к семи, на моем столе уже лежала записка от главного редактора: «Зайди ко мне. Срочно». Я помню, как посмотрел на эту бумажку и подумал: «Ну все. Либо повышение, либо меня уволят за то, что я вчера пролил кофе на архивные документы». Спойлер: это не было увольнением, хотя за документы мне все равно долго приходилось извиняться.       Кабинет главного редактора — мистера Донована — находится в дальнем конце редакции, за стеклянной дверью. Он говорит, что не хочет отгораживаться от своих сотрудников, но на самом деле он просто любит быть в курсе всего, что происходит в офисе, бдит из последних сил, так сказать. Донован — человек старой закалки. Ему под шестьдесят, он носит подтяжки, курит трубку и говорит так, будто считает, что каждое его слово должно быть высечено на мраморной плите. Однако он всегда справедлив со всеми сотрудниками, поэтому у нас его любят.       И вот сейчас, когда я захожу к нему в кабинет, застаю его стоящим у окна и задумчиво смотрящим на улицу.       — Здравствуйте, мистер Чон. Присаживайтесь, — он взглянул на меня, стоя в пол оборота и легко махнув на уже довольно много поведавшее кресло. Мою пятую точку, надо признать, тоже.       Я сажусь. Донован поворачивается ко мне, и я сразу понимаю: разговор будет серьезным. У него есть особое выражение лица, когда брови сдвинуты, губы поджаты, — оно означает, что начальник сейчас скажет что-то, что действительно имеет серьезное значение даже для него.       — Как ты знаешь, Чонгук, страна сейчас не в лучшей форме, — начинает он издалека. — Никсон трещит по швам. Уотергейт — это только верхушка айсберга. Под ней есть целая сеть людей, которые привыкли решать вопросы обманом, через теневые счета, подставные фирмы и конверты с наличными. Мы уже доказали, что Комитет по переизбранию президента был замешан в незаконном финансировании, но это далеко не все, — он делает паузу, достает из ящика стола папку и кладет передо мной. — У нас появился инсайдер, который, к сожалению, пожелал остаться анонимным. Он утверждает, что один из ключевых людей в предвыборном штабе Никсона — я пока не буду называть тебе его имя — организовал масштабную схему по отмыву денег. Деньги шли от теневых спонсоров, проходили через цепочку подставных компаний и попадали в предвыборный фонд как мелкие пожертвования от частных лиц. Ты понимаешь, что это значит?       Я киваю. Действительно, если это правда, то предвыборная кампания действующего президента была профинансирована грязными деньгами. Это огромный скандал.       — Инсайдер дал нам кое-какие зацепки, — продолжает Донован. — Но их нужно проверить. Нужно найти документы, свидетелей, банковские проводки — все, что может подтвердить или опровергнуть его слова. Я хочу, чтобы этим занялся ты. — Пауза. Я моргаю, не совсем доверяя своим ушам.       — Я? Один? Без журналистов? — Это действительно было неожиданное предложение.       — Пока да. Просто начни; если найдешь что-то стоящее, то мы подключим кого-нибудь из репортеров. Но сначала я хочу, чтобы ты просто посмотрел — у тебя нюх на такие вещи, Чонгук. Ты умеешь находить то, что другие пропускают мимо глаз. — Он протягивает мне папку. — Будь осторожен, — добавляет Донован уже тише. — Люди, с которыми мы имеем дело, не любят, когда в их делах копаются. Не геройствуй, просто делай свою работу. Если сможешь найти того, кто за этим стоит, Washington Post получит свою минуту славы. Было бы неплохо, если бы мы, благодаря тебе, конечно, в первую очередь, смогли раскрыть людям правду. Или хотя бы ее часть.

***

      Выходя из кабинета, я чувствую яркие, давно забытые чувства — я очень рад тому, что для меня наконец нашлась интересная задачка — предвкушение, азарт, страх — все сразу. И еще что-то, чему я тогда не мог подобрать названия. Теперь я знаю: возможно, это было предчувствие, но это сейчас я такой умный. А тогда, в апреле, я просто вышел в холл, прижимая к груди выданные мне материалы, с ними мне предстояло провести первую долгую ночь.       Так начинается мое расследование. И так начинается эта история. Если бы вы спросили меня тогда, чем я живу, кроме работы, я бы, наверное, растерялся. Потому что, честно говоря, для себя я живу не так уж и много. Моя жизнь проста: все на своих местах, ничего лишнего, что мешало бы сосредоточиться на карьерном росте, о котором я так грежу. Я снимаю небольшую квартиру в двух остановках метро от редакции. Не скажу, что это прямо хоромы. Простая гостиная, совмещенная с кухней, спальня, ванная и балкон, на который я выхожу покурить, когда думается особенно тяжело. Из мебели — диван, доставшийся от предыдущих жильцов, книжный стеллаж, забитый под завязку различными книгами, оставшимися мне от отца, и письменный стол, который я гордо называю рабочим кабинетом, хотя на самом деле это просто угол у окна, где мне приятно работать.       А еще у меня есть Мейбл — моя любимая кошка. Серая, очень пушистая, с характером старой актрисы, которая давно ушла на пенсию, но все еще требует к себе королевского внимания. Я подобрал ее два года назад возле офиса — она сидела на крыльце, мокрая после проливного дождя, и смотрела на меня так, будто это я был виноват в том, что небо в тот день решило знатно прохудиться. С тех пор мы живем вместе. Мейбл — моя единственная соседка, моя молчаливая слушательница и единственное существо, которое имеет право будить меня в пять утра, тыкаясь носиком в щеку. Я ее обожаю.       Вечерами, возвращаясь из редакции, я кормлю ее, а только потом уже варю себе ужин — чаще всего макароны с чем-нибудь, что найдется в холодильнике. Как и сегодня. Я достал папку, которую дал мне Донован, и начал выписывать все, что кажется мне полезным: имена, даты, номера счетов, банковские выписки. Я разложил все эти бумаги перед собой, как пасьянс, пытаясь понять, какая карта ляжет следующей.       Мейбл сидит рядом, на подоконнике, и смотрит на меня с выражением глубочайшего осуждения уже далеко не первый час. Мол, ты опять притащил свою эту работу домой, Чонгук. Ты вообще помнишь, что людям положено спать? Я-то помню, но сон сейчас — роскошь, которую я не могу себе позволить.       Несмотря на мои высокие ожидания, первые дни расследования не принесли ничего. Вообще ничего. Я перерыл все доступные архивы, обзвонил несколько десятков источников, проверил каждую зацепку, которую дал инсайдер, — и везде был тупик. Люди, с которыми я пытался говорить, либо бросали трубку, услышав мое имя, либо вежливо отвечали, что ничего не знают, и также вешали трубку. Разницы, если честно, не было никакой. Сейчас я чувствую себя идиотом. Ну, опять же, скорее ищейкой, которая потеряла след и теперь бегает по кругу, кусая собственный хвост.       — Ничего, — говорил я Мейбл на пятый день, сидя на полу посреди спальни и обложившись все теми же листами. — Абсолютно ничего. Я провалю это дело, меня уволят, и мы пойдем жить под мост. — Я сильно преувеличивал, меня бы никто не уволил, думаю, что во мне бы не разочаровались даже немного. Такое бывает — иногда люди дают ложные показания, тем более в газету, которая не может вычислить их личности. Мейбл зевнула. Ее это не впечатлило.       На шестой день мне повезло, вечером вторника, я наткнулся на кое-что. Это была банковская выписка — одна из сотен тех, которые я просматривал, как был убежден, по несколько раз каждую. Перевод на небольшую фирму с ничего не говорящим названием. Фирма была зарегистрирована в Делавэре — типичная пустышка, каких тысячи, но что-то в этом переводе меня зацепило. На сумму в четыре тысячи долларов, получатель — фирма «Каледонские консультации», зарегистрированная также в Делавэре. Я уже видел десятки похожих и ни разу не останавливался дольше чем на минуту. Но сейчас что-то заставляет меня замереть. Я перечитываю название три раза, потом тянусь к другой папке с выписками из предвыборного фонда. И нахожу то, что заставляет мое сердце екнуть. Та же фирма — «Каледонские консультации». Она числится среди жертвователей предвыборной кампании президента. Мелкое пожертвование — три тысячи долларов, сделанное примерно в то же время, что и тот перевод. Совпадение? Возможно. Но я не верю в совпадения. Я верю в закономерности.       Я поднимаюсь с пола так резко, что Мейбл, тихо спавшая возле меня, подскакивает и возмущенно мяукает.       — Прости, милая, — рассеянно говорю я, уже нашаривая на столе карандаш. — Кажется, я что-то нашел.       Остаток ночи я провожу, выписывая в блокнот все, что мне известно. «Каледонские консультации» получают деньги от лица, связанного с предвыборным штабом. Затем те же деньги или их часть возвращаются в фонд как мелкое пожертвование. Это называется «дроблением вкладов» — разделение крупных сумм на мелкие, чтобы не привлекать внимания. Схема стара как мир, но от этого не менее эффективная. Если я прав, то где-то в этой цепочке сидит человек или группа таких людей, которые ее запускают. Те, кто зарегистрировал фирму, открыл счета и смог организовать схему мошеннических переводов. И если я найду его... Насколько это серьезно? Сколько людей, в случае обнаружения правды, сядут после моей статьи? Азарт вновь охватил меня, хотелось довести это дело до конца и добиться правды, а там — кто знает, сколько повышений оно мне принесет, как и признание от более известных журналистов.       Утром я иду к Доновану. Точнее, практически влетаю в его кабинет, даже не постучавшись. Он поднимает на меня глаза от какой-то бумаги и выглядит сейчас скорее удивленно, чем озадаченно. Мой помятый вид, весьма заметные круги под глазами и руки, которые напряженно сжимают поясную сумку, могут, наверное, и вовсе его испугать.       — Чонгук? Что-то случилось? — начальник начинает выглядеть обеспокоенно, вставая из кресла и подходя ко мне.       — У меня есть кое-что, — судорожно выдохнул я, не пряча свое возбуждение в предвкушении от того, что сейчас могу предоставить его глазам результаты своей ночной работы.       Я кладу блокнот перед ним на стол и начинаю объяснять. Про «консультации», переводы, пожертвования… Про то, как эти две вещи соединяются в одну, отчетливо прослеживаемую линию. Донован слушает молча, переводя взгляд с моих записей на мое лицо и обратно. Когда я заканчиваю, он медленно присаживается, откидываясь на спинку кресла, и выдыхает облако табачного дыма.       — Значит, «Каледонские консультации», — говорит он, будто пробуя эти слова на вкус. — Ты уверен, что это не случайность?       — Нет, — честно отвечаю я. — Я пока ни в чем не уверен. Но это первая зацепка за почти неделю, и она выглядит стоящей. Если я смогу выяснить, кто стоит за этой фирмой, кто зарегистрировал ее и кто управляет счетами, — мы получим связующее звено между теневыми деньгами и предвыборным штабом.       Донован кивает. Достает трубку изо рта, кладет ее на край пепельницы и подается вперед, опираясь локтями на стол.       — Хорошо. Честно сказать, я предполагал, что действительно всплывет что-то подобное. Эти слухи в наших кругах ходили последние пару месяцев. Я был бы рад доверить это дело тебе. Скажи, что тебе нужно? Я подумаю, как тебе это организовать.       После еще нескольких небольших согласований я начинаю перечислять: мне нужен доступ к реестру компаний штата Делавэр — нужно узнать, кто числится учредителем «Каледонских консультаций» хотя бы на бумагах; мне нужна информация о банковских счетах этой фирмы — какие банки, какие транзакции; мне нужны контакты людей, которые работали в бухгалтерии предвыборного штаба за последние избирательные сроки, и, если получится, мне нужен доступ к налоговым отчетам некоторых юридических лиц за прошлый год.       Донован кивает снова, уже более решительно.       — Реестр я пробью через нашего юриста, это займет пару дней. По банкам — у меня есть знакомый в ФРС, он может помочь неофициально, но ты должен быть готов, что придется ждать. Бухгалтерия — это сложнее. Эти люди напуганы сейчас больше других, они не говорят с прессой. Но у меня есть один контакт, бывший сотрудник штаба, который ушел оттуда со скандалом. Возможно, он согласится на разговор. Я дам тебе его номер. — Он делает паузу и смотрит на меня поверх очков.       — И, Чонгук. Я уже говорил тебе это, но повторю еще раз: будь осторожен. Как только ты начнешь задавать вопросы о банковских счетах, люди, стоящие за этой схемой, узнают об этом. Они не любят, когда кто-то лезет в их финансовые дела. Ты понимаешь, о чем я.       Я понимаю. За последние пару лет несколько журналистов, копавших под администрацию, попали в неприятности. У одного сожгли машину, другому угрожали так, что ему пришлось уехать из города. Я, признаться, не герой, не хочу, чтобы моя кошка снова осталась одна. Но и остановиться сейчас я тоже не могу — личный интерес уже пустил корни, и выкорчевывать их не имеет смысла.       — Я буду осторожен, — говорю я.       Через пару минут Донован протягивает мне несколько листов, исписанных от руки.       — Здесь все, что я знаю. Контакт из бухгалтерии, телефон моего знакомого из ФРС и несколько имен, которые могут быть связаны с «Каледонскими консультациями». Начни с этого. И докладывай мне каждый вечер. Я хочу знать о каждом твоем шаге.       Я беру листы и выхожу из кабинета. Голова кружится — то ли от недосыпа, то ли от выброса адреналина. У меня есть след, и сейчас я собираюсь идти по нему до конца.

***

      Следующие две недели превращаются в марафон, хотя скорее в испытание на выносливость. Я просыпаюсь около шести, завариваю кофе, кормлю Мейбл и еду в редакцию. Там сажусь за телефон и начинаю обзванивать людей. Я звоню в банки, в регистрационные палаты, в архивы. В перерывах пишу письма с просьбами предоставить информацию. Я узнаю, что «консультации» — лишь одно звено в целой цепочке из пяти, а может, и более подставных фирм, зарегистрированных на разные имена, но связанных с одним банком. Цепочка ведет в предвыборный штаб, но каждый раз, когда мне кажется, что я вот-вот нашел ее правильное звено, — нить расследования обрывается. Все новые имена всплывают в документах.       Кажется, я имею дело с действительно очень опытными профессионалами. Кто-то, кто знает, как прятать концы, и явно предусмотрел все. Вечерами я возвращаюсь домой выжатый как лимон. Мейбл встречает меня у порога и трется о ноги, а я стою в прихожей минуту-другую, глядя в стену и пытаясь перезагрузить мозг. Потом быстро ем и снова сажусь за бумаги. Иногда я засыпаю прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки, и Мейбл будит меня, прося выпустить ее на балкон.       На вторую неделю я наконец получаю прорыв. Знакомый Донована из ФРС пересылает мне копию банковской выписки, в которой мелькает название еще одной фирмы, связанной с «консультациями». А главное — в документе указан номер счета, на который ушли деньги. Номер зарегистрирован не на фирму, это частное лицо.       — Вот оно, — шепчу я, глядя на строчку с номером. — Вот ты где. Мозг изголодался даже по такой небольшой радости от находки. Теперь мне нужно только имя, и, возможно, я выйду на тех, кто мне нужен, значительно быстрее, чем рассчитывал. И я знаю, где искать.       На следующий день я иду к Доновану с отчетом. Он слушает меня внимательно, кивает на каждое мое слово, а когда я заканчиваю, долго хмурится и молчит.       — Частное лицо, — говорит он наконец. — Это серьезно. Это значит, что кто-то лично принимал деньги. Не через фирму и не через посредника. Ты понимаешь, что это значит для расследования?       — Понимаю. Если я найду это имя, у нас будут те, кто может прятаться за подставной компанией.       — Хорошо. Тогда действуй. Я уже полностью доверяю тебе, — он ободряюще улыбнулся, прежде чем выпроводить меня из кабинета.

***

      Проходит почти три недели с того дня, как Донован поручил мне это дело. Три недели бессонных ночей, головной боли и бесконечных звонков. Я нахожу все новые документы, подтверждающие найденную схему, информация начинает складываться в единую картину. Речь идет о коррупции на высшем уровне, и я, кажется, вот-вот поймаю тех, кто за ней стоит.       В тот день я выхожу из редакции в приподнятом настроении, какого не было уже давно. Вечер теплый, лучи солнца светят на молодую листву, которая украшает деревья вдоль улиц обычно более мрачного Вашингтона. Я иду вдоль уличных киосков и улыбаюсь, даже не замечая этого, и думаю только об одном: завтра я позвоню в банк и запрошу имя владельца того самого личного счета. А потом… посмотрим. Я верю в свою удачу.       Я решаю позвонить маме. Не знаю, почему именно сейчас. Может быть, потому что хорошее настроение требует, чтобы им с кем-то поделились. А может, просто соскучился. Из-за бесконечной занятости у меня редко получается созваниваться с ней, и я очень корю себя за это. Моя мама вернулась в Купвилл, расположенный на острове Уидби. Известен своей природой и выходом к Саратогскому проливу. после смерти отца несколько лет назад. Она очень любит это место, там она выросла и провела молодость. А сейчас решила перебраться поближе к природе и тихим водоемам – на северной стороне этого небольшого городка находится Пенн-Коув — вход в Саратогский пролив. Я поддержал ее в этом, хотя одному жить в гигантском по мере с Купвиллом Вашингтоне немного одиноко.       Я захожу в телефонную будку на углу соседнего дома, достаю из кармана мелочь, набирая номер. Гудки тянутся долго, мама не берет трубку. Я жду еще немного, прижимая трубку плечом к уху и глядя сквозь стекло на прохожих, которые спешат по своим вечерним делам. Никто не отвечает. Скорее всего, мама еще не дома или у нее есть дела, все-таки я беспокоюсь, когда подолгу не разговариваю с ней.       Я вешаю трубку и выхожу из будки, чувствуя себя немного глупо. Стою, засунув руки в карманы, и думаю: может, перезвонить попозже? Или просто пойти домой, к Мейбл, которая уже, наверное, заждалась.       — Простите, вы не подскажете, который час? – голос раздается откуда-то справа, меня резко выкидывает из собственных мыслей, я поворачиваю голову и замираю. Рядом со мной стоит мужчина. Высокий, чуть старше меня — на вид около тридцати, может, плюс-минус. Темные уложенные пряди обрамляют лицо с открытым лбом, ровной, даже слишком, линией роста волос. Такие же темные брови придают взгляду глубины и выразительности, глаза черные, в них будто совсем не видно зрачков, они цепляют к себе, в них хочется утонуть… Незнакомец одет в серое пальто, под которым виден воротник черной водолазки с не слишком высоким горлом. В его руке небольшой кожаный портфель, какие носят люди из офисов. И весь его образ в эту минуту буквально вывел меня из строя. Признаюсь, я никогда не оцениваю людей по внешности или одежде, не люблю давать свою оценку вот так – основываясь на первом впечатлении, но этот молодой человек, я думаю, никто бы не стал сейчас со мной спорить, казался чертовски красивым. Я не сразу понимаю, что открыто пялюсь. Просто он действительно очень красив. До неловкости.       — Простите? — переспрашивает он, и уголок его таких же красивых, идеальных губ чуть приподнимается. — Часы. Мои барахлят.       Я моргаю несколько раз, приходя в себя. Смотрю на свои наручные часы — старенькие, еще отцовские, но главное, что ходят точно.       — Без четверти семь, — я поспешно отвечаю, мой голос звучит немного хрипло. Приходится откашляться, это заставляет меня чувствовать себя еще глупее.       — Благодарю, — отвечает мужчина и улыбается мне чуть шире. Потом кивает на телефонную будку у меня за спиной: — Не дозвонились?       — Не ответили, — пожимаю плечами я. — Мама… наверное, вышла куда-то. — Я сам не знаю, зачем говорю об этом совершенно незнакомому человеку, но я растерялся сейчас настолько, что выдал бы ему любую военную тайну, если бы она у меня имелась, конечно.       — Мама — это важно, — говорит он серьезно, а я замечаю, как в его глазах пляшут искорки. — Я тоже хотел позвонить своей бабушке, стараюсь звонить почаще. Правда, она живет не здесь, так что получается реже, чем хотелось бы.       — А вы не отсюда? — спрашиваю я просто из вежливости. На самом деле мне просто хочется, чтобы он продолжал говорить. У него голос с легкой хрипотцой, обволакивающий, и слушать его приятно. Я редко встречаю людей с таким голосом, несмотря на работу.       — Из Виргинии, — отвечает он. — Но сейчас в Вашингтоне по работе. А вы, судя по всему, местный?       — Можно сказать и так. Работаю здесь уже пять лет. В газете.       — О! — его красивые брови чуть приподнимаются. — Журналист? Или берете интервью? Интересно.       — Аналитик, — поправляю я, сам не зная зачем, может быть дело в том, что в его тоне есть что-то, что не вызывает желания закрыться. — Не совсем журналист, но сфера одна.       — Звучит очень презентабельно, — говорит он и снова улыбается. — А я вот в театре работаю. Режиссер.       — Серьезно? — настала моя очередь удивляться.       — Вполне. Ах, я не представился, хоть мы и разговариваем всего несколько минут, с моей стороны получается уже как-то невежливо. Я Ким Тэхен, — он протягивает мне руку.       — Чон Чонгук, — я пожимаю ее. Ладонь у него теплая и рукопожатие крепкое.       — Чон Чонгук, — повторяет он за мной, я не сразу нахожу, что ответить, и между нами повисает короткая пауза. Он не спешит ее заполнять, и я не спешу. Просто стоим рядом, как два незнакомца, которым некуда торопиться. Это неожиданно. Я присматриваюсь к нему внимательнее — есть в нем что-то действительно творческое, неуловимое. Может быть, то, как он смотрит — внимательно, но без оценивающего прищура. Или общая аура, которая чувствуется вокруг человека. Хочется сказать, что он вправду выделяется среди других чем-то таким, что нельзя заметить с первого взгляда.       — Никогда не встречал режиссеров, — говорю я.       — Ну вот, теперь встречаете, — отвечает он с усмешкой. — Но не буду вас задерживать, — он отпускает руку, и я только в этот момент понимаю, что все это время мы стояли, держась друг за друга. — Приятно было познакомиться, Чон Чонгук.       — Взаимно, — слегка кивнув на прощание, отвечаю я.       Он тоже кивает и уходит, не оглядываясь. А я остаюсь стоять у будки, провожая его взглядом. Потом засовываю руки глубже в карманы и иду домой. Вечер сегодня какой-то... приятный. Сам не знаю почему.

***

      Следующие несколько дней работы также ничего не приносят. Я звоню в банк, меня вежливо просят подождать. Я звоню еще раз — там просят подождать еще. Я отправляю запрос в реестр компаний Делавэра — и оттуда тишина. Контакт из бухгалтерии предвыборного штаба, который дал мне Донован, соглашается на встречу, но в последний момент отменяет ее, сославшись на срочные дела. Но когда я перезваниваю, он не берет трубку. Все это похоже на то, как если бы я пытался пробить стену лбом: бессмысленно и требует много сил, потраченных впустую.       В пятницу утром я просыпаюсь с ощущением, что весь мой энтузиазм куда-то испарился. За окном моросит мелкий, противный дождь, Мейбл сидит на подоконнике, грустно уставившись в чуть приоткрытое окно. Я кормлю ее, а сам, не поев с утра, одеваюсь и выхожу из дома, но до редакции не доезжаю. Выхожу на остановку раньше, решая зайти в небольшую кофейню на углу, где обычно покупаю зерновой кофе на выходные, и сажусь за столик у окна. Заказываю эспрессо и десерт, хотя есть так и не хочется. В кофейне тепло и тихо. Кроме меня, только пара посетителей: молодая женщина с книгой и пожилой мужчина со свежей газетой; я чуть усмехнулся, заметив заголовок Washington Post.       Я сижу, обхватив чашку ладонями, и думаю. О том, что мой след, возможно, в очередной раз уводит в никуда, что Донован, наверное, уже начинает сомневаться в моем успехе, что надо бы опять позвонить маме — она так и не ответила в прошлый раз, и я до сих пор чувствую укол совести. Так хотелось сейчас услышать ее голос, он для меня самый родной и приятный из всех. И тут я вспоминаю про того красивого незнакомца у телефонной будки — Ким Тэхена — у него тоже очень приятный голос, а улыбался он так, что у меня на пару секунд вылетели из головы все мысли о работе. Интересно, он правда режиссер? Или просто придумал себе красивую легенду для случайного разговора? С него бы сталось.       Дверной колокольчик звякает. Я поднимаю глаза и замираю. Такого совпадения сейчас просто не могло случиться. В кофейню заходит Ким Тэхен собственной персоной. На нем то же серое элегантное пальто, под которым виднеется строгая рубашка. Сегодня он без портфеля, вместо него в руке сложенный зонт, с которого стекают капли дождя. Он отряхивает его у входа, поднимает взгляд и замечает меня. Его глаза расширяются ровно на то мгновение, которое требуется, чтобы узнать человека. А потом он улыбается — я бы даже выразился, что с какой-то мальчишеской улыбкой, которая совершенно не вяжется с его сдержанным образом.       — Чон Чонгук! — говорит он, подходя к моему столику. — Вот это встреча.       — Ким Тэхен, — отвечаю я, и мой голос звучит чуть более удивленно, чем хотелось бы. — Вы... здесь какими судьбами?       — Репетицию отменили, — он пожимает плечами и без приглашения садится напротив. — Актриса, которая играет главную роль, заболела, пришлось отпустить всех пораньше. Решил зайти выпить кофе — и вдруг ты. — Он делает короткую паузу и смотрит на меня с интересом, разглядывая. — Знаешь, это похоже на судьбу. Случайно встретиться два раза за неделю в городе с населением почти в полмиллиона?       Я усмехаюсь против воли. Что-то в его манере — легкой и чуть игривой, но при этом не нахальной — заставляет меня расслабиться. Может быть, дело в том, как он смотрит — с искренним интересом. Или в том, что он появился именно в тот момент, когда я сижу тут, раскисший и разочарованный, и мне просто необходимо с кем-то поговорить, с кем-то, не имеющим отношения к газете и моему расследованию.       — Ну, если это судьба, значит, у нее хороший вкус на кофейни, — говорю я и делаю глоток уже остывшего напитка.       — У судьбы вообще отличный вкус, — отвечает Тэхен. Эта фраза звучит так, будто в нее могли заложить второй смысл. Меня это забавляет.       Подходит официантка. Тэхен заказывает себе черный кофе и, бросив взгляд на мой нетронутый десерт, добавляет к своему заказу такой же. Когда она уходит, он откидывается на спинку узорного стула и продолжает смотреть на меня своими темными глубокими глазами.       — У тебя усталый вид, — говорит он наконец. — Трудная неделя?       — Можно и так сказать, — я чуть наклоняю голову вбок, как бы говоря: «Всякое бывает». — Работа. Бывают такие дни... У тебя наверняка тоже так.       — Да, мне это знакомо, — он утвердительно кивает. — В театре то же самое. Иногда репетируешь одну сцену пять часов подряд, а она все равно не идет. И ты думаешь: «Может, я просто бездарь, и все это пора заканчивать?» Но знаешь, потом обязательно что-то щелкнет, и у тебя получится то, что не получалось долгое время.       — И часто у тебя так щелкает? — спрашиваю я, не в силах сдержать улыбки.       — Не так часто, как хотелось бы, — отвечает он, излучая позитив даже интонацией. — Но без трудностей, знаешь, жить было бы скучно.       Я соглашаюсь и делаю еще глоток. Его присутствие действует на меня странно успокаивающе. Может быть, дело в том же голосе, или мы просто схожие по темпераменту люди, которые легко могут дополнить друг друга в разговоре. Официантка приносит его заказ. Он благодарит ее с такой теплотой, что она краснеет, отходя от столика. «Удивительно потрясающий человек», — думаю я.       — Знаешь, — говорит он, отламывая кусочек от пирожного, — я тут подумал. Ты выглядишь так, будто тебе просто необходимо отвлечься. Хотя бы на вечер.       Я поднимаю бровь. Сердце начинает стучать быстрее; я и сам не знаю почему, обычно я не реагирую на людей подобным образом. Неужели он предложит встретиться с ним еще раз?       — Ты всегда такой проницательный?       — По пятницам особенно, — он подмигивает. — Но вообще я серьезно. У нас в понедельник премьера. «Стеклянный зверинец». Я, честно говоря, немного нервничаю — это моя первая большая постановка в этом театре, и хочется, чтобы все прошло хорошо. Тем более ее автор — Теннесси Уильямс, а я его большой фанат. Было бы здорово, если бы кто-то... ну, кто-то не из театрального круга пришел и посмотрел свежим взглядом. Понимаешь? — Его лицо сейчас совершенно серьезно; кажется, для него это действительно очень важно. У меня нет планов на понедельник. У меня вообще нет планов ни на что, кроме расследования, которое застряло на мертвой точке. Один вечер вне работы — это именно то, что мне сейчас нужно. Поможет мне перезагрузить голову и посмотреть на дело свежим взглядом.       — Во сколько? — спрашиваю я.       — В семь, — говорит Тэхен, и его улыбка возвращается, только теперь она похожа на благодарную, и от того, что я вижу, как он рад, мне самому становится приятно. — Театр «Lantern», на М-стрит. Это зал в небольшом переулке, но там очень уютно. Я оставлю для тебя пригласительный на входе.       — Я приду, — говорю и сам удивляюсь тому, как легко это выходит. — Давно не был в театре. И, честно говоря, мне действительно нужно отвлечься.       — Вот и отлично, — Тэхен допивает остатки в кружке одним глотком. — Тогда до понедельника.       Мы прощаемся. Он встает, берет зонт и, уже направляясь к выходу, оборачивается через плечо, подняв ладонь; я тоже машу ему вслед. Тэхен уходит, а я еще несколько минут сижу над недоеденным десертом и чувствую, как уголки губ сами ползут вверх.       Интересно, говорит ли это о чем-то, если ты ждешь понедельника больше, чем выходных? Наверное, говорит. Но я пока не готов себе в этом признаться.

***

      Понедельник наступает быстрее, чем я ожидал. Может, потому что выходные я провел в каком-то странном полузабытье: только перебирал бумаги, играл с Мейбл, перечитывал старые выпуски Post и ловил себя на том, что смотрю не в газету, а куда-то сквозь нее. Мыслями я был в другом месте.       В понедельник вечером я стою перед зеркалом дольше обычного. Перебираю рубашки — белую, голубую, снова белую. Останавливаюсь на темно-синей, которую почти не ношу: она слишком нарядная для работы, но для театра, кажется, в самый раз. Мейбл сидит на кровати и наблюдает за моими метаниями с выражением глубочайшего недоумения. Обычно я не придаю сильного значения своему внешнему виду, но один раз, тем более по такому случаю — новый знакомый лично пригласил посмотреть его постановку, — можно было бы и постараться выглядеть более солидно.       — Не смотри на меня так, — говорю я ей. — Ты же сама хотела, чтобы я чаще выходил из дома. — Мейбл зевает. Ее не убеждают мои оправдания. Вам, наверное, непривычно, что я общаюсь с кошкой как с человеком, но не подумайте, я не сошел с ума. Просто у меня совсем нет друзей, и знакомых тоже немного, кроме коллег, а Мейбл — очень умная кошка; она и впрямь умеет так хорошо выражать всю гамму эмоций на своем кошачьем лице, так что ей никакие слова и не нужны.       Спустя несколько часов я уже подхожу к назначенному месту. Театр «Lantern» оказывается именно тем, что обещал Тэхен: здание в кирпичном переулке между булочной и антикварной лавкой. Позолоченные буквы на вывеске красиво контрастируют с ажурным металлическим фасадом. Я подхожу к дверям за десять минут до начала и чувствую себя немного неловко: я здесь никого не знаю, я вообще не помню, когда в последний раз был в подобном месте, и пригласительный на мое имя, который мне вручает капельдинерша — милая женщина в очках и красном бархатном платье, — кажется мне чем-то вроде пропуска в чужую жизнь.       Зал действительно уютный, кресла обиты темно-бордовым бархатом, свет уже приглушен. Я нахожу свое место — в третьем ряду, прямо по центру, — и сажусь, чувствуя волнение и, конечно же, предвкушение. Я не знаю, чего жду больше: спектакля или того момента, когда снова увижу Тэхена. Но спектакль я, без сомнения, хотел посмотреть в не меньшей степени.       Ким Тэхен появляется перед самым началом. Выходит из-за кулис, одетый в темные брюки и черную рубашку с закатанными до локтей рукавами; волосы чуть взъерошены, я подмечаю, что его вид очень колоритен. Вот как он выглядит, когда погружен в работу. Мне хочется его поддержать и крикнуть что-нибудь ободряющее, но я сдерживаюсь. Видно, что он нервничает. Встает перед занавесом и говорит короткое вступительное слово: благодарит зрителей за то, что пришли, обещает, что актеры сегодня постараются сыграть особенно хорошо. Когда он заканчивает и уходит, наши взгляды на секунду встречаются. Он замечает меня в зале, я вижу это по тому, как чуть приподнимаются уголки его губ, — но не подает виду. Но этого достаточно, чтобы мое сердце пропустило удар.       Спектакль начинается. Я читал «Стеклянный зверинец» когда-то давно, еще в колледже, но сейчас, глядя на сцену, я вижу эту историю иначе — глубже, я бы сказал. Может быть, потому что стал старше. Актеры вправду очень стараются. Девушка в роли Лоры — хрупкая, в легком голубом наряде, с аккуратной прической, похожа на ангела. Парень в роли Джима одет в точности по моде тридцатых, когда и происходило действие пьесы. Я смотрю по сторонам, пытаясь угадать, где сейчас Тэхен. За кулисами? В технической будке? А может, стоит в тени у стены и наблюдает за своим творением? Я погружаюсь в сюжет, размышляя о том, сколько же в реальности работы было проделано, чтобы увлечь зрителя на эти даже слишком короткие час с лишним, по прошествию которых зал взрывается аплодисментами, актеры выходят на сцену, кланяясь; на их лицах видны искренние счастливые улыбки.       Люди из зала расходятся не сразу. Кто-то задерживается в фойе, обсуждая увиденное. Я тоже не тороплюсь. Стою у стены, разглядываю фотографии с прошлых постановок, развешанные в рамках, и жду, сам не знаю чего.       — Ну как? — голос раздается сбоку. Тэхен появляется из дверного проема, все так же великолепно выглядящий, но я замечаю пару новых складок на черной ткани — видно, что он не сидел на месте. Он выглядит уставшим, но довольным.       — Это было... — я делаю паузу, подбирая слова. — Интересно. Очень живо. Мне понравилось. Прости, — я замялся, — не умею подбирать красивые слова.       — Спасибо, — он улыбнулся; хотелось думать, что мои слова ему в самом деле приятны.       — Я не разбираюсь в театре, — честно признаюсь я. — Но я просидел два с половиной часа и ни разу не вспомнил о работе. Это что-то да значит.       Тэхен смотрит на меня внимательно, будто я сказал что-то более важное, чем планировал. Я чувствую приятные ощущения; должно быть, такое испытывают, когда к тебе относятся с взаимным интересом.       — Работа… не получается написать какую-то статью? Или проблемы в офисе? — спрашивает он.       — Да, небольшие неурядицы, — я решил отмахнуться. Сейчас не хотелось вешать свои переживания на Тэхена, тем более в важный для него день. — Но ты действительно помог мне отвлечься, я очень благодарен.       — Тогда я вдвойне рад. Значит, вечер удался. — Он кивает в сторону выхода. — Ты торопишься?       — Вообще-то нет.       — Тогда, может, прогуляемся? После премьеры я всегда долго не могу уснуть — слишком много адреналина. Перед сном полезно пройтись, подышать свежим воздухом.       Я соглашаюсь, и мы выходим на улицу. Вечер теплый, улицы почти пусты: понедельник, все нормальные люди уже сидят по домам. Только мы вдвоем идем по мостовой, и Тэхен рассказывает о спектакле — о том, как репетировали финальную сцену, как одна из актрис из-за волнения забыла текст прямо на генеральном прогоне и как он сам, оказывается, когда-то играл в любительском театре, еще в Виргинии. Я слушаю, иногда задавая какие-то глупые вопросы; слушать про такую насыщенную чужую жизнь очень увлекательно.       — А ты? — вдруг спрашивает он. — Ты говорил, что работаешь в газете. Это ведь, наверное, тоже своего рода творческая работа? Расследования, статьи или что у вас там… они же требуют и неординарных решений тоже?       Я улыбаюсь, хотя будто и не прекращал за этот вечер.       — Иногда — да. Иногда — ничего интересного, просто бумажки. Я аналитик, я не пишу статьи. Я ищу то, что другие пропускают. Сейчас у меня одно важное дело, и это… выматывает.       — Не получается ничего найти?       — Все, с кем я говорю, боятся. Никто не хочет давать информацию. Я понимаю их — тема опасная, — но от этого не легче.       Тэхен кивает. Он не спрашивает, что за тема. Не лезет с советами. Но при этом это то, что мне сейчас действительно необходимо. Мы проходим мимо небольшого сквера. Тэхен останавливается и кивает на скамейку у клумбы.       — Присядем?       Я сажусь, он садится рядом. Тишина не давит, она уютная, я поднимаю голову и смотрю на звезды, которых почти не видно из-за вновь сгущающихся туч; погода последние дни на самом деле скверная.       — Знаешь, — произносит Тэхен тихо, — у меня есть кое-что, что помогает, когда все идет не по плану. Я не знаю, как это работает в журналистике. Но в театре иногда полезно отойти от сцены и посмотреть из зала. Взглянуть на проблему с другой стороны. Может, ты слишком глубоко зарылся в детали? Может, тебе нужно посмотреть на все с другого ракурса?       — Может быть, — говорю я. — Я подумаю об этом, — но смотреть сейчас никуда вообще не хочется, я бы хотел остаться в этом мгновении подольше.       Мы больше не разговариваем. Тэхен тоже поднимает голову, смотрит на небо, и я замечаю, как ветер трогает его волосы. Совсем легонько, почти невесомо. Я ловлю себя на том, что разглядываю его и не могу остановиться. В нем есть что-то, чего я не встречал раньше. Не просто красота, хотя красоты в нем действительно много, до неприличия, а что-то другое. Какая-то внутренняя собранность, спокойная уверенность в себе, которая не требует подтверждения извне. Он не пытается казаться интересным — он просто сам по себе такой. И от этого еще сильнее тянет к нему. Интересно, у него есть жена? Может, даже семья и дети? Не должны же люди говорить об этом сразу или после нескольких встреч.       — Нам, наверное, пора, — говорит он наконец, возвращая меня в реальность своим голосом; такое происходит уже не в первый раз. — Завтра у меня опять репетиции, да и у тебя должно быть много работы.       — Да, конечно, — отвечаю я и понимаю, что мне совсем не хочется, чтобы мы прощались. У нашей посиделки на лавочке не было смысла, но это не казалось странным, хотелось, чтобы такие моменты между нами возникали чаще. Когда мы встретимся еще раз? Или на этом наши случайные встречи прекратятся?       Мы встаем одновременно — и на секунду замираем друг напротив друга, будто не зная, что сказать другому. Тэхен протягивает руку, и я пожимаю ее, чувствуя ту же теплую, крепкую ладонь, что и в первый раз.       — Еще раз спасибо, что пришел. Для меня это правда важно.       — Для меня тоже, — я, стараясь сделать вид, что расставание меня не сильно огорчит, отвожу глаза. — Я рад, что пришел.       Всю дорогу до дома я думаю о нем. О том, как он выглядел в театре — был с такой страстью, с таким живым огнем в глаза. О том, как он сидел рядом на скамейке, и мир вокруг вдруг стал казаться тише и спокойнее. У меня никогда не было такого. Ни с кем. Я не очень умею сходиться с людьми — работа заменяет мне и друзей, и личную жизнь, и хобби. Но с Тэхеном все выходит иначе.       Дома меня встречает Мейбл. Она привычно трется о мои ноги, требуя ужина, и я, рассеянно почесывая ее за ухом, снова улыбаюсь без причины. Уже поздно, я забираюсь под одеяло и долго лежу, глядя в потолок. В голове крутятся обрывки сегодняшнего вечера. Он необычный. Очень. Не вечер, хотя и он тоже, а Тэхен. Я таких людей раньше не встречал. И дело не только в его внешности, но и о ней я иногда думаю — и, если честно, думаю больше, чем следовало бы. Я переворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Воспоминание о том, как он улыбнулся мне почти из-за кулис, всплывает само собой. И я понимаю, что хочу увидеть его снова. Не потому, что мне скучно и нужно отвлечься от работы. А просто потому, что Ким Тэхен за такое короткое время сумел стать кем-то важнее, чем просто случайный знакомый.       Я пока не знаю, что это значит. Вернее, знаю, но не готов признаться себе в этом вслух.       

***

      Проходит несколько дней после премьеры. Я снова в редакции, снова за своим столом, обложен бумагами, как средневековый монах толстенными фолиантами, пытающийся найти истинную причину своего существования. Уотергейт не сходит с первых полос, вся страна гадает, устоит ли Никсон после дачи показаний его бывшими советниками. Post каждый день выпускает все новые заголовки. Слышно, как кто-то кричит в трубку, будто болеет за футбольную команду, смотря судьбоносный матч; кто-то роется в ящиках картотеки с таким видом, будто от этого зависит судьба всех штатов. Кто знает, возможно, так и есть.       Я сижу, склонившись над списком компаний, зарегистрированных в Делавэре за последние пять лет, и пытаюсь найти хоть какую-то связь между «Каледонскими консультациями» и еще парой названий, которые всплыли на прошлой неделе. Пахнет табачным дымом, в комнате накурено так, что хоть топор вешай: половина сотрудников до сих пор курят прямо за столами, невзирая на вялые протесты секретарши. На улице, за рядом больших окон, дождь монотонно льет уже вторые сутки, превращая весенний Вашингтон в акварельный набросок.       Я не сразу замечаю его. Сначала слышу низкий, знакомый голос, доносящийся от входа в опен-спейс. Поднимаю голову и вижу: он стоит у стойки администратора, слегка наклонившись к миссис Грэм, нашей бессменной хранительнице пропусков, и что-то доброжелательно объясняет ей. На Тэхене сегодня темно-серый костюм — не парадный, но явно дорогой, сидящий по фигуре; видно, что сшит на заказ. Белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу, без галстука. Он выглядит как человек, который только что вышел с деловой встречи или свидания и заглянул сюда по пути. Полная противоположность мне, сидящему с помятым воротником и растрепанными во все стороны волосами. Я моргаю. А собственно, что он здесь вообще делает?       — Тэхен?       Он оборачивается на мой голос, и его улыбка становится чуть шире. Он подходит к моему столу, лавируя между стопками бумаг и коробками с архивами, расставленными от пола до потолка, и я невольно начинаю приглаживать передние прядки волос, пытаясь привести себя в более порядочный вид. Черт.       — Чон Чонгук, — говорит он. — Вот так совпадение.       — Я здесь работаю вообще-то, — отвечаю я с усмешкой. — Это ты — совпадение. Какими судьбами? — я даже не могу сказать, что удивлен видеть его сейчас здесь, на минуточку, на моей работе. Давно нужно было понять, что наши встречи — это какая-то игра судьбы.       — Театру нужна реклама, небольшой анонс в городской афише, а заодно и статья о новой постановке в рубрике «Культура». Кто-то посоветовал обратиться в Post, и вот я здесь, чтобы договориться с редактором культурного отдела. И боже мой, Чонгук, я же ни разу не спросил, в каком именно офисе ты работаешь. Как так могло получиться, что мне понадобилось обратиться именно к вам? — он, в отличие от меня, озвучивает интересующий нас обоих вопрос вслух, но я только пожимаю плечами; я слишком рад снова его видеть, чтобы искать ненужные ответы. — Я как раз думал пообедать, — говорит он, кивая на часы, висящие на стене над столом главного редактора с незапамятных времен. — Не хочешь со мной? Я тут видел закусочную за углом. Если там, конечно, не травят.       — Не травят, — отвечаю я. — По крайней мере, я пока жив.       — Тогда идем. — Он улыбнулся на мою шутку, я спешно стал собираться. Накидываю пиджак, оставляю бумаги на столе. — Донована все равно нет, он на встрече с пресс-секретарем какого-то министра, — и мы выходим на улицу.       Дождь, к нашей общей радости, немного стих. Вашингтон весной семьдесят третьего — это город цветовых контрастов: белые колонны правительственных зданий, отражающиеся в лужах, и облупившиеся вывески магазинов, лимузины с флажками на капоте и старые «форды» с протекающим прямо на влажную дорогу маслом. Я люблю такой Вашингтон, несмотря на всю его нестабильность, порой уныние и плохую погоду. Мы проходим мимо газетного киоска, где на первой полосе Post красуется заголовок: «Hunt Testifies: Pressure Mounts on White House». Мимо уличного торговца, который продает хот-доги под зонтом. Мимо женщины в ярко-желтом плаще, которая выгуливает пуделя в таком же желтом комбинезончике. Тэхен, заметив ее, хмыкает и кивает в сторону собаки:       — Как думаешь, кто первый придумал одевать собак? Явно не сама собака.       — Кто-то с большим количеством свободного времени, — хмыкаю я.       — Или с большим количеством любви, — добавляет он. — Иногда люди так сильно любят кого-то, что начинают делать странные вещи. — От этой фразы мне почему-то становится не по себе. В хорошем смысле, если так вообще можно выразиться.       В закусочной мы берем по чашке супа и сэндвичи. Тэхен расспрашивает меня о работе, я рассказываю, что дело, над которым я работаю, по-прежнему буксует. Что я не могу получить доступ к кое-каким документам. Это ужасно расстраивает; честно сказать, я надеялся, что он заведет другую тему, расскажет о себе или о своей работе — я бы с большим удовольствием послушал его глупые или забавные истории, нежели жаловался сейчас на собственные неудачи.       — Слушай, — говорит он, отодвигая от себя пустую тарелку, — у нашего театра есть юрист. Он помогает с арендой, договорами, всякой бюрократией. Если хочешь, я могу попросить его сделать официальный запрос от моего имени, например, или от театра. Иногда это работает лучше, чем запрос от частного лица. Тем более, когда мы никак не связаны с прессой.       Я удивленно смотрю на него пару секунд и колеблюсь. Это немного странно… принимать помощь от человека, которого я знаю всего пару недель. Но, с другой стороны, почему нет? Раз у него есть ресурсы, есть связи. И он предлагает это так легко, будто для него это не составит никакого труда, и отказываться кажется почти невежливым.       — Спасибо... Это правда очень помогло бы. — Мне все еще немного неловко.       — Не за что, — отвечает он и подбадривающе хлопает меня по плечу, а в мыслях в этот момент у меня проносится: «Тебе повезло, Чон Чонгук. Ты встретил человека, который действительно может вот так запросто тебе помочь. Это дорогого стоит».

***

      Проходит еще несколько дней. Я почти забываю о разговоре в закусочной, но не потому, что не верю в помощь Тэхена, а потому, что привык рассчитывать только на себя. За пять лет работы в Post я усвоил простое правило: если что-то может пойти не так, оно пойдет. И если кто-то обещает помочь, он, скорее всего, забудет или передумает. Так устроен мир, и я давно перестал обижаться на это. Но Тэхен, кажется, живет по другим правилам.       В четверг утром мне на стол ложится конверт с печатью юридической фирмы «Хан и партнеры». Внутри был официальный ответ из банка, заверенный всеми возможными подписями, и несколько копий документов, которые я безуспешно пытался получить почти три недели. У меня дрожат руки, когда я их просматриваю. Это не все, что мне нужно, но если это и есть те подлинники, то это серьезный прорыв. В документах фигурирует еще одна фирма, связанная с «Каледонскими консультациями», и, что важнее, — номер счета, который ведет меня ближе к разгадке.       Я сижу за столом и глупо улыбаюсь, глядя на бумаги. Миссис Грэм, проходя мимо с очередной стопкой корреспонденции, косится на меня с подозрением: не начал ли я, чего доброго, принимать что-то запрещенное. Я отмахиваюсь. Я просто счастлив. Первое, что приходит мне в голову, — позвонить Тэхену. Я набираю его номер в обеденный перерыв. Он написал мне его на бумажной салфетке, когда мы встречались в последний раз. Он отвечает после третьего гудка, голос немного запыхавшийся, будто он только что бежал по лестнице. На заднем плане слышны обрывки чьих-то разговоров и характерный стук по доскам. Кажется, в театре что-то ремонтируют.       — Тэхен? Это Чонгук.       — Ого! — в трубке слышна улыбка. — Привет. Что-то случилось?       — Случилось. Твой юрист... это просто какое-то чудо. Мне пришли документы, которые я не мог выбить нигде почти месяц. Я не знаю, как тебя благодарить.       — Не меня — мистера Хана, — смеется Тэхен. — Это он у нас гений бюрократии. Но я рад, что мог быть полезен. Правда рад.       — Слушай, — говорю я, немного смущаясь. Не знаю, считает ли Тэхен, что мы близки настолько, да и хочет ли… — я хочу тебя... ну, отблагодарить. По-человечески. Угостить ужином, выпить что-нибудь. Ты свободен сегодня вечером?       В трубке короткая пауза. Я успеваю испугаться, что он откажется.       — Сегодня — да, — говорит он наконец. — Репетицию опять перенесли, так что я совершенно свободен. Есть место на примете.       Я называю небольшой ресторанчик в паре кварталов от моего дома — не слишком дорогой, но приличный, с уютными диванчиками и живой музыкой по выходным. Тэхен говорит, что знает это место и оно ему нравится, я облегченно выдыхаю. Мы договариваемся на семь.       Остаток рабочего дня я провожу в каком-то странном состоянии. Все еще думая о документах, о том, что теперь у меня есть новая зацепка, — но мысли то и дело соскальзывают в сторону. К Тэхену и к предстоящему вечеру. К тому, что я надел сегодня не самую удачную рубашку и хорошо бы заскочить домой переодеться. Ловлю себя на этом и усмехаюсь. Переодеться перед встречей с человеком, с которым я просто хочу распить пару бутылок пива? Это что-то новое.       Вечером я все-таки захожу домой. Меняю одежду на более свежую. Мейбл смотрит на меня с излюбленного места на подоконнике и медленно моргает, что на ее языке означает крайнюю степень недоумения.       — У меня просто хорошее настроение, — говорю я ей. — И я иду ужинать с человеком, который мне помог.       Мейбл зевает. Ее скепсис, как всегда, не знает границ.       В ресторане я оказываюсь на пару минут раньше. Занимаю столик у окна, заказываю алкоголь — пока только себе, — и жду. Тэхен появляется ровно в семь. Он, видно, тоже переоделся после театра: теперь на нем пиджак, строгая рубашка, волосы аккуратно уложены с одной торчащей прядкой, свисающей на лоб. Если бы я не знал, где работает Тэхен, на полном серьезе решил бы, что он госслужащий. Я разглядываю его дольше, чем положено, и отвожу взгляд, делая вид, что изучаю меню. Ким Тэхен выглядит слишком хорошо.       — Ну, рассказывай, — говорит он, усаживаясь напротив. — Что за документы? Если не секрет, конечно.       — Не секрет, — я пожимаю плечами. — Просто банковские бумаги. Долгая история. Скажем так: я уже почти отчаялся их получить, а тут вдруг твой юрист. Так что с меня все, что ты захочешь из этого меню.       Он смеется и протягивает руку за карточкой блюд. Ужин проходит легко. Мы болтаем уже не как случайные знакомые, а как люди, которые могут называть друг друга приятелями. Тэхен расспрашивает меня о том, как я пришел в журналистику, и я рассказываю ему про отца, про то, как он работал в маленькой местной газете в Купвилле и брал меня с собой в редакцию, когда мне было десять. Как мне нравилось плавать с ним на лодке по выходным и иногда даже ловить рыбу. Как он читал мне свои статьи, внося правки прямо при мне и трепетно объясняя нюансы, словно правда надеялся на то, что в один день я продолжу его дело. Про то, как он умер, когда мне было семнадцать, и я решил, что пойду по его стопам.       — Поэтому ты здесь, — завершает мою речь Тэхен.       — Поэтому я здесь, — повторяю я.       Он кивает. Потом добавляет, серьезнее:       — Мой отец тоже умер несколько лет назад. И мать. Так что я понимаю, каково это — жить с памятью о ком-то.       Он не отводит взгляда, в его глазах чувствуется понимание человека, который тоже прошел через потерю. В этот момент между нами что-то меняется. Просто делиться личным с ним становится как будто необходимо. Так бывает, когда пережили похожую трагедию?       Мы заказываем еще алкоголя. Разговор переходит в более позитивное русло. Тэхен рассказывает смешные истории, я смеюсь, даже слишком громко для этого тихого ресторанчика. Но сейчас мне все равно. Мне хорошо. Простите, если помешал тогда кому-то из вас.       Когда мы выходим на улицу, уже совсем темно. Вашингтон зажег фонари, и их свет отражается на мокром асфальте. Мы несколько минут стоим у входа в ресторан, не решаясь разойтись.       — Спасибо за вечер, — первым произносит Тэхен.       — Это я тебя благодарю. Ты меня спас, честно.       — Не преувеличивай, — он усмехается и вдруг протягивает руку, чтобы коснуться моего плеча, спускаясь вниз к лопаткам, стараясь приободрить. Короткий, приятный жест. — Если понадобится что-то еще — звони. Правда. Я не знаю как, но постараюсь помочь.       — Хорошо, — я киваю для убедительности, наверное. Или когда я стал таким неловким?       — И ты звони. Если что.       Когда он уходит, я еще немного стою у ресторана, глядя, как его фигура растворяется в вечернем полумраке, и думаю: интересно, он со всеми такой? Придет на помощь, безвозмездно предлагая ее, если вдруг что-то понадобится. Или только со мной? Эта мысль не отпускает меня всю дорогу до дома.

***

      После того ужина мы начали видеться чаще. Я не считал, сколько раз мы пересекались за эти две недели: то на обед, то на короткий утренний кофе, то просто чтобы пройтись вечером по набережной вдоль реки. Это происходило как-то само собой, без планов и особых договоренностей. Просто в какой-то момент я понял, что жду только его звонка. Мейбл, кажется, ревнует. Когда я в очередной раз собираюсь на встречу с ним, она садится прямо в центр моей постели и смотрит с выражением: «Опять? Ты вообще помнишь, где твой дом?» Я глажу ее по мягкой шерстке и обещаю вернуться не слишком поздно. Я действительно начал уделять ей гораздо меньше времени, ведь раньше все мои вечера, если я не засиживался за работой, были нашим с ней временем.       В середине недели Тэхен приглашает меня к себе. «Покажу кое-что из старого реквизита». Я соглашаюсь сразу, к тому моменту я уже понимаю: мне просто нравится быть рядом с ним. Неважно где. Неважно зачем. Просто мы подходящие друг другу люди.       Квартира Тэхена оказалась неожиданностью — я ждал чего-то более богемного: разбросанных повсюду сценариев, беспорядка творческого человека. Но здесь все выглядело иначе. Небольшая, но светлая гостиная, книжный стеллаж вдоль всей стены, пара кресел у окна. Уютно и чисто, будто здесь не живут, а только ночуют между репетициями. Я рассматриваю полки в его спальне, пока Тэхен возится на кухне, заваривая чай. Пара виниловых пластинок — джаз, различная классика. Книги по режиссуре и сценографии соседствуют с томиками поэзии. Я провожу пальцем по корешкам, и вдруг мой взгляд цепляется за знакомое имя на обложке.       — Аллен Гинзберг, — произношу я вслух. — «Вопль».       — Ты читал? — Тэхен появляется в дверях с двумя чашками горячего напитка.       — Давно, честно говоря, я тогда не все понял, но... — я не знаю, как лучше выразиться. — Он писал о вещах, о которых тогда не говорили вслух.       — Поэтому я его и люблю, — Тэхен протягивает мне чай. Наши пальцы на секунду соприкасаются — керамика обжигает, его пальцы тоже. — Он не боялся. Вообще ничего. В стране, где за такие стихи можно было потерять все, — он писал их и читал вслух. Это, знаешь... требует мужества.       Я киваю. Потом мой взгляд падает на другую книгу — «Джованни» Джеймса Болдуина.       — И это ты читал?       — Конечно, — Тэхен приподнимает уголок губ. — Болдуин — один из моих любимых авторов. Знаешь, что он сказал однажды? «Любовь не начинается и не заканчивается так, как нам кажется. Любовь — это битва, любовь — это война, любовь — это взросление». По-моему, он прав, как и в других вещах. — Он садится в кресло, я — на диван напротив. За окном снова моросит дождь, но в комнате тепло и тихо, слышно только, как капли стучат по стеклу.       — Получается, ты коллекционируешь запрещенных авторов? — спрашиваю я с усмешкой, но она выходит немного неуверенной.       — Нет, — он качает головой. — Просто книги — это единственное место, где я чувствую себя... понятым. Тебе знакомо это чувство? Когда читаешь кого-то и думаешь: «Он тоже через это прошел. Он тоже знает, каково это».       Я делаю глоток чая, чтобы скрыть волнение; становится неуютно под его взглядом. Чай обжигает язык, но это даже кстати — боль немного отрезвляет. Что Тэхен имеет в виду? Он говорит про то, о чем я думаю? Сказать ли ему? Прямо сейчас? Что я тоже — «не такой»? Я никогда не говорил этого вслух, тем более, может, Тэхен имеет в виду совсем другое. Все люди отличаются друг от друга, можно принимать или отвергать в себе любую черту, неважно, про что она. Тэхен, будто чувствуя мою скованность, мягко меняет тему.       — Ладно, — говорит он, отставляя чашку. — Я обещал показать тебе реквизит.       Он встает и подходит к шкафу около стеллажа. Достает оттуда старую театральную маску — венецианскую, с тонкими линиями, соединяющимися в изящные узоры, и потускневшей позолотой.       — Ей почти сто лет, — говорит он. — Я нашел ее в местной антикварной лавке, когда только начинал ставить пьесы. Тогда у меня не было денег на нормальные декорации, и мы делали все сами. Клеили, красили, бегали по барахолкам в поисках реквизита. Эта маска играла в трех постановках, и каждый раз — разную роль в разных сюжетах. В театре так можно — одна и та же вещь меняет значение в зависимости от того, кто на нее смотрит.       Я беру маску в руки. Краска местами облупилась, и сквозь нее проглядывает потемневшее от времени дерево.       — Красивая.       — Люди — как маски, — добавляет Тэхен задумчиво. — Мы все носим их, чтобы защититься или обмануть. Но иногда... иногда находится человек, перед которым хочется снять маску. И это самое страшное и самое прекрасное одновременно.       Я поднимаю на него глаза; он сказал это словно не мне, а проговорил сам для себя. Не знаю, но мысли начинают путаться все сильнее. Тэхен стоит рядом, совсем близко. Я так ярко чувствую запах его парфюма. Он смотрит на меня пристальным задумчивым взглядом несколько секунд, а потом как будто приходит в себя, мягко улыбается, кивком указывая на маску.       — Оставь себе. У меня их много.       Я не нахожу слов, киваю и убираю маску в сумку. Позже, уже сидя в такси по пути домой, я прижимаю ее к коленям и думаю: что это было? О чем он говорил на самом деле? И почему мне кажется, что этот вечер изменил что-то во мне еще сильнее. Что-то между нами сдвинулось, от этого я чувствовал себя неловко рядом с ним. Мы видимся так же часто, он все так же внимателен, так же легко улыбается. Но теперь в его взгляде иногда мелькает что-то более глубокое, что-то, что он, кажется, сам до конца не понимает. Или понимает, но не хочет показывать. Но я не знаю, насколько правильно могу считывать его чувства.       А мое расследование тем временем снова заходит в тупик. Я сижу над документами, которые пришли благодаря юристу Тэхена, и пытаюсь проследить цепочку дальше. Номер счета, который я обнаружил, ведет в еще одну фирму, на этот раз зарегистрированную уже не в Делавэре, а здесь, в Вашингтоне. Но название ничего мне не говорит. Я перерываю справочники, обзваниваю знакомых, но никто также ничего не знает. Да и никто, как и раньше, не хочет связываться с делом, которое касается предвыборного штаба Никсона.       — Все плохо? — спрашивает Тэхен, когда мы сидим в кофейне в пятницу после его репетиции.       — Все как обычно, — я пожимаю плечами.       Он отпивает кофе, задумчиво глядя на мое поникшее лицо.       — Знаешь, я тут слышал кое-что от одного знакомого. Он работает в администрации и как-то при мне упомянул человека по имени Норман Лэнг. Сказал, что этот Лэнг якобы был финансовым консультантом у кого-то из команды Никсона и ушел оттуда со скандалом. Может, это как-то связано с твоим делом?       Я замираю. Норман Лэнг. Имя мне ни о чем не говорит. Но если Тэхен прав, если этот человек действительно был связан с предвыборным штабом и ушел со скандалом, — он может быть ключом ко всей схеме. Маловероятно, но все же хоть что-то.       — Ты не знаешь, где его можно найти? — спрашиваю я.       — Нет, — Тэхен качает головой. — Но могу поспрашивать еще. У меня есть пара знакомых в городской администрации.       — Это было бы... — я замялся. — Слушай, если ты опять мне поможешь, я уже не буду знать, как тебя отблагодарить.       Он лишь улыбается.       — Придумаешь что-нибудь. Например, сходишь со мной на следующую премьеру.       — Договорились, — я улыбаюсь в ответ. Он смотрит на меня так, будто я для него что-то особенное. И мне это нравится. Я признаюсь вам по секрету: мне это очень нравится.

***

      Проходит еще несколько дней. Я проверяю имя, которое дал мне Тэхен, — Норман Лэнг, — и нахожу подтверждение: такой человек действительно существовал, работал в финансовом отделе предвыборного штаба и ушел оттуда около года назад. Обстоятельства его ухода туманны, но сам факт обнадеживает. Я звоню по нескольким номерам; мне кажется, что я снова начал немного продвигаться в деле. Расследование снова дышит, и все это благодаря Тэхену.       На работу уходит почти четыре дня. Четыре дня бесплодных звонков и ожиданий. Я откладываю другие дела, переношу встречи, отменяю визит к маме, который планировал на следующие выходные, — все ради того, чтобы ухватиться за след. Но это не приводит к значимому результату. Лэнг будто провалился сквозь землю, его бывшие коллеги не хотят говорить. Я снова упираюсь в стену. Но мой новый приятель крадет все мои мысли. Поэтому теперь их не хватает для гнева и разочарований.       В субботу Тэхен звонит мне с неожиданным предложением.       — Я еду навестить кое-кого, — говорит он по телефону. — Хочу, чтобы ты поехал со мной. Если ты, конечно, не занят. Я хочу тебя кое с кем познакомить, — в его голосе звучит что-то непривычное — он… волнуется? — С самым важным человеком в моей жизни.       Я, честно говоря, теряюсь. С самым важным человеком? Кто это может быть? Мать? Нет, он же говорил, что она умерла. Женщина? Мы никогда не обсуждали его личную жизнь в этом смысле, и я вдруг понимаю, что так и не выяснил, есть ли у него кто-то. А надумать себе я мог все что угодно. От этой мысли внутри что-то неприятно сжимается.       — За город? — уточняю я.       — Да. Это недалеко, пару часов езды.       — Я не занят. Конечно, поеду, — я просто не умею отказывать ему.       Мы выезжаем рано утром в воскресенье. Тэхен за рулем своего «Корвета», я на пассажирском сиденье. Дорога начинает виться среди зеленых холмов после того, как мы покинули Колумбию. Весенняя Виргиния прекрасна: белые заборы, пастбища, начавшие распускаться фруктовые деревья. Тэхен почти не разговаривает в пути, только иногда указывает на что-то за окном или комментирует какого-нибудь особенно медленного водителя впереди. Я чувствую, что он волнуется. Не показывает, но я уже научился считывать его по тому, как он постукивает пальцами по рулю и молчит дольше обычного.       Мы останавливаемся около большого белого здания с колоннами и ухоженным садом. Детский пансионат — не больница, а скорее частный дом для тех, кому нужен постоянный уход. Нас встречает администратор — приветливая женщина в строгом костюме, которая явно знает Тэхена. Она проводит нас через холл, мимо гостиной, где несколько подростков играют в шахматы, и дальше — в небольшую светлую комнату с окном, выходящим в сад.       На кровати в окружении подушек сидит девочка. Маленькая, худенькая, с огромными темными глазами — точь-в-точь такими же, как у Тэхена. Я сразу заметил ее слишком бледную кожу, нездорово тонкие пальцы, которыми она прижимала к груди плюшевого медведя. Ей на вид лет шесть или семь, не больше. Рядом с кроватью стоит стойка с капельницей, от которой к ее руке тянется тонкая трубка. На тумбочке лежат книжки, цветные карандаши и стеклянный шарик на подставке. Девушка улыбается, прикрывая за нами дверь, и уходит.       Я пытаюсь понять, кто передо мной, несколько секунд.       — Это... — я запинаюсь. — Она... твоя дочь? — я стараюсь говорить тише, повисает пауза. Тэхен смотрит на меня, потом переводит взгляд на девочку, потом он вдруг негромко смеется и качает головой.       — Нет, — говорит он. — Знакомься, Чонгук, это Джиен. Моя младшая сестра. Ей семь. Родители погибли, когда она была совсем крохой. Я ее опекун.       Я стою и не знаю, куда деть руки.       — Прости, — говорю я. — Я не подумал. Просто разница...       — Все так думают, — он пожимает плечами. — Это нормально. Но нет, она моя сестра. Самый важный человек в моей жизни, — он говорит эти слова громче, а Джиен хихикает. У нее забавный смех — тоненький, серебристый. Она смотрит на меня с любопытством и говорит:       — Привет, Чонгук! Оппа сказал, что вы работаете в газете и ловите плохих людей. Это правда?       Я перевожу взгляд на Тэхена. Он проходит к окну, прислоняется плечом к раме, сложив руки на груди, и смотрит на сестру. Я еще никогда не видел, чтобы кто-то глядел на ребенка с такой нежностью. Я не вру. И мне приятно от мысли, что Тэхен рассказал Джиен обо мне. Он рассказал обо мне самому важному человеку в его жизни…       — Не совсем ловлю, — отвечаю я, присаживаясь на стул рядом с кроватью, чтобы быть с ней на одном уровне. — Скорее… ищу правду. А правда иногда помогает наказывать плохих людей.       — А правда — это важно? — спрашивает она.       Я на секунду замираю.       — Да, — говорю я наконец. — Это самое важное.       Джиен кивает, потом достает из-под подушки шоколадку в блестящей обертке и протягивает мне.       — Давай разделим. Оппа говорит, что делиться — это тоже важно.       Я смеюсь и легонько глажу ее по светлой голове.       — Правильно, ты замечательная девочка, Джиен.       Позже, когда она утомляется из-за наших с ней разговоров и засыпает, мы с Тэхеном выходим в сад. Он садится на скамейку под старой яблоней и закуривает. Я сажусь рядом. Некоторое время мы молчим. В саду тихо, слышно только, как ветер шелестит ранней листвой и где-то вдалеке лает собака.       — Она больна, — произносит он наконец. — У нее порок сердца. Врожденный. Ей нужен постоянный уход, лекарства, обследования… Я не мог оставить ее в городе одну, пока я на репетициях. А здесь хорошие врачи и воспитатели. Она в безопасности.       — Поэтому ты так много работаешь...       — Поэтому, — кивает он. — Театр, подработки, любые заказы. Все ради нее. Чтобы она могла жить. Чтобы у нее был шанс, — он замолкает. Я смотрю на него и чувствую восхищение. Таким человеком невозможно не восхищаться. Наверное, я уже говорил, но теперь думаю, убедились и вы. — Моя родная мать умерла при родах, и через несколько лет отец привел к нам домой юную девушку, студентку. Она была практически моей ровесницей. Еще через год родилась Джиен — больная, но она осталась жива, несмотря на прогнозы врачей. Отец с ее матерью погибли в авиакатастрофе, уже как шесть лет их тоже нет со мной, — он отвернулся, должно быть, не хотел, чтобы я видел его лицо сейчас. Я слушал его, не смея перебивать, и думал о том, сколько же ему пришлось пережить. Потерять родителей, взять на себя заботу о больной сестре, работать на износ, строить карьеру, справляться с жизнью — и при этом не сломаться, не ожесточиться, не перестать улыбаться. Я не могу представить, как, наверное, мне было бы невыносимо тяжело на его месте.       — Ты... — чувства берут верх, и я готов сейчас разреветься прямо перед ним. — Ты очень сильный. Я бы, наверное, не смог.       — Смог бы, — отвечает он спокойно, возвращая свой взгляд ко мне. — Когда есть ради кого — смог бы.       Я вновь не нахожу, что ответить. Просто сижу и смотрю на его усталое, но такое живое лицо, на тени от яблоневых веток, которые ветер колышет у него над головой, — и понимаю, что пропал. Мою симпатию становится скрывать все сложнее, да я и не хочу больше этого делать, по крайней мере, я хочу быть честным перед самим собой. Мне очень хочется всегда быть рядом с Ким Тэхеном и никогда не покидать его в этой жизни и в следующей, признаться, тоже. Я хочу взять с него пример и быть таким же сильным.       Домой мы возвращаемся к вечеру.       — Спасибо, что поехал. Для меня это важно.       — Для меня тоже, — я стараюсь улыбнуться без натяжки. Черт, знал бы он, как для меня это на самом деле важно. Сейчас я хотел бы, чтобы этот день никогда не заканчивался.

***

      Следующие полторы недели проходят в странном состоянии. Я все еще работаю, пытаюсь реанимировать след, который оставил мне Норман Лэнг. Но каждый раз, когда я вешаю трубку после очередного бесполезного разговора, мои мысли возвращаются к нему.       К Тэхену.       Я прокручиваю в голове наш разговор в саду пансионата. Его голос, когда он рассказывал о сестре. То, как он сказал: «Когда есть ради кого — сможешь». Я думаю об этом, когда еду в метро, когда собираюсь на работу, когда захожу в офис. Я думаю о нем постоянно, и уже не спасают ни работа, ни алкоголь, ни долгие прогулки в одиночестве. Я пытаюсь представить, каково это — остаться одному с больным ребенком на руках и не сломаться. Каково это — каждый день бояться, что человек, которого ты любишь больше всего на свете, может уйти из-за болезни, над которой ты не властен. Каково это — идти вперед просто потому, что остановиться нельзя.       Мы не виделись почти неделю. У него плотно стояли репетиции и подготовка к следующей премьере. У меня — очередные попытки возобновить ход расследования. Но в четверг вечером телефон звонит, и я слышу его немного уставший голос:       — Чонгук. У меня сегодня выходной, и мы давно не виделись… Приезжай. Посидим, выпьем.       Я соглашаюсь мгновенно и, Господь, как же я скучал по нему, жил только надеждой на нашу встречу, поэтому даже не делаю вид, что раздумываю. Просто говорю «скоро буду», вешаю трубку и начинаю собираться. Мейбл смотрит на меня без удивления, она уже привыкла. Она все понимает.       В квартире Тэхена тепло и тихо. За окном снова дождь. Кажется, он теперь будет идти всегда, хотя скоро лето и, казалось бы, сезон должен был пройти. Я вешаю куртку в прихожей и прохожу в кухню. Тэхен стоит у плиты, что-то помешивая в кастрюле. На нем домашняя одежда — мягкий свитер, свободные брюки. Он выглядит расслабленно, и как же я хочу, чтобы так было всегда. Чтобы он встречал меня с работы вот так каждый день.       — Ты так и будешь сидеть с видом философа или все-таки поможешь мне? — спрашивает он, не оборачиваясь.       — Создаю атмосферу, — язвлю я.       — Атмосфера создается вином, — он наконец поворачивается ко мне и кивает на бутылку. — Открывай. Штопор в самом левом шкафу на нижней полке.       Я встаю и начинаю рыться в ящиках. Он проходит мимо меня к столу так близко, что я снова чувствую запах его духов. Я уже смог бы узнать его из тысячи.       — Ты сегодня какой-то притихший, — замечает он, раскладывая нарезанный сыр по тарелке. — Все в порядке?       — В порядке, — я наконец справляюсь со штопором. Пробка выходит с глухим хлопком. — Просто... много мыслей.       — О работе?       — Не только.       Он поднимает на меня глаза, но не спрашивает, не лезет в душу сразу. И за это я тоже ему очень благодарен.       — Тогда давай выпьем за то, чтобы мыслей стало меньше, — произносит он, стараясь меня ободрить. — Или хотя бы чтобы они были приятными.       Мы садимся за стол. Я наливаю вино сначала ему, потом себе. Наши пальцы, как в прошлый раз, соприкасаются, когда я передаю бокал, и я замечаю, как он чуть медленнее, чем нужно, убирает руку. Как будто ему тоже не все равно.       — Расскажи мне что-нибудь, — просит он. — Что-нибудь не о работе. Что-нибудь, чего я о тебе еще не знаю.       — Я не очень интересный человек, — я вздыхаю и делаю глоток. Вино терпкое, чуть вяжет язык. — Вся моя жизнь — это пресса, кошка и книги. Боюсь, ты уже обо всем знаешь.       — Неправда, — он качает головой. — Вот, например, о чем ты мечтал в детстве? Кем хотел стать? Это банальные вопросы, но мне бы хотелось узнать тебя получше.       — Моряком, — я смеюсь. — Серьезно. У моего отца была лодка, я уже говорил, и он брал меня с собой на озеро. Я думал, что вырасту и буду плавать по всему миру. Но потом оказалось, что меня укачивает после долгого выхода в воду.       Тэхен смеется. Этот смех — лучшее, что я слышал за последние несколько дней. А может быть, за всю жизнь. Не думайте, что я так уверенно это говорю, потому что люблю романтизировать свои чувства. Просто я сейчас по-настоящему и очень сильно влюблен.       — А ты? — спрашиваю я. — О чем мечтал ты?       Он подносит бокал к губам и задумывается. Пальцы рассеянно крутят ножку.       — Я хотел быть актером. Выходить на сцену, играть, слышать аплодисменты. Но потом... — он замолкает и смотрит куда-то в сторону, будто погружаясь в прошлое. — В общем, жизнь сложилась иначе. Я стал тем, кто стоит за кулисами. Это тоже неплохо, но иногда мне все еще хочется самому выйти на сцену.       — Ты мог бы, — я в этом правда уверен. — Ты бы справился.       — Может быть, — он улыбается, но выходит немного неестественно. — Может быть, когда-нибудь.       Мы молчим. Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, хотя впереди у нас еще достаточно времени. Я вообще не хочу, чтобы заканчивалось что-либо, связанное с ним.       — Тэхен...       Он поднимает глаза. Я замолкаю. Сердце колотится будто неровно: может, из-за количества выпитого или Бог знает из-за чего еще. Я чувствую, как ладони становятся влажными. Я столько лет боялся этого момента. Я представлял его сотни раз — и каждый раз в моих фантазиях он заканчивался катастрофой: отвращением, отвержением, тем, что человек напротив встанет и уйдет и больше никогда не посмотрит на меня так, как смотрит сейчас. Я не влюблялся раньше, не испытывал таких сильных чувств ни к кому. На самом деле я думал, что всю жизнь проживу один. Быть геем — порок в нашем обществе. Это наказание на всю жизнь, потому что что бы ты ни выбрал, ты обречен прожить ее не слишком уж счастливо. Я думал, что умру в одиночестве, так и не сумев побороть свой страх. А если бы я все же нашел мужчину, которого полюбил, то нам бы пришлось скрываться всю оставшуюся жизнь. Когда ты гей в таком обществе, как наше, раскрытие правды ставит под угрозу многие вещи: карьеру, отношения с родными, а если слишком уж не повезет — даже вашу жизнь. Я не знаю, что со мной, но мне не хочется думать обо всем этом сейчас. Хочется думать только о Тэхене, хочется думать, что он не похож на человека, который уйдет.       — Что? — спрашивает он мягко.       Я не отвечаю. Потому что если отвечу честно, пути назад уже не будет. Потому что слова сейчас — это слишком мало или они вообще здесь лишние, я не знаю. Я поднимаюсь со стула, подхожу к нему и встаю напротив. Тэхен тоже хочет встать, но я мягко не позволяю ему этого сделать, толкая рукой обратно.       — Можно я просто попробую? — спрашиваю я разрешения почти шепотом. И тянусь к нему.       В первое мгновение мне кажется, что я сейчас умру. Прямо здесь, рядом с ним, с бешено колотящимся сердцем, которое вот-вот выпрыгнет из груди. Потому что я только что переступил черту. Потому что сейчас он отшатнется. Скажет: «Чонгук, ты неправильно понял». Или оттолкнет, ударит — и это будет еще хуже. Но Тэхен не делает ничего из этого. Его губы — приятные, теплые, немного сухие. Он замирает на долю секунды, за которую человек успел бы осознать, что происходит. А потом его рука ложится мне на затылок. Твердо. Уверенно. Будто он желал этого сам. Я отпускаю все лишние мысли, закрываю глаза. Весь мир сужается до его руки, до его губ, до его дыхания в поцелуе. Ах да, я совсем забыл, я ведь совсем не умею целоваться. Стараюсь повторить движения за чужими губами, но понимаю, что получается ужасно плохо. Наш поцелуй длится всего пару секунд, но когда я отстраняюсь, у меня дрожат руки, и я не могу заставить себя открыть глаза. Я не знаю, совсем не знаю, что мне делать дальше.       — Чонгук. — Я слышу свое имя будто через вакуум.       Я боюсь открыть глаза. Хочется остаться в этом моменте и не видеть лица Тэхена. Не смейтесь надо мной, это как-никак мой первый поцелуй, и моя любовь не свободна, не так проста, как у других людей. Я не осуждаю себя за страх.       — Чонгук, посмотри на меня. — Низкий голос вытягивает меня из мыслей, а я уже почти сумел себя отвлечь.       Через несколько мгновений я заставляю себя медленно открыть глаза. Тэхен смотрит на меня слишком серьезно, я никогда не видел его таким раньше. На его лице есть что-то, чего я не могу прочитать.       — Ты боялся, — это не похоже на вопрос, и так все понятно.       — Да, — я судорожно выдыхаю.       — И давно? — Он продолжал смотреть так же прямо, снизу вверх. От этого вида мурашки пробежали по коже.       — Н-не знаю… — я откашливаюсь. — Может, прямо с первой нашей встречи.       Он молчит, потом берет мою руку, своей ладонью накрывая мою.       — Я рад, — говорит он тихо. — Что ты попробовал, Чонгук. Я очень рад.       Я смотрю на наши руки — его поверх моей, — и чувствую, как внутри отпускает узел, который я затягивал годами. Словно я все это время держал некую внутреннюю дверь запертой, а теперь ее взяли и открыли с другой стороны, впустив свет. Я столько раз прокручивал подобную сцену у себя в голове и представлял, как все могло развернуться значительно хуже.       — Я не знаю, что теперь, — говорю я. — Я вообще...       — Тш-ш, — он мягко перебивает меня, сжимая ладонь сильнее. — Не надо сейчас. Просто побудь здесь, со мной. Остальное мы решим потом, слышишь? — Он привстает, нежно оплетая мою талию руками, заставляет уткнуться лицом себе в плечо. — Главное, что ты сейчас чувствуешь, главное сейчас только это.       И мы стоим так — двое мужчин на кухне в маленькой квартире, — небеса не падают на человечество. Мир за окном не рушится. Только, я забегу вперед, в этот момент в нем становится на двоих счастливых людей больше. Никто не приходит, чтобы нас осудить, и как было бы хорошо, если бы так было всегда...       Я не знаю, сколько он гладит меня по волосам, заправляя выбившиеся пряди за ухо. Сколько успокаивающе шепчет мне тихо какой-то неразборчивый лепет. Я поднимаю голову. Он смотрит на мое заплаканное лицо, тут же подносит к нему ладонь, чтобы вытереть слезы, струящиеся по щекам.

***

      После сегодняшнего дня я чувствую то, что раньше казалось мне недоступным. Это трудно описать словами. Наверное, поэтому я так долго не решался начать этот разговор даже с самим собой. Представьте: вы всю жизнь носите внутри себя тяжелый камень, о нем нельзя говорить вслух, о нем лучше вообще не думать, но в один момент этот камень становится легче. Не исчезает совсем, нет. Страх никуда не уходит, он все еще где-то там, внутри тебя. Но дышать становится легче, впервые за много лет. Я больше не хочу прятаться. По крайней мере, от себя.       Утром я проснулся у себя дома. Я плохо помню, как доехал. Вроде Тэхен вызвал мне такси и, перед тем как я сел в машину, еще раз обнял меня на пороге своей квартиры. Прижал к себе, уткнувшись носом в мои волосы, и стоял так. Мы долго не могли оторваться друг от друга. Когда я ехал в машине, чувствовал, что губы сами собой растягиваются в дурацкую улыбку. Хорошо, что водитель не видел моего лица в темноте салона, подумал бы, что я пьяница. Хотя с этого дня мне, честно, плевать, что думают другие люди. Я выберу себя и свои чувства.       Мейбл не встречает меня как обычно, она уже легла спать. Я сажусь к ней на подоконник, прислонившись спиной к холодному стеклу. Мои мысли льются невыносимо быстрым потоком: «Я поцеловал мужчину. И он поцеловал меня в ответ».       Я прокручиваю эти слова снова и снова, при них внутри сладко екает. Я вспоминаю его руку на своем затылке, его дыхание и губы. Его слова после поцелуя, когда он прижал меня к себе и дал выплакаться. Боже мой, я ведь правда плакал. Я, Чон Чонгук, который не позволял себе слез даже на похоронах отца, рыдал на кухне у человека, которого знаю чуть больше месяца. И он не испугался ни моего поведения, ни моих очевидных чувств в его сторону. Почему? Он гладил меня по волосам и шептал что-то успокаивающее. Я даже не разбирал слов, важен был только звук его голоса. Что за человек это такой — Ким Тэхен? Как у него получается творить со мной такие вещи?       Всю свою сознательную жизнь я считал себя другим. Не неправильным, нет. Просто тем, чья жизнь в будущем будет отличаться от большинства других жизней таких же молодых людей. Я наблюдал за своими ровесниками: как они влюбляются, как ходят на свидания, как женятся и даже заводят детей. Как будто все получили при рождении карту с понятным маршрутом, а моя пришла с браком и размазанными чернилами. Я не мог представить, что когда-нибудь у меня будет то же самое. Такие, как я, вполне могут умереть в этой лжи, думая, что если на их карте стерт маршрут, то они могут подсмотреть его у других и последовать за ними, так и не узнав, каково это — любить и быть любимым по-настоящему. Им так и не удастся познать свое личное счастье, уготовленное для них судьбой. Они выберут чужую, одобренную обществом жизнь, потому что так — лучше для всех, понятнее, «правильнее». Или выберут ее, потому что им так и не посчастливилось восстановить свой маршрут и узнать про себя хоть немного правды.       Я тоже думал, что мне придется прожить без любви — многие так живут. Но появился Тэхен. Появился человек, который спросил у меня время около телефонного автомата. Человек, который читает Гинзберга и Болдуина. Человек, который растит больную сестру и старается ради нее, не покладая рук. Человек, который выбрал диктовать условия своей судьбе, не давая никому делать это за него. А еще человек, который смотрит на меня так, будто я теперь представляю для него безусловную ценность.       Его счастье, равно как и мое, не вписывается в общие рамки. Я знаю, что мир за пределами этой квартиры не изменился. Если кто-то узнает о нас, у меня будут проблемы на работе, моя мать, возможно, не поймет… На улице меня запросто могут оскорбить или избить. Страх не ушел, но теперь рядом с ним поселилась вера и небольшая надежда на то, что в этой вселенной у нас все же получится. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, к чему приведут наши отношения. Но впервые за многие годы я чувствую, что сейчас готов сделать выбор. И это чувство дороже любой безопасности.       Я выбираю его. Я выбираю нас. Эта мысль пугает меня меньше, чем я мог ожидать.

***

      Проходит несколько дней после разговора на кухне. Я возвращаюсь к работе, к привычной рутине, но все это теперь ощущается иначе. Я выполняю заурядные дела, а сам нахожусь мыслями где-то далеко, с Тэхеном. Мы не виделись с того самого вечера, но он звонит мне каждый день. Иногда просто чтобы спросить, как прошел день, или чтобы самому рассказать, как прошел его. И когда я слышу его голос в трубке, у меня внутри приятно теплеет.       В среду он звонит мне с утра.       — У меня сегодня короткий день, — я слышу его еще сонный голос. Невероятный. — Давай я заберу тебя после работы. Погуляем где-нибудь.       Я соглашаюсь, даже не уточняя где. Мне все равно. Я просто безумно хочу его видеть.       Он ждет меня у выхода из редакции. Стоит, прислонившись к дверце своего «Корвета», засунув руки в карманы ветровки. Время около восьми вечера, на улице уже смеркается, фонари начинают зажигаться. Тэхен сейчас выглядит как персонаж из романтического фильма, которого вырезали из пленки и поместили в мой мир. Хотелось бы, чтобы только в мой.       — Привет, — говорю я, подходя к машине.       — Привет, — он улыбается. — Устал?       — Немного. Но это приятная усталость. У нас сегодня была хорошая планерка — Донован наконец утвердил мой запрос на дополнительный доступ в налоговый архив. Правда, ждать ответа еще недели две, но это уже хоть что-то.       — Две недели — это не много, — он кивает. — Прорвемся.       — Прорвемся, — соглашаюсь я.       Мы едем вдоль набережной. Тэхен паркуется около небольшой смотровой площадки, с которой открывается вид на реку. В это время здесь почти никого нет — только пара машин на другом конце стоянки, и те, кажется, пустые. Мы спускаемся по тропинке вдоль воды. Здесь легкий июньский ветерок ощущается сильнее, и я запахиваю парку, прячась от неприятного порыва. Огни на другом берегу отражаются в темной воде, и кажется, что прибрежные дома состоят из двух половин: одна настоящая, а вторая — ее отражение.       Мы идем молча, нам правда не обязательно разговаривать постоянно. Мне просто очень приятно идти рядом с ним плечом к плечу. В это чувство я тоже влюблен.       — Чонгук, — говорит он, и я оборачиваюсь. Чуть не дойдя до конца тропинки, Тэхен вдруг останавливается. Он протягивает мне руку. Я вижу его распахнутую ладонь в полумраке и смотрю с немым вопросом. Мы на улице. Вокруг, может, и нет людей, но это все еще публичное место. Кто-то может пройти мимо. Страх тут же напоминает о себе.       — Тэхен, я... здесь же могут быть люди, — говорю это и сам слышу, как дрожит мой голос. Явно не от холода, а от того же страха, который я обещал себе перебороть. Но на это нужно время, а его все еще прошло слишком мало.       — Здесь никого нет, — отвечает он спокойно. — Посмотри вокруг.       Я оглядываюсь. Вся тропинка действительно пуста. Смотровая площадка освещена только редкими фонарями, которые оставляют большие участки в тени. На том берегу горят яркие огни, но это далеко, оттуда нас точно не разглядеть. И луна сегодня скрыта за облаками, так что темнота почти кромешная.       — Я не стал бы рисковать, — добавляет Тэхен все тем же уверенным тоном. — Если бы я думал, что нас кто-то может увидеть, я бы не предложил. Я понимаю, что это значит для тебя. Я понимаю, что это значит для нас обоих.       И снова внутри меня борются два человека. Первый привык бояться, годами прятался, шарахался от собственной тени, ни разу не позволил себе даже «взгляда» на другого мужчину. А второй сегодня утром проснулся с мыслью: «Я выбираю нас». Он хочет быть счастливым. Я протягиваю руку. Его пальцы смыкаются вокруг моих, они теплые, несмотря на уличную прохладу. А затем он делает то, из-за чего мне теперь кажется, что никогда уже не будет холодно: он засовывает наши сцепленные руки в карман своей ветровки. Моя ладонь оказывается в тепле, прижатой к его.       — Вот, — говорит он. — Теперь, даже если кто-то пройдет мимо, он ничего не увидит. Не переживай.       — Ты прав, — я выдыхаю и действительно ощущаю, как напряжение уходит. — Никого нет.       — Я же говорил, — он чуть улыбается самодовольно, наверное, радуется сейчас, что я так легко доверяю его словам, и не только. — Я не хочу, чтобы ты боялся. По крайней мере, когда мы вместе. Я понимаю, что не могу обещать, что нам никогда не придется сталкиваться со всяким дерьмом. Но я могу обещать, что когда мы вдвоем, я сделаю все, чтобы ты чувствовал себя спокойно. И сейчас это значит выбрать правильное время и правильное место. Понимаешь?       Я киваю. Я, честно, не подумал бы даже, что он специально позаботился о том, чтобы нам стоило провести время в приватном месте, без лишних глаз. Тэхен на самом деле очень заботился обо мне.       — Ты не представляешь, как это важно для меня, — говорю я тихо.       — Представляю, — отвечает он. — Потому что я тоже через это проходил. Я тоже боялся. Когда-то давно, еще в Виргинии. Я был моложе тебя, и мне казалось, что весь мир смотрит на меня и ждет, когда я оступлюсь. А потом я понял, что мир вообще-то на меня не смотрит. У него своих дел полно. И если я буду все время оглядываться, я никогда не смогу идти вперед.       — И ты перестал бояться?       — Нет. Подобная опасность никуда не уходит. В любом случае всегда лучше быть осторожнее. Но я перестал позволять некоторым вещам решать за меня. Я люблю говорить эту фразу: «Когда ты выходишь на сцену — у тебя дрожат колени, но ты все равно выходишь. Потому что если не выйдешь — спектакль не состоится».       — Я рад, что ты вышел, — я сжимаю его руку в кармане.       — Я тоже, — он поворачивает голову и снова смотрит на меня. — И я рад, что ты вышел вместе со мной.       Мы стоим так еще какое-то время, глядя на воду. На том берегу загораются все новые огни, и кажется, что город живет своей жизнью, отдельной от нас. Они нас не касаются.       — У меня есть предложение, — говорит Тэхен. — Мы оба устали. На улице ветер, и ты, наверное, замерз, — он кидает на меня короткий озабоченный взгляд. — Может, поедем ко мне?       — Давай, — я трогаю свои прохладные щеки. — Поехали. Хочу поскорее оказаться в тепле.

***

      В машине работает печка. Тэхен ведет одной рукой, второй — все еще держит мою, так и не отпускает. Я тоже не хочу. Его большой палец медленно гладит мои костяшки. Я рассматриваю его профиль; свет фар встречных машин скользит по его лицу, и я замечаю, как он закусывает губу, когда, видимо, думает о чем-то, хмуря брови. Мило. Вы не представляете, как я сейчас влюблëн, я же говорил?       Мы поднимаемся в его квартиру. В прихожей горит тусклый свет, и я сразу чувствую знакомый запах. Разуваюсь, вешаю куртку на крючок, а когда оборачиваюсь, Тэхен стоит прямо передо мной.       — Чонгук, — его голос звучит чуть ниже и глубже, чем обычно. — Ты точно хочешь остаться? Я спрашиваю серьезно. Если ты не готов, если это слишком быстро для тебя, скажи сейчас. Я не обижусь и не расстроюсь. Просто хочу, чтобы ты был уверен. Потому что если ты останешься... — он делает паузу, — я боюсь, что не сдержусь, но я не хочу, чтобы ты потом жалел.       — Я уверен, — я сглатываю и добавляю через неловкую паузу. — Я никогда ни в чем не был так уверен, Тэхен. Мне не важно, что будет, главное, что с тобой.       Он смотрит на меня несколько секунд, потом поднимает руку и касается моего лица. Его ладонь ложится на мою щеку, палец медленно и нежно проводит по скуле.       — Ты очень красивый, Чон Чонгук, — говорит он тихо. — Ты знаешь об этом?       Я не нахожу, что ответить. Просто стою и смотрю на него, не совсем отдавая себе отчет, что сейчас происходит. В какой-то момент меня словно погрузили под воду или напоили до потери сознания. Это странно, я не могу разобраться в своих ощущениях. Меня только что назвали красивым. Мужчина. Тот, кто мне нравится.       Он наклоняется и целует меня.       На этот раз поцелуй получается дольше, его губы двигаются мягко, но настойчиво, и я чувствую, как его язык касается моих губ, просит разрешения. Не знаю как, но я отвечаю, может быть, не слишком умело, но я стараюсь. Кладу руки ему на плечи, он прижимает меня ближе к себе за талию. Между нашими телами не остается расстояния.       — Пойдем, — шепчет он мне в губы. — В спальню.       Он берет меня за руку и ведет за собой. В комнате полумрак, Тэхен включает только маленький ночник на прикроватной тумбочке, останавливается у кровати и поворачивается ко мне.       — Мы никуда не торопимся, — повторяет он. — Если ты захочешь остановиться, просто скажи. Я сразу же перестану. Договорились?       — Договорились, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, но внутри у меня все ходит ходуном. — Но я не хочу, чтобы ты думал, что я... Со мной все в порядке, не относись ко мне так, словно я из стекла. Я просто... — я замолкаю, ничего умного в таком состоянии я сказать все равно не смогу.       — Просто что?       — Просто у меня никогда этого не было, — я отвожу взгляд куда-то в сторону. — Ты знаешь.       Тэхен молчит. Я заставляю себя посмотреть на него. На его лице нет удивления, может, он тоже волнуется?       — Ты поэтому сказал: «Можно я просто попробую»? — тихо спрашивает он. — В тот вечер, на кухне?       Я киваю.       — Я не знал, как ты отреагируешь. Я вообще не знал, что делаю. Я никогда никого не целовал до тебя. Ты был первым. Я не хотел, чтобы ты думал, что я странный. Или что со мной слишком много проблем. Я не хотел тебя напугать.       — Ты меня не напугал, — он качает головой и мягко улыбается. — На самом деле, я рад. Правда. Потому что это значит, что я могу сделать так, чтобы у тебя все было правильно. Так, как ты заслуживаешь. Мне больше всего хочется постараться для тебя.       После каждого слова, что он говорит, мне становится чуть спокойнее. Потому что последнее, чего бы я сейчас хотел, — это зажаться, не позволив Тэхену сделать то, чего он желает. Чего желаем мы оба.       — Я не очень понимаю, что мне делать, — признаюсь я. — Теорию знаю, конечно, — я неловко усмехаюсь, и краска приливает к щекам. — Но...       — Тогда я буду твоим проводником, — говорит он и снова игриво улыбается. — Если ты, конечно, доверишься мне.       — Доверюсь, — отвечаю я без колебаний. — Я уже.       Он наклоняется и целует меня вновь. Медленно и плавно. Его губы двигаются осторожно, он дает мне время, и я отвечаю уже смелее. Его руки трепетно ложатся мне на талию. Пальцы мягко сжимают ткань моей офисной рубашки, потом скользят выше, обводя ребра. Я чувствую их тепло через слой хлопка. Это ощущение настолько новое и острое, что у меня в животе начинает роиться бешеная стая бабочек. Я хочу прижаться к нему еще ближе, руки кладу ему на грудь. Тэхен чувствует мою нерешительность, отрывается от моих губ и заглядывает в глаза.       — Все в порядке, — он начинает успокаивающе поглаживать меня по пояснице. — Ты можешь трогать меня везде, где хочешь. Хорошо?       — Я не знаю, как, — признание выходит чуть сдавленно.       — А ты не думай. Просто делай то, что тебе хочется. Что тебе хочется прямо сейчас?       Я задумываюсь. Чего мне хочется? Я всматриваюсь в его темные глаза, переводя взгляд на приоткрытые губы. Я поднимаю руку и касаюсь его лица. Провожу пальцем по скуле, по линии челюсти, как делал это он несколько минут назад. Тэхен стоит неподвижно, давая мне возможность исследовать.       — Вот так, — говорит он почти шепотом. — Не бойся.       Мои пальцы скользят ниже к шее, я чувствую, как бьется его пульс под кожей. Наверное, так же быстро, как и у меня.       — Ты тоже волнуешься...       — Конечно, волнуюсь. Я не железный. Особенно когда рядом ты.       — Почему?       — Потому что ты важен для меня, Чонгук. Очень важен. И я хочу, чтобы тебе было хорошо. Это про... Это про то, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Чтобы ты знал, что ты можешь остановить меня в любой момент. Чтобы тебе не было больно или страшно. И…       — Ты не сделаешь, — я твердо останавливаю его. — Я знаю.       На этот раз я сам целую его, чуть глубже, чуть дольше. Он мягко берет мои ладони и кладет их себе на плечи.       — Если захочешь остановиться — скажи, — снова повторяет он. — Если будет неприятно — скажи. Если просто захочешь помедленнее — скажи. Я буду спрашивать. И ты отвечай честно. Хорошо?       — Хорошо.       — И еще кое-что, — он смотрит мне прямо в глаза. — Говори, что тебе нравится. Я хочу знать. Договорились?       — Договорились, — я чувствую, как на губах появляется слабая улыбка; если честно, мне уже не терпится, но я понимаю, что он просто очень заботится обо мне сейчас. — Ты слишком много говоришь, Ким Тэхен.       — Я волнуюсь, — отвечает он с усмешкой. — Но сейчас замолчу.       Следующий глубокий поцелуй дарит новое ощущение, от которого кружится голова и слабеют колени. Чужие руки скользят по моей спине, пальцы чуть сжимают ткань и ложатся на верхнюю пуговицу моей рубашки.       — Можно? — спрашивает он шепотом, оторвавшись от губ.       — Можно.       Он расстегивает пуговицы, медленно, одну за другой. Когда рубашка распахнута, он не торопится ее снимать, кладет ладони на мою грудь и проводит ими вверх, к плечам.       — У тебя очень красивое тело, — продолжает говорить он так же тихо. — Оно еще давно мне приглянулось.       — Ты смотрел на меня? — я смущаюсь, понятно, что я имею в виду.       — Конечно, смотрел. Я всегда на тебя смотрю, — он лукаво подмигивает, видя мои алые щеки.       — Я... тоже, если честно. Но мне казалось, что если я буду смотреть слишком долго, то ты поймешь, что я чувствую.       — А что ты чувствуешь?       — Слишком много всего, — я выдыхаю, мысли становится все сложнее сложить в четкие предложения. — Я чувствую, что ты мне нравишься. Очень. И я чувствую, что я не знаю, что делать дальше, но мне хорошо. Просто от того, что ты рядом. И от того, что ты смотришь на меня... так.       — Как?       — Как будто я что-то ценное.       — Потому что так и есть, — он снова касается моего лица. — Разве может быть иначе, м?       Он тянет меня к своей кровати, я ложусь на постель. Простыни пахнут им, очень приятно. Тэхен ложится рядом, опирается на локоть и смотрит на меня сверху вниз. Его рука ложится на мой живот, пальцы мягко поглаживают кожу.       — Холодно?       — Нет, — я мотаю головой. — Тепло. Ты теплый. И рука у тебя теплая.       — Хорошо, — он улыбается, и его ладонь начинает медленно двигаться по моему телу. От живота к ребрам. Я прикрываю глаза, расслабиться получается легче, чем казалось.       — Так нормально? — спрашивает он, останавливаясь где-то у моей ключицы.       — Да.       — Тогда я продолжу. Ты скажи, если что-то будет не так.       Он продолжает гладить меня теперь двумя руками. Одной сжимает талию, залезая под края рубашки, а второй касается моей шеи и снова опускается ниже. Я чувствую, как его пальцы касаются моих сосков, из меня вырывается короткий вздох.       — Приятно? — в его голосе появляется легкая хрипотца, от которой у меня бегут мурашки по всему телу.       — Очень, — хочется закусить губу.       — Хорошо, — он наклоняется и целует меня сначала в губы, потом переходит на подбородок и шею. Я чувствую его горячее дыхание на коже, поцелуи не прекращаются, мне приходится инстинктивно запрокинуть голову, давая больше доступа. — Можно я сниму с тебя брюки? — уточняет он. Я киваю, Тэхен расстегивает ремень, молнию, тянет ткань вниз, и вот я уже лежу перед ним в одном белье. — Ты дрожишь.       — Это от тебя.       — От меня? — он вскидывает бровь и ложится рядом, коротко касаясь моих губ своими.       — Да. Ты... у тебя руки такие. И голос. И ты смотришь на меня, и я не знаю, что с этим делать.       — Ничего не делай, — он целует меня за ухом, его губы вновь скользят по моей шее уже с легким напором. Его рука все еще лежит на моем животе, пальцы вычерчивают какие-то невидимые узоры, и каждое прикосновение отдается внизу живота, где уже тяжелеет и наливается кровью член.       — Тэхен... — мой голос звучит совсем не так, как обычно.       — М? — он поднимает голову и смотрит на меня. Его зрачки расширены, дыхание у самого сбито, но он все еще контролирует себя. Я это чувствую по тому, как он держит дистанцию, спрашивает разрешения перед каждым движением. Но почему он все еще медлит?       — Почему ты... — я сглатываю. — Ты не хочешь?       — Конечно, хочу, — он говорит это без тени смущения. — Но «хотеть» — это не единственное, что имеет значение.       — А что еще?       Он проводит ладонью ниже, и его пальцы касаются резинки моих трусов.       — Ты, — он серьезно смотрит на меня, — твое состояние. Твои ощущения. То, как ты себя чувствуешь прямо сейчас. Я не собираюсь тащить тебя в постель только потому, что мне этого хочется. Ты не просто тело, Чонгук. Ты человек, которого я люблю.       Что? Он сказал это? Сказал вот так, просто, между делом, будто это самая очевидная вещь в мире.       — Ты... — я запинаюсь. — Ты любишь меня?       — А ты думал, я тут просто так? — он мягко улыбается.       — Не знаю, — честно признаюсь я. — Я думал... может быть. Ты не должен так быстро начинать что-то испытывать ко мне, я понимаю, и не хочу, чтобы ты был обязан из-за моих чувств.       — Чонгук. Не говори глупостей, посмотри на меня, — он тяжело выдохнул. — Я веду себя так сейчас с тобой, потому что ты очень нравишься мне. Запомни это, я прошу тебя... Все мои признания с этой минуты искренни, для меня нет ничего ценнее, чем твое доверие, — он отвел глаза, в них промелькнула печаль; я подумал, что он может заплакать прямо сейчас. Мне стало не по себе от такого резкого изменения настроя. — Я познакомил тебя с Джиен, потому что ты — самый важный человек в моей жизни после нее. И я сейчас здесь, с тобой, в этой постели, потому что люблю тебя. Все. Больше нет никаких причин. Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты это знал.       — Я тоже тебя люблю, — мне кажется, что я тоже сейчас расплачусь. — Я хотел сказать это еще тогда, на кухне. Но я не знал, как.       — А ты не обязан знать, — он снова целует меня, на этот раз очень нежно. — Ты не обязан ничего уметь. Всему, чему захочешь, мы научимся вместе. А пока давай просто остановимся на том, что тебе приятно. Этого достаточно для сегодня.       — Но...       — Никаких «но». Я не хочу, чтобы наш первый раз был смазанным и поспешным. Я хочу, чтобы ты запомнил его. Чтобы ты чувствовал себя хорошо. А для этого тебе нужно сначала привыкнуть. У нас впереди целая жизнь.       — Ты слишком хорош для этого мира, Ким Тэхен.       — Я бы поспорил, Чонгук, — он усмехается и снова легко проводит пальцами по моему животу, заставляя меня вздрогнуть.       — Я серьезно, — говорю я, перехватывая его руку. — Ты все время думаешь обо мне. Ты самый заботливый человек из всех, кого я встречал.       — Это потому, что ты мало кого встречал.       — Может быть. Но я не хочу больше никого встречать. Я хочу только тебя.       Мы целуемся уже в сотый раз. Его рука скользит ниже, к моему паху, пальцы проникают под ткань, касаются моего члена, уже твердого, возбужденного настолько, что даже легкое прикосновение отзывается во всем теле приятной волной.       — Можно? — я не могу не улыбнуться. Он всегда спрашивает. Всегда.       — Да, — шепчу я. — Можно.       Его пальцы смыкаются вокруг моего члена, двигаются медленно, осторожно. Я прикрываю глаза, его губы снова находят мою шею, и из моего рта вырывается тихий стон, когда я неосознанно двигаю бедрами навстречу его руке.       — Вот так, — он начинает двигать рукой быстрее. — Хорошо. Ты очень отзывчивый, Чонгук. Очень чувствительный. Это прекрасно.       Я могу только судорожно дышать, вцепившись пальцами в простыню. Его рука двигается все быстрее, увереннее. Оргазм подступает слишком близко. Я знаю, что это такое, я делал это сам с собой сотни раз: в душе, в постели. Но с ним — это совершенно другое. Его рука, его запах, его дыхание, его голос — все это вместе создает ощущение, которое невозможно сравнить ни с чем.       — Тэхен, я... я сейчас...       — Давай, — шепчет он мне на ухо. — Умница. Не сдерживайся.       И я кончаю с громким стоном, который сам не ожидаю от себя услышать, выгибаясь в спине. Меня накрывает приятное чувство, и на несколько секунд я будто теряю связь с реальностью.       Когда я прихожу в себя, Тэхен все еще рядом. Он вытирает меня салфеткой, потом ложится рядом и притягивает меня к себе.       — Как ты? — спрашивает он.       — Как будто заново родился, — я смеюсь, выходит немного нервно. — А ты...       — Я в порядке. Я же сказал — сегодня все для тебя.       — Но это нечестно.       — Честно, — он целует меня в висок. — Потому что я так хочу. И вообще, у нас еще куча времени. Я свое наверстаю. Не переживай.       Я прижимаюсь к его груди, чужое сердце бьется у меня под ухом.       — Я тебя люблю, — говорю я, засыпая в его объятиях. Я счастлив.       — Я тоже тебя люблю.

***

      Следующие две недели превратились в самый счастливый период моей жизни. Я говорю это без преувеличения. Если бы кто-то попросил меня описать счастье, я бы пересказал ему эти дни. Две пары обуви, стоящие в моей прихожей. Две кружки на кухонном столе вместо одной. Его плечо, к которому можно прижаться, лежа в кровати.       Мы не живем вместе, пока что. Но он остается у меня так часто, что Мейбл больше не смотрит на нас настороженным взглядом. Она признала его, и это, пожалуй, можно считать тем, что она дала нам благословение. В первый раз, когда Тэхен заночевал у меня, Мейбл демонстративно ушла на кухню и просидела там до утра, всем своим видом показывая, что не одобряет присутствия постороннего мужчины на ее территории. Но во второй раз она уже спала в ногах кровати и даже позволила Тэхену почесать себя за ухом. В третий — запрыгнула на него и устроилась спать на коленях, пока мы сидели на диване.       — Ну все, — сказал я тогда, стоя в дверях гостиной с двумя чашками чая. — Теперь ты официально часть семьи. Мейбл никого не признает, кроме меня.       Отныне, когда я возвращаюсь домой после работы, я никогда не знаю, будет ли Тэхен уже ждать меня. Иногда он встречает меня на пороге, тогда я кидаю портфель в сторону и сразу же оказываюсь в его объятиях. Иногда квартира пуста, но на столе лежит записка, написанная его красивым летящим почерком: «Уехал на репетицию, вернусь поздно. Не жди. Целую». Я и не понял, когда это произошло, однако все больше его вещей переезжало ко мне. Я шутил про то, что мне было бы легче переехать к нему, чем перевозить всю его библиотеку в мою квартиру, но пока мы об этом не заботились.       Раньше я не позволял себе быть таким: глупым, влюбленным, счастливым без оглядки. Мне казалось, что счастье нужно заслужить. Что сначала — карьера, потом — общественное признание, потом еще что-то, и только в самом конце, возможно, если повезет, — любовь. Тэхен, как вы все уже поняли, перевернул эту логику с ног на голову. С ним я понял, что любовь — это не награда за терпение. Это то, что может случиться неожиданно в любой момент.       В пятницу вечером мы сидим у меня на кухне. Я режу овощи для салата и рассказываю ему о том, как прошел мой день. В офисе был аврал: Донован устроил разнос отделу городских новостей за опоздание с версткой, кто-то пролил кофе на свежий тираж (это около трехсот копий, на минуточку), а миссис Грэм чуть не уволилась, когда курьер потерял конверт с документами для налоговой. Я никогда не думал, что можно быть с кем-то настолько… без напряжения, что ли. Мне нравится, как легко нам вместе. Как естественно мы делим быт, разговоры, не забывая прерываться на ласки и поцелуи — инициатива моего вечно озабоченного бойфренда, но не думайте, я совсем не против.       Позже, после ужина, мы сидим на моем балконе. Раньше я стоял здесь один, куря по несколько сигарет после рабочего дня, но последние недели я вообще не прикасаюсь к ним. Мы сидим на старом пледе, который я постелил прямо на бетонный пол, и смотрим на город. Вечерний Вашингтон красив. Да-да, потому что я смотрю не на город, а на самого красивого человека в мире. Тэхен поворачивается ко мне, и его лицо в мягком свете уличных фонарей кажется почти нереальным. Он берет меня за руку и подносит мои пальцы к губам, потом переворачивает ладонь и целует ее тоже.       — Что ты делаешь? — спрашиваю я, чувствуя, как щеки заливает румянцем. Я никак не могу привыкнуть к такому.       — Считаю, — отвечает он, не отрывая губ от моей ладони. — Раз, два, три... — снова целует каждый по очереди.       — Что считаешь?       — Твои пальцы. Хочу убедиться, что их пять. Это важно, — его интонация очень серьезная, и я смеюсь.       — Зачем? — я продолжаю хихикать, щекотно, но руку не отнимаю. Его губы перемещаются выше, к запястью, и от этого по коже бегут мурашки.       — Чтобы знать, сколько колец покупать, — говорит он с абсолютно серьезным лицом и целует то место, где бьется пульс. — На каждый палец.       — Ты невозможный человек, Ким Тэхен.       — Знаю. Но ты все равно меня любишь.       — Люблю, — соглашаюсь я.       Он отпускает мою руку и вдруг тянется к моему лицу, обхватывает его ладонями.       — Что?       — Ничего. Просто ты очень красивый, Чон Чонгук, и милый. Особенно когда смущаешься. У тебя уши становятся розовыми. И вот здесь, — он проводит пальцем по моей скуле, — тоже розовеет. Я люблю это. Я люблю тебя всего, но особенно — твои глаза. Они меня при первой же встрече зацепили.       Я смеюсь и прячу лицо у него в груди, потому что больше не могу выдерживать этот взгляд. Он теплый, как летнее солнце, и я в нем просто таю.       — Я тогда вообще не мог соображать, — бормочу ему куда-то в шею. — Ты был такой... такой... я даже не знаю. Я просто забыл, как дышать.       — Я помню. Ты смотрел на меня, как кролик на удава. Я еще побоялся, что ты ненароком грохнешься в обморок.       — Я не кролик.       — Конечно, нет. Ты — мой зайка, это совсем другое.       — Тэхен!       — Что? — он смеется, а я чувствую его смех всем телом, потому что он прижимает меня еще ближе. — Это комплимент. Вообще-то зайчата очень милые.       — Ты сейчас сравнил меня с грызуном? — я продолжаю играть обиду.       — С зайцеобразным. Это разные отряды, Чонгук, ты должен знать, ты же у нас образованный человек.       Я поднимаю голову и смотрю на него, прищурившись.       — Ты невыносим.       — Я знаю. Но ты все равно меня любишь, — снова повторяет он.       Я качаю головой, но на губах все равно расползается дурацкая улыбка. Я люблю его. Люблю его непрошибаемую уверенность в себе, его дурацкие шутки, его способность превратить любой разговор в нежность.       Он обнимает меня обеими руками, укутывая в свое тепло. Его подбородок ложится мне на макушку, я ощущаю его дыхание где-то в моих волосах.       Вот так, — говорит он. — Мой. Мой хороший. Мой самый любимый.       Я закрываю глаза, слушаю, как бьется его сердце, и думаю: вот так и выглядит счастье. Для меня оно ощущается как его руки, его голос, когда он шепчет мне в макушку всякие глупости.       — Тэхен, — говорю я, не открывая глаз.       — М?       — Я раньше думал, что не создан для этого… Ну, для любви. Это глупо, да?       — Конечно глупо, зайчик. Ты был неправ.       — Да... Теперь я думаю, что ты — лучшее, что со мной случалось.       Он молчит пару секунд, но его руки сжимаются вокруг меня чуть сильнее.       — Ты даже не представляешь, Чон Чонгук, — говорит он тихо, — насколько это взаимно.       Я нашел себя. Не потому, что Тэхен дал мне ответы. А потому, что он показал — ответы уже были во мне. Их просто нужно было разглядеть.

***

      День начинается как обычно. Сегодня среда, двадцать седьмое июня. Я просыпаюсь раньше будильника, потому что Мейбл решает, что мне пора вставать, и усаживается прямо на мою подушку, свесив хвост мне на лицо. Я чихаю, отодвигаю ее, на что она возмущенно мяукает и перебирается мне под бок. Тэхена рядом нет — он уехал рано утром, у него опять репетиция. Но на тумбочке лежит записка, и я улыбаюсь еще до того, как читаю ее.       «Доброе утро. Ты очень сладко спал, не стал будить. Кофе на плите. Целую.       P.S. Мейбл я покормил, надеюсь, она не побеспокоила тебя из-за того, что голодная».       Я смеюсь и иду на кухню, Мейбл неисправима. Кофе действительно еще горячий. Я быстро завтракаю и собираюсь на работу.       В редакции сегодня относительно тихо. Донован с утра собирает нас обсудить ближайшие публикации. Я сижу в углу, делаю пометки в блокноте, но мысли то и дело соскальзывают в сторону. После того как я влюбился, я совершенно не собран на работе, и иногда мне даже стыдно за свою расхлябанность.       После совещания я возвращаюсь к своему столу, откидываюсь на спинку стула и смотрю на свои записи. Не могу сказать, что мое дело имеет успех, но меня это волнует уже не так сильно. Безусловно, я все еще заинтересован в раскрытии такой крупной коррупционной схемы, но все оказалось сильно сложнее, чем я предполагал. Я думаю о том, что расскажу Тэхену, когда все закончится. Он будет мной гордиться, как и все в этом офисе, и, если честно, это единственное, почему я до сих пор не бросил этим заниматься.       Звонок телефона вырывает меня из мыслей. Я снимаю трубку и слышу голос человека из банка, который обещал мне доступ к информации о владельце личного счета. Он говорит, что запрос наконец обработан, и, если я приеду завтра утром, он сможет показать мне документы. Я вешаю трубку, и сердце колотится быстрее обычного. Если это не очередной тупик, то, возможно, завтра я смогу сделать значительный шаг вперед. Это будоражит. Две недели я ждал этого звонка, но они все задерживали обработку моего запроса по непонятным для меня причинам. Они были похожи скорее на отговорки, но я рад, что в итоге моя просьба была выполнена.       Остаток дня проходит в рутине. В четыре часа Донован заглядывает ко мне с вопросом о ходе расследования, и я докладываю ему о завтрашней встрече в банке. Он кивает, хлопает меня по плечу и говорит: «Хорошая работа, Чонгук. Продолжай». Это отпускная фраза; я понимаю, что, скорее всего, порядком ему надоел с настолько затянувшимися сроками, но я ведь действительно ничего не могу поделать. Есть вещи, при которых время мне неподвластно.       К вечеру я наконец собираю бумаги и выхожу из редакции. Тэхен ждет меня у входа, сидя в машине. Он тоже выглядит уставшим.       — Как репетиция? — я сажусь в машину и целую его в щеку.       Тэхен как-то неопределенно мотает головой, но я знаю, что дома, когда он отдохнет и придет в себя, то обязательно расскажет мне все в подробностях.       — Бедный, — я глажу его по плечу. — Поехали домой. Я приготовлю ужин.       Я говорил, как мне приятно, когда Тэхен улыбается после моих слов? Думаю, еще нет.

***

      Вечером, после ужина, мы сидим на диване. Я лежу у него на коленях. Тэхен перебирает мои волосы — у него есть привычка делать это, когда он расслаблен. Мейбл устроилась рядом и тихо мурчит; да и мне тоже сейчас хочется, особенно когда чужие руки проходят по затылку.       — Тэхен, — я зову его, чтобы предложить кое-что, но в чем до конца еще сам не уверен. Пару дней назад мне пришла в голову идея, я вынашивал ее до этого момента и сейчас все же решился.       — М? — он не прекращает перебирать мои волосы.       — Я хочу тебя кое-куда пригласить, — я делаю паузу, собираясь с мыслями. — На этих выходных. К маме в Купвилл. Я хочу вас познакомить.       Его пальцы замирают, я чувствую, как он напрягся.       — Чонгук... — начинает он осторожно.       — Я знаю, что это рискованно, — перебиваю я. — Я знаю, что ты не обязан соглашаться. И если ты не хочешь, то я пойму. Правда пойму. Но... — я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. — Ты теперь самый важный человек в моей жизни. Ты изменил меня. Ты показал мне, каково это — быть собой. И я хочу, чтобы моя мама знала, кто сделал ее сына таким счастливым.       Он молчит. Его рука все еще лежит в моих волосах.       — Ты уверен? — спрашивает он наконец. — Ты действительно хочешь этого? Потому что это... это серьезный шаг, Чонгук. Ты познакомишь свою маму с мужчиной, с которым спишь.       — Я знаю... Я знаю, и да, я хочу этого.       — А если она не поймет? Ты точно готов к этому?       — Нет, — признаюсь я честно. — Я не готов. Но я не хочу больше прятаться. Я устал прятаться. Я люблю тебя, и я хочу, чтобы моя мама знала о тебе. Даже если это будет сложно. Я не хочу прятать тебя, да и себя самого всю жизнь... Ты заслуживаешь большего.       Он смотрит на меня долго. Потом его лицо смягчается, и он снова запускает пальцы в мои волосы.       — Хорошо, — говорит он тихо. — Я поеду. Если ты этого хочешь, то я поеду.       Я выдыхаю, хотя даже не замечаю, что не дышал эти несколько секунд. Приподнимаюсь и целую его, стараясь вложить в этот поцелуй все, что не могу выразить словами.       — Спасибо, — шепчу я ему в губы.       — Не за что, — отвечает он. — Ты — моя семья, Чонгук. — Он заправил мои волосы за ухо. — Поедем к твоей маме. Я постараюсь ей понравиться.       — Я надеюсь, что все получится. Ради тебя, знаешь, я готов рискнуть всем, — я улыбаюсь и снова кладу голову ему на колени. — Ты же у меня невероятный.       Мы сидим так еще долго. Я слушаю, как он рассказывает мне обо всем подряд, глажу Мейбл и размышляю о том, как отреагирует мама, как пройдут эти выходные и через сколько трудностей нам еще только предстоит пройти.       

***

      Утром в четверг я еду в банк. Там меня встречает клерк, с которым я говорил по телефону. Он протягивает мне конверт. Я расписываюсь в журнале, беру его и выхожу на улицу. Солнце сегодня знатно припекает, я сажусь на скамейку на противоположной стороне улицы. Пальцы чуть дрожат от предвкушения, когда я вскрываю конверт.       Внутри лежат пара листов. Банковские выписки, несколько копий чеков и официальные бланки с печатями. Я быстро их просматриваю, но меня интересуют только возможные владельцы личного счета. Наконец найдя нужную строчку, я...       Ким Тэхен.       Я перечитываю еще раз. И еще. И еще.       Это его имя? Его счет. Его подпись внизу страницы, которую я узнал бы из сотен других, потому что видел ее на записках, которые он оставлял мне на тумбочке по утрам. Это абсолютно точно его почерк. Как и имя.       Я сижу на скамейке и смотрю перед собой. Мир продолжает существовать, как ни в чем не бывало, а я сижу с конвертом в руках и не знаю, что мне делать. У меня в груди пустота. Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я заставляю себя встать. Ноги ватные, но идут. Я доезжаю до редакции на автомате, поднимаюсь в офис, сажусь за свой стол. Открываю конверт и снова смотрю на имя. Ким Тэхен. Мой Тэхен. Человек, который целовал меня вот только сегодня утром, перед тем как уйти. Человек, который все это время лгал мне.       Я прокручиваю в голове все, что было между нами. Между нами же было что-то, да? Я не знаю.       Я не знаю, чему верить. Я знаю только, что человек, которого я люблю, — это человек, который отмывал деньги для предвыборного штаба Никсона. Человек, которого я должен сдать. Человек, из-за которого моя статья могла бы стать главной сенсацией года. И это человек, который смотрел на меня так, будто я — самое ценное, что у него есть.       Донован проходит мимо моего стола и замечает мое лицо. Я, наверное, выгляжу не очень. Он останавливается и спрашивает: все ли в порядке? Я киваю и говорю, что просто не выспался. Он по-отечески треплет меня по голове.       Я смотрю на часы. До конца рабочего дня еще несколько часов. А я не знаю, что мне делать. Что вообще делать в такой ситуации, если в нее ни в какую не хочется верить?       Я пытаюсь думать рационально. Что у меня есть? Банковские выписки, имя, номер счета, имеющий связь с подставными фирмами. Этого достаточно; я слишком хорошо за все это время разобрался в доверенном мне деле. И как эксперт могу сказать, что этого достаточно, чтобы написать статью. Достаточно, чтобы передать материалы Доновану. А главное, достаточно, чтобы разрушить жизнь человека, которого я люблю. И одновременно недостаточно, чтобы понять, почему. Почему он это делал? Почему он был со мной так нежен, так заботлив, так искренен или мне это только казалось? Просто... зачем?       День в офисе наконец заканчивается, и я выхожу на улицу. Тэхен ждет меня, как обычно. Он сидит в машине, припаркованной у тротуара, и, когда видит, что я открываю дверь, улыбается. От этой улыбки у меня внутри все болезненно сжимается.       — Привет, — говорит он, когда я сажусь в машину. — Эй?.. Все в порядке?       Я смотрю на него. На его лицо, которое я знаю уже до мельчайших деталей, переводя взгляд на его руки, которые держали меня, когда мне было страшно, и на его губы, которые шептали мне «люблю». Я смотрю на него и не знаю, как начать этот разговор.       — Тэхен, — мой голос звучит глухо, незнакомо. — Давай не поедем домой. Мне нужно с тобой поговорить.       Он перестает улыбаться. Что-то в моем тоне заставляет его напрячься.       — Хорошо, — говорит он медленно. — Куда поедем?       — Куда-нибудь, где нет людей.       Он кивает и заводит машину; по пути Тэхен не спрашивает, что случилось. Мы подъезжаем к той же смотровой площадке у реки, где он впервые взял меня за руку и спрятал наши ладони в карман своей ветровки. Он глушит двигатель и поворачивается ко мне; я не смотрю на него, не могу сейчас.       — Это я забрал сегодня утром, — достаю из портфеля конверт и протягиваю ему.       Он берет его в руки и открывает. Быстро пробегает глазами по бумагам, я вижу, как меняется его лицо. Он не притворяется удивленным, даже не спрашивает, что это. Закрывает глаза на несколько секунд, а потом откидывается на спинку сиденья.       — Я ждал этого, — говорит он тихо. — С самого начала. Знал, что однажды ты узнаешь. Просто не думал, что это случится сейчас. Не думал, что это будет так... — он замолкает.       — Как «так»? — мой голос срывается.       — Так больно. Я думал, я успею тебе рассказать. Сам. Но все зашло слишком далеко, и я... я не мог. Я боялся, что потеряю тебя.       Я молчу. У меня в голове тысяча вопросов, но ни один из них не может пробиться через ком в горле.       — Чонгук, — он поворачивается ко мне, в его глазах я вижу слезы. Я еще никогда не видел, чтобы он плакал. — Я должен рассказать тебе все. Ты имеешь право знать.       Конечно, черт возьми, имею. Я в миллиметре от того, чтобы возненавидеть его. Никогда не думал, что мое сердце разобьют так быстро, в первый раз. Он молчит несколько секунд, собираясь с духом. Потом он поворачивается ко мне, в его глазах отражается страх. Все это сбивает меня с толку.       — Я расскажу. С самого начала, — спрашивает он, и голос звучит глухо.       — С самого начала, — повторяю я. — Да. Пожалуйста, — мне не стыдно, что я не могу сдержать презрения. Разве я все это заслужил?       — Я действительно тот, кого ты ищешь. Тот, кто придумал всю схему — цепочку подставных фирм и дробления сумм. Все это моих рук дело. Я организовал это четыре года назад, когда мне нужны были деньги, быстрые и большие. Мне предложили работу, и я согласился.       — Кто предложил?       — Люди из Комитета по переизбранию президента. Не напрямую, конечно. Через посредников. Они искали того, кто сможет выстроить грамотную финансовую махинацию, которая не приведет к ним. Я уже тогда хорошо разбирался в банковском деле. Они вышли на меня через одного моего знакомого, еще со времен университета. Деньги были огромные. Мне хватило на операцию Джиен, на реабилитацию, покупку квартиры... да много на что. И я продолжил сотрудничать с ними, из таких систем не выходят просто так. Ты должен это понимать, — он остановился, видимо, ожидая от меня какой-то реакции, но я просто пялился на коробку передач, не поднимая глаз выше. — Когда ты начал копать, я узнал об этом одним из первых. У меня есть свои люди, свои источники. Я знал, кто ты такой, что ты умен и упрям. Я должен был что-то с этим сделать.       — И ты подошел ко мне у телефонной будки, — продолжаю я его речь.       — Да. Я знал, где ты будешь в тот вечер, и шел за тобой в надежде перехватить и завязать разговор.       Я закрываю глаза. Телефонная будка. Его голос: «Простите, вы не подскажете, который час?» и та «случайная» судьбоносная встреча, которая случайной никогда не была. Как и все последующие.       — А потом? — спрашиваю я, не открывая глаз. — Кофейня? Редакция?       — Тоже я. Мне нужно было быть рядом. Понимать, как далеко ты продвинулся в расследовании. Сначала это была просто стратегия: я должен был стать твоим другом, кому ты доверишься и расскажешь о своих находках. Юрист — это был мой человек. Я попросил его помочь тебе, чтобы ты думал, что у тебя есть союзник. А на самом деле я получал доступ ко всему, что ты знал. А те имена, что ты получал, — не имели никакого отношения к твоему расследованию.       — И Норман Лэнг? — я открываю глаза и смотрю на него. — Это тоже был ложный след?       — Да. Я придумал его, чтобы ты потратил время. Ты подошел слишком близко. Мне нужно было выиграть время, чтобы почистить настоящие источники информации.       Я киваю, хотя внутри все горит. Он использовал меня. Каждую минуту, каждый разговор, каждое предложение помощи было лишь для его выгоды, а я еще удивлялся, как мне повезло встретить человека, который готов мне так легко помочь. Честно, я даже не знаю, почему сейчас реагирую так спокойно. Интересно, от подобной боли в сердце можно умереть?       — Задержка в банке, — я собираюсь с духом. — Это тоже ты?       — Люди, с которыми я работаю. Они не хотели, чтобы ты получил доступ к этим документам. И я правда хотел успеть рассказать тебе, пока все не зашло слишком далеко.       — Слишком далеко, — повторяю я. — А когда именно это зашло бы слишком далеко, Тэхен? Ты не считаешь, что сразу? Я бы никогда не подумал, что такой человек, как ты, будет пользоваться другими, как захочет, только ради своей выгоды. Ради денег. — Мне хочется выплюнуть еще много нелестных слов прямо ему в лицо, но я сдерживаюсь. Я слабый.       — Я не знаю точного момента, Чонгук. Может быть, когда начал узнавать тебя лучше, или когда мы сидели в сквере после премьеры. Но просто в какой-то момент я понял: «Вот человек, который стоит больше, чем все, что я делаю. Больше, чем эти деньги. Больше, чем моя безопасность. Больше, чем моя жизнь». Я не планировал этого. Я не планировал тебя. Но ты случился со мной, и я уже ничего не мог с этим сделать.       Я чувствую, как к глазам подступают слезы, но сдерживаю их. Я не хочу плакать. Пока не хочу. Но его слова режут меня изнутри. Потому что я верю ему. Я верю ему, чертову Ким Тэхену, мне сейчас так хочется, чтобы он говорил правду. И от этого еще больнее. Лучше бы он врал. Лучше бы он сказал: «Я просто использовал тебя, ты был мне не нужен». Тогда я мог бы разозлиться и уйти. Но он говорит о любви, и это разбивает меня на части.       — Все твои слова… тогда, в постели, — мой голос дрожит сильнее, — они были правдой?       — Каждое слово, — отвечает он, и я вижу, как его глаза снова наполняются влагой. — Все, что я говорил тебе о чувствах, — это была правда. Единственная правда во всей этой лжи. Я люблю тебя. Я люблю тебя так, что мне страшно. Я люблю тебя больше, чем боялся потерять все. Ты единственное, что было настоящим в моей жизни за эти четыре года. Все остальное — грязь, ложь, страх. А ты для меня — моя правда.       Это все слишком сложно. Я не знаю, что чувствовать. Мы сидим, обдумывая каждый свое, пока не начинает темнеть. Как бы мне ни было сейчас плохо, я знаю, что ничего из этого не помешало бы мне любить Тэхена. Даже если бы он сказал, что врал мне о своих чувствах. Мне было бы все равно, потому что я полюбил его не за слова и не за его отношение ко мне. Я люблю его за то, что он — Ким Тэхен. Но сейчас есть другая вещь. Более серьезная.       — Ты должен опубликовать статью, — говорит он вдруг, выдергивая меня из бесконечного круговорота собственных мыслей, постепенно приводящего к отчаянию. Его голос становится тише, но тверже. — Я понимаю, что ты должен. Это твоя работа. Это твои принципы. Это то, во что ты веришь. И я не хочу, чтобы ты из-за меня отказывался от всего, на чем строится твоя работа и отношение к ней.       — Тэхен... — начинаю я, но он перебивает.       — Нет, послушай. Ты говорил, что правда — это самое важное. Это твои слова. Ты ищешь ее, ты живешь ради нее. Я не позволю тебе предать себя. Если ты не опубликуешь эту статью, ты будешь нести это на своей совести всю оставшуюся жизнь. Я не хочу быть причиной этого. Я не смогу.       — Ты понимаешь, что с тобой будет? — мой голос срывается. — Если я опубликую это, тебя посадят. Ты сядешь в тюрьму, Тэхен. Ты понимаешь это?       — Я понимаю. Я с самого начала знал, чем это может закончиться. Но я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, не хочу, чтобы ты предавал себя ради человека, который тебя обманывал. Ты заслуживаешь справедливости. Даже если эта справедливость против меня.       — А Джиен? Ты подумал о Джиен?       Он закрывает глаза, и на его лице отражается такая боль, что мне кажется, сердце наконец готово остановиться.       — Джиен — это единственное, о чем я думаю каждый день, — говорит он тихо. — Но я уже все устроил. Моя тетя — она живет в Калифорнии — возьмет ее к себе, если со мной что-то случится. Я подготовился. Я знал, что этот день может наступить. — Он открывает глаза и смотрит на меня. — Я не прошу тебя прощать меня, я этого не заслужил. Но я хочу, чтобы ты знал: все, что было между нами, для меня было настоящим. Ты — лучшее, что случалось со мной в этой жизни, и даже если ты сейчас возненавидишь меня навсегда, я никогда не пожалею о том, что любил тебя.       Я открываю дверь и выхожу из машины. Слышу, как он произносит мое имя, но я не оборачиваюсь, срываясь на бег. Мне нужно подумать. Мне нужно понять, как жить дальше. Мне нужно решить, что для меня значит правда — и чего она стоит на самом деле.

***

      Я хотел бы поблагодарить вас за то, что выслушали. Теперь я стою здесь, на балконе третьего этажа, и смотрю на Вашингтон, и думаю о том, что правда — это не всегда что-то одно. Правда может быть сложной, многослойной, противоречивой. Правда может состоять из того, что Ким Тэхен — преступник, и из того, что Ким Тэхен — любовь всей моей жизни. Одно не отменяет другого. И мне придется жить с этим. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, продолжим ли мы плыть вместе или течение разведет нас в разные стороны.       Но я знаю одно. Этот человек изменил меня. Он показал мне, что я могу быть собой. Что я могу любить и быть любимым. Каждый человек достоин любви, даже если чернила на его маршруте стерлись. Счастья тоже достоин каждый — это не награда за терпение, а то, что может случиться в любой момент. Не нужно ждать его специально, оно обязательно придет к вам, потому что вы в первую очередь его достойны.       Даже если наши пути разойдутся, даже если эта история закончится не так, как я мечтал, — я никогда не пожалею. Потому что я впервые в жизни жил по-настоящему. Я впервые в жизни любил. Я впервые в жизни был собой.       Я думаю о том, может ли слово изменить чью-то жизнь. Да, может. Слово, сказанное любимым в ту самую минуту. Я думаю о том, может ли человек стать для другого всей его опорой просто потому, что он рядом. Да, может. Я знаю это на собственном опыте. И я думаю: когда все это закончится, продолжим ли мы плыть?       В глубине души я знаю ответ. Когда-то, сидя на подоконнике после своего первого в жизни поцелуя, я уже сделал свой выбор. Я смог выбрать себя – я выбрал нас. Теперь я знаю, куда плыть. К себе, к правде, к жизни, которую я выбрал сам. И моя любовь не позволит унести себя течением. dvgku 𐤀