мертвые глаза

Глава 2: Соль на губах Синяки не сошли. Через три дня они лишь изменили оттенок — с синеватого на грязно-жёлтый, как старый пергамент. Они напоминали не просто следы, а тавро. Печать, которую поставила та ночь. Саша заматывала запястья широкими браслетами, но ткань натирала, и под ней кожа пульсировала тупым, чужим воспоминанием. Хуже того, синяки чувствовались. Даже сквозь ткань она ощущала холодное прикосновение пальцев Даши — не на коже, а где-то глубже, в самих сухожилиях. Реальность становилась тоньше. Грань между явью и сном истончилась до состояния паутинки, натянутой на лезвие. Звуки днём приобретали странное эхо, будто доносились из-за толстого стекла. Лица людей на улице иногда на мгновение «сползали», обнажая под маской кожей что-то пустое и тёмное — как стволы деревьев в её Лесу. Саша ловила себя на том, что ищет в узорах школьного линолеума трещины, ведущие в фиолетовые сумерки. Она боялась спать. Засыпание теперь напоминало не падение, а предательство. Каждый раз, закрывая глаза, она чувствовала, как сдает оборону, открывает шлюзы для того, что ждало по ту сторону. Но потребность в этом мире, в ней, была сильнее страха. Это был голод, холодный и властный. В ту ноть она не проваливалась. Она шагнула. И Лес встретил её иначе. Воздух был не просто влажным, а тяжёлым, как вода в лёгких. Деревья стояли плотнее, смыкаясь над головой непроницаемым пологом, сквозь который не пробивался даже ядовитый свет неба. Было темно, как в чреве. Тишина сменилась гулом — низким, вибрирующим, исходившим от самой земли. Даша ждала её не у дуба. Она сидела на плоском черном камне посреди небольшого, неподвижного озера, вода в котором была черна, как чернила. Она была босиком, и её бледные ступни почти сливались с камнем. На ней была всё та же серая рубаха, но теперь Саша заметила, что её края были испачканы чем-то тёмным, похожим на землю или пепел. — Ты долго не приходила, — сказала Даша. Её голос в этой новой, густой тишине звучал громче, четче. Он отдавался эхом в костях Саши. — Я начала волноваться. Думала, ты наконец решила остаться в том… картонном мире. — Он не картонный. Он настоящий, — слабо возразила Саша, оставаясь на берегу. Вода озера выглядела опасной. — Настоящий? — Даша усмехнулась, и этот звук был похож на скрип веток. — А это что? — Она провела рукой по воздуху, и между ними, как на экране, возникло дрожащее изображение: Саша в школьной столовой, одинокая за столом, в то время как вокруг кипела жизнь, не задевая её. — Это не реальность, Саша. Это игнорирование. А игнорирование — это форма небытия. Ты для них — призрак. Для меня ты — единственная плоть и кровь. Саша не могла спорить. Видение жгло. Она сделала шаг к воде. — Не бойся, — сказала Даша, и в её тоне не было утешения, был лишь холодный приказ. — Это не вода. Это отражение. Нашего общего одиночества. Оно не утопит. Оно… очистит. Саша ступила на чёрную гладь. Ожидая холода и погружения, она ощутила под ногой твёрдую, гладкую поверхность, холодную как лёд. Она пошла по воде, как по стеклу, к камню. Снизу, из-под её ног, на неё смотрели бледные, искажённые лица — не её отражение, а какие-то другие, заточенные в этой чёрной глубине. Когда она подошла, Даша встала. Она была чуть выше. Она взяла Сашу за подбородок, заставив её смотреть в глаза. Её пальцы были ледяными. — Они оставляют на тебе следы, — прошептала Даша, глядя вглубь Саши, будто читая её дневник напрямую с сетчатки. — Слова-царапины. Взгляды-синяки. Молчание, которое съедает тебя изнутри. Я чувствую их. Здесь. — Она ткнула пальцем в лоб Саши, затем в её грудь, над сердцем. — Они гниют. И эта гниль привлекает Тварей Леса. Как по сигналу, в чаще что-то зашевелилось. Послышалось шуршание, словно множество сухих тел ползло по опавшей листве. В темноте между деревьями мелькнули точки бледно-зелёного света — не глаза, а их пародия. — Видишь? — Даша не отпускала её подбородок. — Они пришли на запах твоей боли. Но я могу сделать так, чтобы они не трогали тебя. Я могу быть твоей стеной. Твоим… панцирем. — Как? — выдохнула Саша, не в силах отвести взгляд от зелёных точек, которые множились. — Отдай мне их. Всю боль. Все эти дневные раны. Не носи их в себе. Дай мне. Я знаю, что с ними делать. Это не было метафорой. Саша это поняла. Она кивнула, почти незаметно. Она была слишком напугана, слишком уставшей, чтобы сопротивляться. Даша улыбнулась. И впервые её улыбка коснулась глаз, но от этого не стала теплее. Она стала голодной. Она наклонилась и прижала свои холодные губы ко лбу Саши. И это было не поцелуем. Это было всасыванием. Саша вскрикнула, но звук застрял в горле. Из неё, будто жидкий дым, потянулись тонкие струйки чего-то тёмного и горького. Страх перед матерью. Унижение от насмешек в коридоре. Давящее одиночество вечера. Всё это вытягивалось холодом губ Даши и впитывалось в неё. Саше стало пусто, легко и страшно. Будто у неё вынули скелет и заменили его ватой. Даша отстранилась. Её губы на секунду показались более тёмными, насыщенными. Она облизнула их, и её лицо исказила гримаса, в которой было что-то от удовольствия и что-то от отвращения. — Солёные, — просто сказала она. — Твои слёзы, даже не пролитые, солёные на вкус. Твари в чаще зашипели и отползли. Зелёные точки погасли. Лес на мгновение затих. — Вот видишь, — Даша вытерла губы тыльной стороной ладони. — Теперь ты чище. Теперь ты в безопасности. Здесь. Но безопасность эта ощущалась как опустошение. Саша стояла, дрожа, чувствуя себя выпотрошенной марионеткой. Облегчение было, но оно было чужим, наркотическим, купленным слишком дорогой ценой. — А что… что с этим? С тем, что ты взяла? — слабо спросила она. Даша посмотрела на свои руки, сжала пальцы в кулаки, будто удерживая внутри что-то живое и колючее —Это станет частью Леса. Частью меня. — Она снова посмотрела на Сашу, и в её взгляде было что-то новое, почти собственническое. — Каждый раз, когда ты отдаёшь мне свою боль, наша связь становится крепче. Скоро не будет «здесь» и «там». Будет только «мы». И этот Лес. Наш Лес. Она погладила Сашу по щеке. Прикосновение всё ещё было холодным, но теперь в нём была странная, извращённая нежность хищника, помечающего свою добычу. — Пора возвращаться. Но помни: я теперь с тобой всегда. Я ношу твои слёзы под кожей. И я жду следующих. --- Саша проснулась от собственного беззвучного крика. Во рту был привкус соли и пепла. На лбу, в том месте, где коснулись губы Даши, лежала ледяная точка, как капля жидкого азота, которая не таяла. Она подняла руки, чтобы стереть её. И замерла. Браслеты спали. На запястьях синяки почти исчезли. Но вместо них… от локтя и почти до кисти тянулся едва заметный, как тончайшая паутинка, синий узор. Он напоминал морозный рисунок на стекле или… ветви того самого чёрного дерева. Она была помечена. Не просто на коже. Глубже. С улицы донёсся смех подростков — резкий, жизненный, чужой. Раньше такой звук заставил бы её сжаться. Сейчас она лишь ощутила пустоту там, где раньше клубился страх. Пустоту и… далёкое, холодное удовлетворение, которое принадлежало не ей. «Солёные», — эхом прозвучало в её голове голосом Даши. Саша медленно сползла с кровати и подошла к зеркалу. В отражении смотрела на неё бледная девушка с тёмными кругами под глазами и странным синеватым узором на руке. И на секунде ей показалось, что в глубине её собственных зрачков, как в чёрной воде того озера, отразилось не комнатн ое освещение, а пара холодных, внимательных точек, наблюдающих за ней изнутри.