Пять с половиной футов

      Мастер-вампир был доволен. Последние дни все шло по его оценке хорошо: постоянно сбегающая от него женщина сейчас послушно шла прямо в его руки; группа авантюристов, которые могли смешать карты, покинула его земли. Как им это удалось, мастер не знал, но сам факт их отсутствия поднимал настроение.       И он щедро делился соображениями с Кайденом, которого мнил собственным слугой. Кайден слушал, но молчал. Он знал, каким образом ушли авантюристы, какую цену заплатили. И хотя в “цене” было пять с половиной футов роста и сто десять фунтов веса, это была очень высокая и тяжёлая цена. У нее были чудны́е серебряные глаза, густые чёрные косы до пояса и нежные руки. А ещё характер сотни степных демонов. Последняя компания авантюристов заплатила за выход из туманов своей подругой, а та заняла на окраине вампирских владений, аккурат у границы, старый дом и собственной магией превратила в неприступную для обычных слуг мастера крепость. А после полностью заняла мысли Кайдена. Она и раньше предпринимала дерзкие попытки пробиться в его разум и провести рекогносцировку в его голове, но оставшись одна… что же… надо было признать, что Кайден сдался ей сам и почти без боя.       — Ты слушаешь?       Кайден, все это время задумчиво рассматривающий гобелен с изображением карты, перевел взгляд на мастера.       — Отвлекся, прошу прощения. Сложно было не отвлечься, когда в мысли снова проникла язвительная степная ведьма. Кайден начал понимать мастера и его зацикленность на конкретной селянке.       — Я говорил, что сегодня кровавое полнолуние. Отличная ночь для охоты. Развлекись.       Полуэльф почти вздрогнул, но вовремя взял собственное тело под контроль. Кровавое полнолуние всегда завершал Призрачный Марш. Сотни сложивших головы авантюристов единой лавиной проходили по деревням и весям. Орда впитывала в себя новые души, множилась и ширилась, заполняя собой все до горизонта. Если призраки чуяли обычных людей, то что будет с шаманкой, к которой духи льнут домашними кошками? В прошлый раз было кому ее защитить в случае чего, теперь же…       Кольнуло, отдаваясь под левую лопатку секундной болью и затопило разум на мгновение страхом, но Кайден пересилил себя.       — Я понял. Поохочусь.       Мастер окинул его оценивающим взглядом:       — Удачной охоты. И заведи уже себе какую-нибудь бабёнку из деревни, чтобы не так скучно было. Смотреть на тебя тошно.       Кайден отвернулся. Усмехнулся криво. Из деревни, как же. Ему подобного не позволит ни одна из двух Сулдэ. Одна сгрызет изнутри, иная оглушит горем.       К своей шаманке он спешил так, будто за ним гнались все демоны Бездны. Перемахнул через невысокий плетень из ивняка. И запнулся. По всей длине ограды на равном удалении друг от друга стояли глубокие глиняные плошки, полные песка. Обычно они были пусты, но сегодня в каждой тлели, исходя зыбким дымом, пучки трав. Терпко пахло полынью, дурманно — багульником, веточки которого тонкой лентой выстилали периметр двора и украшали вход в дом. Кайден пошатнулся, — запахи действовали и на него, — но упрямо прошел дальше, потянул на себя крепкую дверь и ввалился в жилище. Когда-то она его пустила, давая возможность входить в дом, теперь он был впервые рад разрешению. Рад, пока нос не забило острым духом борец-травы, смешанной с корнем одоленя. Вампир закашлялся. Определённо его злая ведьма знала, как уберечься. Вот только самой шаманки в доме не было. А ему тем временем становилось все хуже. Казалось, тело, давно мертвое в собственной застывшей неизменности, вспомнило, что значит жить: выворачивало болью суставы, пекло за грудиной, испепеляя легкие, иглами кололо глаз, будто кто-то щедро сыпанул песка. Кайден согнулся пополам, пытаясь перетерпеть приступ. Под носом противно намокло, а по доскам пола вдруг медленно и размеренно забарабанили густые черные капли его застоявшейся в жилах крови. Тоскливо подумалось, что большего идиота трудно было бы сыскать: и шаманку в итоге не сбережет, и сам сгинет.       А после все заволокло тьмой.       Сознание возвращалось нехотя. Казалось, что он вернулся в детство, когда еще рядом была сестра, а сам он не разменял себя ради бессмысленного бессмертия. Чудилось, что под щекой тёплая со сна подушка, а рядом сидит мать, перебирающая ему ласково волосы и напевающая колыбельную. И не было больше выжигающей сознание боли, не было ощущения, что с него серебряным ножом лоскутами снимают кожу, вгоняют под ребра острые осиновые щепки, продлевая агонию. Сталкиваться с реальностью не хотелось, но у него была цель. Даже скорее нужда, куда более важная, нежели грёзы об утраченном. Кайден обратился в чувства, в сплошной оголенный нерв, пытающийся воспринять как можно больше, чтобы не быть застигнутым врасплох.                   Принюхивался и вострил уши Сулдэ-волк, тугим кольцом, напрягая перед броском все мышцы, свернулась Наюр-змея. Но вот вновь по волосам провела узкая женская рука, пахнуло дягилем, гвоздикой и миртом. И совсем тонко, щекоча нёбо, железом — недавно пущенной живой кровью. Вздыбивший загривок волк припал радостно и игриво передними лапами и грудью к земле, завилял совсем по-собачьи хвостом, обратился в щенка. Обмякла Наюр-змея: в ее тисках, в кольце рук Кайдена была не жертва и не опасный хищник — он обнимал за талию Ырне, крепко вжимаясь лбом ей в грудь и слушая ровный стук ее сердца.       — Яагаад ирсэн бэ? Чи мэдэж байсан — аюултай, цуст сар мандана, би чамайг алах өвсийг түймэрт шатааж байна гэдгийг…       Кайден чуть сильнее сжал пальцы на ее талии.       — Мои правая и левая Сулдэ бесновались…       Он понял, что физически не может сказать, выдохнуть, что бежал к ней, внутренне леденея от ужаса, повторно умирая уже от тени мысли, что что-то могло с ней случится и от нее ничего не осталось.       Она перестала перебирать пряди его волос, запуталась пальцами, легко поцарапала кожу головы острыми своими коготками.       — Чи намайг айлгасан. Өдөр бүр би гэртээ хариад, босгон дээр минь цус сорогч үхэж байгаа хэрэг гардаггүй. Чамайг ямар нэгэн байдлаар аврахын тулд би өөрийн цусаа гаргаж, чамд уулгах хэрэг гарсан. Гэхдээ чамайг орон дээр чирээд аваачихад чи намайг тэврээд аваад…       — Баярлалаа… Спасибо. Я рад, что ты опаснее, чем кажешься. И что в очередной раз напоминаешь об этом.       Скорее всего она просто бродила окрест, собирая травы, но он надумал и испугался тени. Впрочем, это не отменяло того, что Призрачный Марш опасен. И что даже будучи не способным хоть на что-то, он всеми пятью душами притянулся к ней, и ни одна не согласилась ее выпустить. Даже так он хотя бы пытался ее удержать и защитить. Как-то незаметно через постоянные уколы и подначки, через безумное хождение по грани между флиртом и самоуверенной суицидальной храбростью, она впилась колючкой в степь его бытия и проросла там полным шипов кустом тёрна, проросла корнями далеко вглубь и осталась частью его не-жизни.       — Призрачный марш пройдёт ночью. Почему ты не боишься его?       — Амьдаас ай. Үхэгсэдтэй би үргэлж хэлэлцэж чадна.       Он чуть крепче сжал ее талию, словно она могла убежать. Ырнэ не дёрнулась, лишь невесомо провела коготками по его загривку, пуская гулять мурашки — забытое чувство.       — Сегодня я ощущаю себя удивительно живым. Ты боишься?       Ее ладонь, неожиданно прохладная, накрыла его щеку, огладила ласково, заставив запрокинуть голову, оторвать лоб от ее груди. Большим пальцем она немного провела по его губам, очерчивая изгиб — подобную тугому луку батура верхнюю, после нижнюю.       — Нет. Я не бояться. И ты — нет… Өнөөдөр чиний сүнснүүд, чиний амьтад айгаад байгаа харанхуйг би сарниулахаа мэднэ.       Слитным ловким движением она перевернула его на спину, не прервав объятий, но устроившись сверху. Быстрые пальцы уже разбирали узел кожаного ремня с поясной кошной и портупеей для серпа. Она откинула ремень в сторону. Грохнула о доски пряжка, тихо звякнули в кошне бутыльки с лекарственными отварами. Шаманка же растянула и развязала узел на нарядно украшенном шелковом поясе-бусе.       — Ырнэ… — Чимээгүй бай. Би шийдсэн.       Словно бы не веря в его способность сейчас умолкнуть, она, гибкая, склонилась, коснулась его губ — сухих, прохладных, — своими, мягкими и теплыми. Словно поделилась собственным огнём с ним, замёрзшим за множество лет, что сердце не разгоняло кровь по жилам.       — Энэ миний анхны удаа. Би үүнийг өөрийн хүслээр хийх болно.       Завозилась с пуговицами на его кожаном жилете, пока Кайден помогал ей избавиться от приталенного дэгэла, развязать шнурки на исподней самсе. И оторвалась лишь чтобы стянуть с себя нижнюю рубашку, шелковую, тонкую до полупрозрачности. Обжёг смесью горечи и нежности мелькнувший шрам между изгибом шеи и ключицей — его укус, оставленный ещё в первую их встречу. Рваный, наверняка по-первости болезненный и долго заживающий. Она ещё тогда сказала, что оставит его, не убирая магией, будет носить, как трофей, напоминание, что выжила. И она сдержала слово.       Она откинула в сторону остатки одежды — мелькнула алым замаранная у рукава рубашка, — и осталась сидеть на нём обнажённая, позволяя рассмотреть до мелочей тонкие шрамы на рёбрах, синяки и поджившие ссадины. Она вся была удивительно светлая, перламутрово-белая.       — Решить. Я — тебе.       — «Твоя»…       — Так.       Согрела теплым взглядом серебристых, как таежное озеро, глаз. Успокоила. Кайден провёл кончиками пальцев по одному из шрамов. Тот змеился от ее колена выше к бедру. Кыгырнэ чуть поёжилась — щекотно. Но судя по всему эта щекотка была приятной, а не раздражающей. А может ее чуть выбил из колеи контраст: по сравнению с ее кожей, кажущейся Кайдену горячей, его была прохладной, если не холодной. Он снова провел по ее бедру, но уже широко, всей ладонью, заметил тихо:       — В первый раз может быть неприятно. Больно.       Она лишь пожала плечами:       — Ты — мне. Тебе забота.       Не жадная: не забрала все себе, не выбрала все контролировать, но доверилась. Кайден зажмурил единственный глаз, откинул голову. Подумал, что и правда это его забота. От него зависит, оттолкнёт его Ырнэ, испугавшись и отвратившись, или останется. И в случае первого исхода, он не мог…       Она неожиданно поцеловала в его лоб, кратко и едва ощутимо, убрала с лица длинную прядь, подцепила ногтями край повязки, скрывающей провал пустой глазницы. Кайден вздрогнул:       — Что ты…       «Тшшш, тихо, — слова ее толкнулись в разум, как в доверчиво протянутую ладонь толкается лбом ласкась кошка. Ырнэ, плохо знающая общую речь, не впервые прибегала к телепатии при общении с ним, но впервые столь неожиданным был переход на мыслеречь. Полуэльф обвил ее руками, притискивая ближе, греясь от ее тепла и не понимая, как может она без отвращения касаться губами его брови над пустотой, скулы под ней. Касаться того, что отвращало не только окружающих, но и его самого, а потому было спрятано от чужих взглядов.       — Ырнэ… Не дала договорить, заткнув коротким поцелуем. А после высвободилась из объятий, выпрямилась, положив узкие ладошки ему на грудь.       «В тебе много мыслей и страхов. Они мешают тебе…» — Кайден открыл зажмуренный глаз. Кыгырнэ рассматривала его со спокойным выражением на лице, серебристые глаза с золотыми искорками у границы зрачка, мягко светились в темноте, как случалось у калаштаров в моменты задумчивости. На мгновение показалось, что на нем сидит уже не девушка, но крепко сбитая гибкая рысь, смотрит, чуть поводя ухом с кисточкой, серебристыми глазами, а после растекается мороком, чтобы на ее месте появилась другая кошка. Пятнистая шкура сменяется рыже-черной, полосатой, серебристо-серые глаза наливаются золотом, и хоть хищница по-подростковому некрупная, но даже призрака крепких клыков и острых серпов когтей достаточно, чтобы опасаться и несколько благоговеть. Наюр и Сулдэ Ырнэ, мелькнувшие перед ним, многое сделали понятным, но стоило моргнуть, пропали, оставив взгляду лишь перламутрово-белое тело хозяйки.       «… но ты видишь мои Наюр и Сулдэ. Разве они желают тебе зла? Пугают? Я сказала, что ответить на доверие осторожностью — твоя забота, но это не значит, что я снимаю с себя ответственность за то, что произойдёт…»       Она не ждала ответа. Не нуждалась в нём. Её ладони — прохладные, с мозолями от серпа и ожогами от трав — лежали у него на груди, поверх ключиц, там, где за прутьями рёбер уже давно ничего не билось. Он чувствовал, как под её кожей глухо, сбивчиво заходится пульс, и не сердце, но что-то древнее, спящее в нём, отозвалось на это тепло.       — Чи юунаас айгаад байна аа? Амилсан чинь?       Он не ответил. Потому что она угадала. Потому что в ней самой света было не больше, чем в тонкой восковой свечке, но ему казалось, что она ярче огненной Калтас, о которой когда-то рассказывала, потому что только рядом с ней возникало полузабытое детское чувство, что он нежится под солнечными лучами.       Её бёдра качнулись, и он впервые так остро, осознал, что она — голая, влажная, готовая — сидит на нём, а он всё ещё в штанах, и это неправильно. Но она сама потянулась к шнуровке, пальцы её чуть дрогнули, и уже этот малый отголосок страха — её первый и единственный в этой комнате — что в конечном итоге он все равно откажет ей, ударил его под дых сильнее любой борец-травы. За клинком грудины заворчал сердито Сулдэ-волк, желающий остаться с этой самкой, пусть даже она Сулдэ-тигр и ей нельзя вцепиться игриво в загривок.       — Ырнэ, — выдохнул он, и это было не отказом, звучало почти мольбой, — Позволь мне.       Она замерла. Приподняла чуть брови, распахнула глаза, в амальгаме которых отразилось его собственное, чуждое самому себе лицо.       — Зүгээр.       Кайден справился со шнуровкой быстрее, чем она смогла бы. Стянул штаны, не глядя, куда они полетели. Остался совсем беззащитный перед ней, под изучающим взглядом, не оценивающим, но любопытствующе впитывающем все до мельчайших деталей.       «Ты красивый».       Она снова оказалась на нем, но теперь иначе — бедра разомкнула шире, коленями сжала его рёбра. Он ощутил её жар сквозь тонкую кожу живота — там, где у живых бьётся пульс, где теплится жизнь. И ему, мёртвому, этот жар был нужнее воздуха. А она не дала опомниться: опустилась медленно, заставляя вцепиться пальцами в простыни, с затаенным ужасом ловить мельчайшие изменения в ней. Но не вскрикнула, только выдохнула сквозь зубы. Её брови дрогнули — не от боли, от непривычки, — и она скользнула еще чуть ниже. Тело пробило дрожью. Ырнэ нахмурилась, однако его попытку хоть что-то возразить пресекла одним коротко брошенным взглядом. Опустилась полностью. Уронила голову, закрывая лицо растрепавшимися волосами и мелко вздрогнула, словно бы усмехнувшись.       Кайден протянул ладонь, коснулся ее щеки, словно пытаясь проверить, точно ли она есть, не кажется ли ему ее тяжесть. И Ырнэ вздрогнула еще раз, коротко приласкав ладонь губами.       — Хөлдүүн… Холодно.       А после медленно двинулась, качнула бёдрами, словно пустила шагом коня, норова которого не знала и пока гадала, чего можно ожидать. Кайден руками скользнул по ее бедрам вжался в подушечками пальцев, словно пытался ухватить нечто зыбкое и ускользающее. Кыгырнэ не отстранялась. Не стеснялась. Только дышала чаще. В какой-то момент замедлилась, прислушиваясь к себе. Нашла угол — и ахнула. Попробовала снова — и застонала, низко, грудью.       — Энд, — выдохнула. — Яагаад энд…       Он ничего не объяснял. Просто направлял её — ладонями на бёдрах, чуть сжимая, задавая ритм. Не быстрее, нет — глубже. Так, чтобы каждый толчок отдавался в ней дрожью от пальцев ног до макушки.       — Ырнэ, — он мягко потянул, скорее предлагая поменяться местами, чем настаивая на этом. Вместо ответа она выдохнула, но не воспротивилась его порыву, позволила. И Кайден на секунду залюбовался тем, как клубком проворных змей скользнули, рассыпавшись по подушке ее волосы, как уязвимо выгнулась шея, стоило ей запрокинуть голову. И она показалась ему маленькой, совсем беззащитной и хрупкой в этот момент. Такой, что снова хотелось закрыть ее ото всех, спрятать. Он уткнулся носом в рваный оставленный им на ее теле шрам, выдохнул тихо, не надеясь, что она услышит:       — Би чамд хайртай. Она замерла, тогда полуэльф оторвался, чтобы взглянуть ей в лицо.       Ырнэ не плакала и не улыбалась счастливо, но лицо ее стало по-детски открытым. Растерянным и словно оттененным сожалением. Мелькнула в глубине ее расширенных зрачков какая-то мысль, неведомая ему. Злая и колкая, способная принести беду. И прозрачная поверхность таёжных озёр подернулась тонкой непроницаемой корочкой льда. Кыгырнэ улыбнулась. Тепло и искренне. Обвила руками шею — чуть царапнув коготками.       «Тогда продолжай. И поцелуй меня, что ли…»       Он скользнул губами по её подбородку, по шее, по шраму, который сам оставил, почувствовал, как бьётся её сердце — часто, сбивчиво, напуганно и радостно одновременно. Вошёл в неё снова — медленно, но теперь не дожидаясь, когда она подстроится. Её бёдра поднялись навстречу, кольцо рук сжалось крепче. Она прижалась щекой к его виску. И шепнула:       — Чимээгүй, — и сама ускорила движение, заставляя его забыть обо всём.       После всего пережитого осталось только тепло, разливающееся от них по всему телу, будто внутри него осталась крохотная искорка ее хрупкого пугливого света.       Кайден слушал, как медленно возвращается к спокойному ритму сердце Кыгырнэ. Она казалась чем-то озадаченной, но в ней не было обиды или злости. Только усталая нежность и тень обречённости.       — Би чамд хайртай, — повторил он, глядя на нее и заворачивая в кокон тёплого стеганого одеяла. Сейчас ему чудилось, что она словно бы замерзает, а допустить этого он не хотел.       Ырнэ смотрела долго. Потом прижалась щекой к его груди, туда, где почти не билось сердце.       — Би мэднэ, — шепнула. — Тийм ч учраас би чамайг орхиж байна.       Он не понял. Но перевода спрашивать не стал. А она уже закрыла глаза, делая вид, что засыпает, и не ответила на его недоумённый взгляд. Кайден уткнулся носом в ее макушку, сам прикрывая уцелевший глаз. И на грани забытья, в которое, к собственному удивлению, начал проваливаться, почувствовал, как её губы шевельнулись у его ключицы:       — Хайрлаагүй нь дээр байсан. Чамайг намайг уучлах болно гэж найдаж байна…

***

      Пробуждение вышло странным. Прежде всего потому, что вампиры не спали. Но он точно спал. Видел в грезе, как нервно бьет хвостом по полосатым бокам себя Сулдэ-тигр Ырнэ, как не находит места себе ее тень — Икэми-куница — и заливается горестным клекотом Ами-сокол. Лишь Наюр-рысь свернулась калачиком.       Кайден лежал на боку, подставив миру провал глазницы, не видящий того, что творится дальше собственного носа. Он все так же вжимал в себя свернувшуюся как ее Наюр шаманку, обхватив ее поперек живота. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое пока, на грани восприятия.       Ырнэ не спала, но смотрела молчаливо в стену, затянутую рукодельным шерстяным ковром. Думала о чем-то своём. И Кайден, приподнявшись на локте и оглядевшись, понял: они не там, где начинали ночь. Не в небольшом домике на границе, но в степной юрте, утеплённой войлочными полотнищами и коврами. За пологом гулял ветер, в былках ковыля и мятлика завывая песню. Однако было что-то ещё…       Кайден повернул шаманку к себе. Мимолетно мелькнуло понимание: он больше не чувствует ее душ. Ни одной из пяти. Знает, что они есть, что они существуют, что она жива, потому что они — души, — где-то рядом и неотделимы от нее. Но знать и чувствовать — разное.       — Ырнэ… что…       Она подняла на него взгляд. Улыбнулась. Тонко, с затаенной нежностью и лёгкой печалью.       «Мне так жаль, что это не повторится, — она протянула руку, зарылась пальцами ему в волосы незатейливой лаской, и вернула ночное признание, шепотом, практически на грани слышимости:       — Би чамд хайртай… Знал бы ты, насколько… но это не важно, правда? Как и то, что я знала, на что шла… Живи долго, Кайден».       Он понял, что царапнуло его изнутри. Он спал, он чувствовал тепло собственного тела, а она, горящая тонкой восковой свечкой, была погасшей изнутри. Не умерла, не стала кем-то еще, но отдала ему то, что в ней еще тлело — собственный свет. Чтобы он дышал, чтобы солнечные лучи, струящиеся из тооно — круглого окна, через которое уходит дым очага — не жгли его. Чтобы он мог чувствовать. Чтобы был живым.       — Нет, Ырнэ… Ты не можешь…       Могла. Ырнэ в его руках была утренним мороком. Она таяла в его ладонях, исчезала туманом, за которым осталась, подарив ему с собственным светом не только жизнь, но и свободу. Она отдала ему все, что могла. Кайден закрыл глаз. Медленно набрал в грудь побольше воздуха — пьяного, полного дурманного багульника, терпкой полыни и острого зверобоя, — уже не ранящего острыми осиновыми щепками изнутри. Открыл глаз.       За стенами юрты исходила голосами и запахами Великая Степь. Его Сулдэ дыбил загривок, рвался вернуться к шаманке, потому что без нее ему ничего не было нужно. Но с тигром не спорят. Тихо забился на самый край естества левый Сулдэ Кайдена, живой лишь потому, что и Ырнэ была жива. Второй Сулдэ был мудрее, словно бы знал, что рано или поздно она вернётся. Но этого не знал Кайден. Не знал когда и как. И мог только надеяться.       В “цене” его жизни и свободы от мастера было пять с половиной футов роста и сто десять фунтов веса, это была очень высокая и тяжёлая цена. И он бы мог бросится обратно, найти путь в туманы, перейти границу, вернуться к домику, где исходят зыбким дымом обережные травы, чтобы вновь коснуться, обнять ее, заглянуть в серебро таёжных озёр на перламутрово-белом лице. И она бы его приняла.       Только это бы все обесценило.