Украденный ветром

Детство продолжается , пока не приходит первая потеря «Первая любовь никогда не приходит к человеку тихо. Она входит в сердце запахом летнего ветра, детским смехом и чужими глазами, в которых внезапно начинаешь видеть весь свой будущий мир. И именно поэтому её потеря всегда похожа на конец целой эпохи внутри души». Детство — это единственное королевство, из которого человека изгоняют навсегда. И всю жизнь он потом ищет дорогу обратно — в целебный, щекочущий ноздри запах скошенной травы, в чужую искреннюю улыбку, в теплые руки того, кого однажды полюбил слишком рано. Мы рождаемся с распахнутыми душами, но время — самый безжалостный мытарь: оно забирает у нас искренность, оставляя взамен лишь тяжелые слитки опыта. — Эй, Гуки, смотри, моя кошка скоро станет мамой! Тэхён сидел прямо на прогретой полуденным солнцем земле, поджав под себя тонкие, измазанные в черноземе ноги. В его позе было столько абсолютной, хрустальной серьезности, сколько бывает только у пятилетних детей, еще не познавших сомнений. С царственным величием он поглаживал огромного серого кота. Тот развалился возле клумбы с пышными, истекающими сладким ароматом пионами, щурился от удовольствия и выглядел так, словно самолично управлял вращением этой вселенной. Из открытых окон особняка доносился тихий звон фарфора — взрослые пили чай, не подозревая, какие великие биологические открытия совершаются в саду. Чонгук посмотрел сначала на кота, чье пузо лениво перекатывалось от удовольствия, потом на серьезное, как у профессора, личико Тэхёна… и вдруг громко, взахлеб расхохотался. Смех у него уже тогда, в его неполные семь лет, был удивительно красивым. Глубокий, звонкий, он зарождался где-то в самой глубине грудной клетки, будто невидимый звонарь ударял в маленький серебряный колокол. В этом смехе, несмотря на детский возраст, сквозила поразительная, врожденная уверенность. Знаете, есть такие дети, по которым сразу видно: вырастет — будет ломать чужую волю одним лишь спокойным взглядом тяжелых глаз. Чонгук был именно таким — маленьким хозяином жизни. — Какой же ты глупый, Тэ-Тэ… — сквозь слезы выдавил он, хватаясь за живот и утыкаясь носом в колени. — Это не кошка. Это кот. Самый настоящий, ленивый котяра! Тэхён мгновенно нахмурился. Его аккуратные брови сошлись к переносице, а нижняя губа обиженно припухла. Ему было всего пять, но обижаться он умел так живописно и красиво, словно был маленьким принцем, сошедшим со страниц старинной, расшитой золотом сказки. Тонкие пряди белоснежных волос, мягких, как лебяжий пух, упали ему на глаза. На фоне сочной зелени сада его кожа казалась выточенной из тончайшего, полупрозрачного фарфора, а огромные серо-голубые глаза сверкали так ярко, словно в их глубине кто-то растворил пригоршню холодного северного моря. Он был удивительным, почти нереальным ребенком. Метис корейца и финки — природа в его случае повела себя как жадный, восторженный художник, решивший смешать на одной палитре восточную утонченность и холодную, чистую нордическую магию. — Эй! С чего это ты взял, что он мальчик? — возмутился Тэхён. Он собственнически прижал к себе упирающегося кота, отчего тот издал утробное, недовольное урчание. — У Беллы вон какое пузо большое! Круглое, как арбуз. Там точно живут маленькие детки. Чонгук снова прыснул со смеху, вытирая кулаком выступившие слезы, и на коленях подполз ближе. Трава мягко зашуршала под его плотными джинсами. — Тэ-Тэ… — Чонгук заговорщически наклонился к самому уху младшего, понизив голос до таинственного шепота, словно собирался выдать главную государственную тайну. — А ты под хвост ему загляни. Ну же, смелее. Взгляни правде в глаза. Тэхён послушно, затаив дыхание, приподнял пушистый серый хвост. Пахнуло нагретой шерстью и пыльцой цветов. Замер. Моргнул один раз, другой. — Две помпушки… — , едва слышно прошептал он. — Вот именно! — победоносно провозгласил Чонгук, усаживаясь на пятки и гордо выпрямляя спину. — Помпушки! Значит, это мальчик. И это , по ходу , не Белла а настоящий Балу. А мальчики , Тэ-Тэ, котят в животе не носят. Они носят туда только жареную рыбу и сосиски со стола твоей мамы. Тэхён убито опустил голову, белоснежная челка полностью скрыла его взгляд. Плечи безвольно опустились. — А я уже имена котятам придумал… — уныло протянул он, ковыряя пальцем пуговицу на своей легкой рубашке. — Думал, одного назовем Облачко, а второго — Лучик. А этот… этот обманщик просто толстый. — Господи, какой ты смешной! — Чонгук окончательно потерял равновесие, завалился навзничь прямо на сочный клевер и хохотал так сильно, что начал перекатываться с боку на бок. — Облачко и Лучик! Да этот кот скорее сожрет и облачко, и лучик, если они будут пахнуть сметаной! Тэхён надул губы еще сильнее, став похожим на рассерженного хомяка. — Ты злой, Гуки. Нельзя смеяться над чужими разбитыми мечтами. Мама говорит, что мечты надо беречь. — А я и не над мечтами, я над тобой смеюсь, — Чонгук приподнялся на локтях, ловя чужой обиженный взгляд. — И вообще, ты сам виноват — перекормил кота. Раскормил до размеров подушки, а теперь ждешь от него чуда. — Он просто беременный был… в душе, — попытался защититься Тэхён, но аргумент прозвучал совсем слабо. — Нет, он просто очень любит жрать. Посмотри на его морду, он ни капли не раскаивается. Серый британец , воспользовавшись тем, что хватка Тэхёна ослабла, со вздохом облегчения перевернулся на лапы, вальяжно потянулся, зевнул, продемонстрировав острые розовые зубы, и неторопливо побрел в сторону тенистых кустов лаванды. Тэхён тяжело, со свистом вздохнул так, словно на его пятилетние плечи опустилась вся тяжесть вселенской несправедливости, а жизнь окончательно и бесповоротно потеряла свой яркий смысл. Человеческие надежды — вещь хрупкая, особенно если они разбиваются о две кошачьи помпушки. И Чонгук вдруг резко перестал смеяться. Звонкий хохот оборвался, оставив после себя лишь тихое шуршание листвы. Чонгук не умел долго смотреть, как Тэхён грустит. В его детском, еще формирующемся сердце жил один непреложный закон, который он не смог бы объяснить словами: Тэ-Тэ должен улыбаться. Если Тэ-Тэ плачет или дует губы — значит, в мире что-то сломалось и это нужно срочно починить. Он никогда, сколько себя помнил, не мог выносить этой тихой, тусклой грусти в серо-голубых глазах. Чонгук подсел вплотную и легонько, но ощутимо ткнулся своим плечом в плечо Тэхёна, возвращая его из пучины экзистенциального кризиса. — Ну ладно тебе, не дуйся. Хочешь… я тебе потом девочку котенка подарю? У которой точно не будет никаких помпушек, обещаю. Тэхён медленно, словно не веря своим ушам, поднял глаза из-под белой челки. На дне его зрачков заплясали крошечные искорки надежды. — Правда? Не обманываешь? — Угу, — Чонгук серьезно кивнул, скрестив пальцы на груди в знак нерушимой клятвы. — Альфы никогда не обманывают. Отец говорит, что слово мужчины крепче титанового сплава. — Белого? — выжидательно прищурился Тэхён. — Хоть розового в крапинку. — Ну, розовых котов не бывает, глупый, — Тэхён тихонько фыркнул, но уголки его губ уже поползли вверх. — Значит, найдем белого и сами покрасим маминой краской для волос. Будет у тебя эксклюзивный розовый кот. Главное — маме не говорить, а то она за краску нам обоим уши надергает. И Тэхён наконец-то засмеялся. Тихим, рассыпчатым, абсолютно солнечным смехом, от которого на щеках высыпали крошечные милые ямочки. Так умеют смеяться только дети, которые еще не знают, что мир за пределами их роскошного сада бывает уродливым, холодным и невыносимо жестоким. Их детство пахло карамелью, чистой шерстью и безмятежностью, и казалось, что этот полдень будет длиться вечно. Они дружили уже два года. С самой первой встречи, которая произошла знойным июльским днем, когда семья Ким только переехала в этот район. Знаете, в жизни людей такое случается крайне редко — когда два человека узнают друг друга подсознательно, гораздо раньше, чем успевают произнести свои имена и вежливо поклониться. Будто их души не были незнакомцами; будто они уже сидели вот так же рядом, плечом к плечу, в какой-то прошлой, давно забытой жизни, под другим солнцем и на другой земле. Это не была дружба по расчету или от скуки. Это была глубинная, молекулярная связь, которую невозможно разорвать, не повредив саму структуру человеческого существа. Их роскошные особняки стояли друг напротив друга в самом престижном, элитном районе Сеула. Этот квартал был надежно скрыт от суетного, дымного мегаполиса высокими, монументальными коваными воротами с фамильными вензелями и длинной, прохладной аллеей из вековых, величественных кипарисов. Деревья стояли как безмолвные стражи, охраняя покой тех, кто сумел взобраться на вершину социальной пирамиды. Это был закрытый частный сектор для самых богатых, влиятельных семей страны. Здесь не просто строили дома — здесь создавали произведения архитектурного искусства, монументы человеческому тщеславию и успеху. Особняк семьи Ким был воплощением изящества и напоминал ожившую северную сказку, привезенную матерью Тэхёна из ее далекой заснеженной родины. Светлый, почти искрящийся на солнце камень, огромные панорамные окна в пол, которые улавливали каждый лучик закатного солнца, безупречно белые террасы и витиеватые виноградные арки. Сад Тэхёна был буйством красок и запахов: ровные ряды пахучей лаванды, огромные шапки голубых и розовых гортензий, шуршание изумрудной травы. Возле дома журчал искусно спроектированный ручей с гладкими речными камнями, а по вечерам в его прозрачной воде отражались кованые уличные фонари, похожие на маленькие, теплые луны, упавшие с небес. Дом Чонгука был абсолютной противоположностью — строгим, монолитным и властным. Тёмное, почти черное дерево редких пород, безупречно прямые линии, много тяжелого стекла, матовый черный камень и головокружительно высокие потолки. Он выглядел так, словно внутри обитали не живые, эмоциональные люди, а сама холодная дисциплина, завернутая в дорогие деловые костюмы. Даже воздух на территории Чонгука пах иначе: дорогим лакированным деревом, крепким свежесваренным кофе, элитным табаком его отца и терпким мужским парфюмом с нотами кожи и сандала. Это был дом людей — сильных, прагматичных, не прощающих слабостей. Но между этими двумя мирами, между светлой сказкой и черной крепостью, не существовало никаких видимых и невидимых границ. Детство не признает заборов. Тэхён вечно, наплевав на правила приличия и замечания нянь, бегал к Чонгуку босиком — его маленькие пятки сверкали по теплому асфальту разделяющей их дороги. Чонгук же, со всей своей детской серьезностью, таскал охапки своих самых дорогих игрушек, роботов-трансформеров и железные дороги к Тэхёну на веранду. Их семьи жили в идеальном, глянцевом симбиозе: устраивали роскошные пикники на задних дворах, изысканные ужины с приглашенными шеф-поварами, планировали совместные поездки на европейские курорты. Отцы, попыхивая сигарами, неторопливо обсуждали многомиллионный бизнес и котировки акций на бирже, матери изящно смеялись, держа в ухоженных пальцах хрустальные бокалы с коллекционным искрящимся вином, а дети в это время с визгом носились по идеально подстриженной траве. Они бегали так неистово, словно весь этот огромный, сияющий мир принадлежал только им двоим. И, пожалуй, в те благословенные дни так оно и было. Земля крутилась исключительно ради них. Игра в бадминтон у них, надо признать, получалась просто катастрофически ужасно. Особенно у Тэхёна. Тяжелая спортивная ракетка с натянутыми струнами была размером чуть ли не с самого младшего Ким. Он упрямо держал ее обеими руками за длинную ручку, словно это был не спортивный инвентарь, а тяжеленный рыцарский меч, которым нужно сокрушить огнедышащего дракона. Его щеки горели румянцем, а волосики смешно промокли от пота. — Тэ! Ну смотри ты на волан! На волан смотри, а не по сторонам! — кричал с другой стороны лужайки Чонгук, принимая профессиональную стойку, подсмотренную у взрослых теннисистов. — Да смотрю я, смотрю! — пыхтел Тэхён, переступая босыми ногами по шелковистой траве. — Ничего ты не смотишь! Ты опять смотришь на облака! Они от тебя никуда не улетят! — Но они же красивые… Смотри, вон то похоже на большого белого кита! Гуки, глянь! Чонгук со стоном обреченности закатил свои темные глаза, но спорить не стал. Он подбросил пластиковый волан с ярко-зеленой юбочкой и легким щелчком отправил его в сторону Тэхёна. Снаряд полетел по высокой, плавной траектории. Тэхён весь подобрался, затаил дыхание, смешно прикусил кончик языка… подпрыгнул, с силой махнул своей огромной ракеткой… И промахнулся. Промахнулся настолько сильно, что под влиянием собственной инерции закрутился вокруг своей оси, потерял равновесие и с глухим звуком рухнул прямо в густую траву, раскинув руки в стороны. Ракетка отлетела куда-то в кусты роз. — Ай! Земля сломалась, она толкнула меня! — донеслось из травы. Чонгук согнулся пополам и смеялся до такой степени, что начал икать. Он подбежал к упавшему другу, протягивая ему руку. — Ты просто безнадежен, Тэ-Тэ. Честное слово, ты самый неуклюжий омега во всей Корее. Волан летел прямо в руки! — Это не я неуклюжий, это ветер виноват! — Тэхён обиженно проигнорировал протянутую ладонь, перевернулся на живот и подпер подбородок кулачками. — Он дунул прямо в бок воланчику и сбил его с истинного пути. Я почувствовал этот коварный умысел. — Конечно, ветер. Кто же еще. Ветер у тебя всегда виноват: то он воланчики крадет, то кепку твою на дерево закидывает, — хмыкнул Чонгук, присаживаясь рядом на корточки. Но хуже всего во всех их спортивных играх было совершенно другое. Тэхён обладал уникальной, почти феноменальной способностью отвлекаться на ходу. Его детское внимание было хрупким, как крыло мотылька. Он мог загореться игрой, но стоило ему заметить необычный цветок, причудливое облако, кружащуюся стрекозу или яркую бабочку — и все, мир бадминтона переставал для него существовать. — ТЭХЁН!!! Ты куда опять?! — в очередной раз вскрикнул Чонгук. Но было уже поздно. Маленький омега, напрочь забыв о счете, правилах и брошенной ракетке, уже на всех парах мчался через залитое солнцем поле за крупной, лимонно-желтой бабочкой. Он раскинул руки в стороны, словно сам пытался взлететь, а его белоснежные волосы красиво развевались на бегу, ловя солнечные блики. — Смотри, она села мне прямо на кончик носа! — восторженно закричал Тэхён, замерев посреди поля и смешно скашивая глаза к переносице. — Гуки, посмотри! Она выбрала меня! Из всех цветов в этом саду она выбрала именно меня! Это знак! — Да тебя сейчас волки из леса выберут, если ты будешь так орать! — крикнул в ответ Чонгук, хотя никакого леса поблизости, разумеется, не было — лишь охраняемая территория. Но напугать Тэ-Тэ было делом чести. — Тут нет никаких волков, мы за забором! — Тэхён слегка занервничал, бабочка от его резкого голоса испуганно взмахнула крыльями и растворилась в мареве летнего дня. — Будут! Специально для тебя придут! — Откуда они возьмутся, умник?! — Я их сам созову! Я же альфа, они меня послушают! — Чонгук сделал зверское лицо и издал забавный, неопределенный рык, больше похожий на урчание сытого котенка, чем на вой хищника. Тэхён испуганно, со смешанным чувством восторга и паники обернулся, его глазенки расширились. И в эту же самую секунду Чонгук, который незаметно подкрался со спины, ловко сцапал его за шиворот легкой куртки и с победным кличем потащил назад, к безопасной веранде. — Эй, пусти! Пусти меня, волкодав несчастный! Я почти приручил ту бабочку! Она могла стать моим домашним питомцем! — А я почти поседел с тобой, пока ты бегал! Омеги должны сидеть на месте, а не носиться по полям как дикие зайцы! — Ты старый ворчливый дед, Чон Чонгук! Тебе надо купить кресло-качалку и очки! — Это я-то дед? Да это ты — ходячее бедствие! За тобой нужен глаз да глаз, иначе ты точно пропадешь! — Ничего я не ворчливый! И вообще, я никогда не потеряюсь, ясно тебе? Я очень хорошо запоминаю дорогу по красивым камушкам! — Потеряешься, — упрямо отрезал Чонгук, останавливаясь и наконец отпуская его воротник. — Обязательно потеряешься. Увидишь какую-нибудь синюю птицу, пойдешь за ней на край света и забудешь, где дом. Тэхён задорно вскинул подбородок, в его глазах заплясали смешинки: — Ну и ладно! Ну и пусть потеряюсь! Тогда ты просто пойдешь и найдешь меня. Договорились? Чонгук вдруг резко замолчал. Весь его задорный, мальчишеский пыл куда-то испарился. Он посмотрел на Тэхёна очень странным, глубоким и не по-детски серьезным взглядом. Так смотрят мужчины, которые принимают решение на всю оставшуюся жизнь, а не семилетние мальчишки посреди игры в бадминтон. В его темных зрачках отразилось небо и хрупкий силуэт беловолосого мальчика. — Я всегда тебя найду, Тэ. Где бы ты ни был. На самом краю земли, под любым небом. Я просто приду и заберу тебя домой. Обещаю. И почему-то именно после этих простых, но звенящих абсолютной истиной слов Тэхён улыбнулся — тихо, как-то по-особенному счастливо и кротко. Он посмотрел на своего маленького альфу и в этот момент поверил ему больше, чем верил самому себе, родителям или всему этому огромному, непонятному взрослому миру. «В детских сердцах обещания не имеют срока годности — они высекаются на камне души раз и навсегда».