Украденный ветром

Иногда отец — это просто слово «Самые страшные предательства совершают не враги. Враг — честная тварь, он хотя бы не притворяется твоим домом, не греет тебе чай по утренней прохладе и не укрывает пледом перед тем, как вонзить заточку между лопаток. От врага ждёшь удара, ты держишь блок. От дома ждёшь тепла, а получаешь обрушившуюся крышу, погребающую тебя заживо под обломками собственной наивности». Тэхён всегда думал, что жизнь больше не способна ударом на апперкот отправить его в глубокий, беспросветный нокаут. Ему казалось, что его лимит боли исчерпан, а кожа на душе огрубела, превратившись в мозолистый шрам. Но жизнь — это не благородный рефери на ринге, соблюдающий правила. Она — старый, пропитый, жестокий боксёр из подпольного клуба. Она никогда не предупреждает перед новым ударом. Она просто затихает. Выжидает, сука, пока человек немного выпрямится после прошлого перелома, сделает первый глубокий вдох, поверит, что шторм утих…Чтобы ударить снова. Целясь точно в то место, где кость ещё не срослась. Сильнее. Наотмашь. С хрустом. Дрожащие стрелки компаса Маленькая закрытая комната в глубине кафе напоминала склеп, в котором заживо замуровали двоих. Воздух здесь не просто застоялся — он густел, превращаясь в липкую, удушливую смолу. Пахло горьким, пережжённым кофе, едкой дешёвой корицей и затхлой, сырой одеждой людей, заполонивших заведение с улицы. За панорамными окнами расплывался вечерний Сеул — неоновый, холодный, равнодушный мегаполис, умытый косыми струями майского ливня. Фары машин мазали по стеклу багровыми и жёлтыми полосами, похожими на кровоподтёки на лице города. Тэхён сидел напротив Сокджина. Его руки лежали на полированном дереве стола, и ему казалось, что сама реальность под его пальцами медленно, со зловещим скрипом трескается. Будто вся его жизнь, со всеми её законами, ориентирами и детскими воспоминаниями, оказалась всего лишь искусно нарисованной картинкой на тонком, хрупком стекле. И кто-то невидимый сейчас спокойно, с весом взрослого мужчины, наступал на это стекло тяжёлым армейским ботинком. Прямо по центру. — Тэ… — голос Сокджина прозвучал так тихо, словно он боялся рассыпать скопившуюся в комнате тишину, как старую золу. — Мы больше не могли скрывать свои чувства. Это было выше нас. Словно лавина, которую невозможно остановить ладонями. Я обещал твоей маме не раскрывать этот секрет сам. Она… она была слишком гордой и слишком напуганной. Она сказала, что сама поговорит с Намджуном… всё объяснит, расставит точки, вернёт долги. И мы втроём — она, ты и я — уедем из Сеула. Далеко. Туда, где море смывает любые следы. Он говорил ровно, почти монотонно . Но руки… руки выдавали его с потрохами. Идеально скроенные манжеты рубашки не могли скрыть, как крупно, лихорадочно дрожали его пальцы. Так дрожат руки у сапёров, которые помнят звук неудавшегося взрыва. Спустя столько лет воспоминания продолжали рвать Сокджина изнутри, острыми осколками впиваясь в горло. — Я должен был приехать за вами на вокзал. Билеты горели в кармане, как раскалённые угли, — Джин горько, ломано усмехнулся, и эта улыбка больше походила на судорогу. — Но Аино звонила мне в последнюю ночь… Голос у неё был чужой, мёртвый. Она сказала, что совершила ошибку. Сказала, что не будет разрушать семью. Что если я действительно её люблю, то должен совершить единственный благородный поступок в своей жизни — уехать навсегда. Исчезнуть, как дым от сигареты на ветру. Тэхён медленно, словно через силу преодолевая сопротивление густого воздуха, поднял взгляд. Его зрачки были расширены, отражая тусклый свет потолочной лампы. Джин поймал этот взгляд, и его лицо окончательно осунулось, постарев на десяток лет: — И она умоляла меня… просила трубку никогда, слышишь, Тэ, никогда не рассказывать тебе, кто твой настоящий отец. Тэхён молчал. Земля под ним не просто качалась — она уходила в свободное падение. Внутри грудной клетки, прямо за рёбрами, бешеной птицей билось сердце. Оно стучало так оглушительно громко, с металлическим эхом, будто пыталось проломить кости, разорвать плоть и сбежать из этого душного зала, лишь бы не слышать того, что происходило дальше. — Я бы рассказал тебе… — Джин отвёл взгляд к окну, где капли дождя разбивались о стекло, напоминая слёзы на лице покойника. — Видит Бог, я порывался сотни раз. Но потом понял… это было её последнее желание. А последние желания мёртвых — страшная, сука, вещь, Тэ. Это не просто слова. Это проклятие, капкан. Их невозможно ослушаться и потом спокойно спать по ночам, не видя во сне их осуждающие глаза. Он тяжело вздохнул, его плечи опустились. — Я долго следил за тобой издалека. Как трусливый пёс, кружил вокруг твоей школы, твоего университета. Смотрел, как ты растёшь, как в твоих глазах появляется эта вечная, затаённая грусть. А потом… потом я увидел, как тот мальчик… Чонгук… взял тебя под своё любящее, надёжное крыло. И как Намджун — этот святой человек, как я тогда думал, — хорошо, с отеческой заботой относился к тебе. Оберегал, оплачивал счета, давал советы. Тогда я принял эгоистичное решение — не ломать тебе жизнь окончательно. Ты только что потерял мать. Твой мир лежал в руинах. А если бы я пришёл и сказал правду? Я бы отнял у тебя последнее– отца, которым ты искренне считал Намджуна. Я думал, что ложь во благо — это щит. Оказалось, это был просто отложенный приговор. И тут Тэхёна прорвало. Словно внутри него лопнула струна, державшая каркас тела. Он резко, рваным движением поднялся со своего места. Тяжёлый дубовый стул с резким, противным, глухим скрежетом проехался по паркету, заставив пару человек у барной стойки обернуться. Но Тэхёну было плевать. Мир сузился до размеров этой душной комнаты и лица человека напротив. — Подождите… — его голос сорвался на сиплый, лихорадочный полушёпот. Воздуха критически не хватало, лёгкие словно забило стекловатой. — Если он… если Намджун знал… Тогда какого чёрта?! Почему он сломал мне жизнь?! Тэхён сделал шаг назад, хватаясь за воротник рубашки, будто тот душил его. На лбу выступила холодная испарина, губы задрожали. — Если он любил меня, как вы говорите… если он считал меня сыном… почему он уничтожил меня?! Растоптал, как дорожную грязь?! Слёзы сорвались неожиданно — горячие, злые, крупные. Они обожгли щёки, оставляя мокрые дорожки. Тэхён резко закрыл лицо ладонями, прячась от этого мира, от Сокджина, от собственной памяти. Человек — тварь живучая, он может выдержать многое: голод, холод, нищету, даже физическую боль. Но тело отказывает, когда рушится сама основа его личной вселенной. Когда фундамент, на котором ты стоял столько лет, оказывается зыбучим песком, замешанным на чужой лжи. — О чём ты, милый?.. — тихо, с пугающей, бережной нежностью спросил Джин. В его глазах мелькнула смутная, страшная догадка. Тэхён медленно опустил руки. Его глаза были пунцовыми, воспалёнными, в них горело безумие пополам с отчаянием. — Отец… Намджун… Он узнал, что я подарил тот старинный , семейный морской компас Чонгуку, в знак любви. Отец устроил ад. Он был в такой ярости, какой я никогда в жизни не видел. У него пена у рта выступала. Он запер меня в кабинете и сказал… сказал, что Чонгук — мой родной брат по крови. Что наш союз — это грех, извращение, мерзость. Что мы никогда, ни при каких обстоятельствах не сможем быть вместе… Металлический запах страха Память — сука, она не спрашивает разрешения. Она просто швыряет тебя лицом в прошлое, заставляя заново переживать каждую секунду кошмара. Флешбек. Кабинет Ким Намджуна тогда, пятнадцать лет назад, казался Тэхёну филиалом преисподней. Комната была погружена в тяжёлый, густой полумрак, сквозь который едва пробивался свет настольной лампы с зелёным абажуром. За высокими окнами вовсю гремел яростный летний дождь, крупные капли с размаху бились в стекло, словно пытались прорваться внутрь и смыть весь этот позор. Тэхён до сих пор, даже спустя полтора десятка лет, отчётливо, до тошноты помнил, как тогда пахло в помещении. Мокрым дорогим деревом, остывшим чёрным кофе, кубинским табаком и… страхом. У страха ведь есть свой особый, ни с чем не сравнимый запах, верно? Металлический. Острый. Холодный. Как вкус свежей крови на чистом, девственном снегу. — Тэ-тэ… мальчик мой, ты должен немедленно забыть о нём. Стереть его имя из памяти, как неудачный черновик. Голос Намджуна, всегда мягкий, обволакивающий, тогда звучал непривычно жёстко, со скрежетом, словно ржавые могильные петли. Он стоял у окна, повернувшись к сыну спиной, и его широкие плечи казались монолитной скалой. — Он твой брат, Тэхён. Кровь от крови. Вы никогда не будете вместе. Отрежь это мясо, пока не начался гангрена. — Я не верю… это ложь! Этого не может быть! — Тэхён тогда просто разрывался на части, стоя посреди кабинета. Слёзы застилали глаза, колени дрожали так, что приходилось держаться за край кожаного кресла. — Мы любим друг друга! Настоящая любовь не может быть ошибкой природы! Намджун медленно повернулся. Его лицо было бледным, застывшим, как гипсовая посмертная маска. Он подошёл к массивному столу и резко, с сухим, хлёстким стуком бросил на полированную поверхность толстую пластиковую папку. — Вот документы. Результаты экспертизы ДНК. Черным по белому, с печатями, которые не сотрешь. Бумаги от удара слегка вылетели из папки, разлетаясь по столу, словно листы смертного приговора, не подлежащего обжалованию. — Мы с матерью Чонгука, Пак Сори, встречались задолго до твоего появления, — Намджун заговорил тише, садясь в кресло и откидывая голову назад. — Сори была хорошей, простой девушкой. Послушной. Мы выросли на одной улице . А потом… потом на международном симпозиуме в Пусане я увидел твою мать. Аино. Он тогда вдруг улыбнулся. Странной, пугающей, кривой улыбкой человека, который внезапно вспоминает приступ своего собственного, давно прошедшего безумия. — Она была как драгоценность, Тэ. Редкий, безумный алмаз среди серого булыжника. А я… я был как золотоискатель в самый разгар тропической лихорадки. У меня помутился рассудок. Я просто не смог, не имел права её упустить. Это был инстинкт хищника. Тэхён помнил, как тогда дрожали его собственные руки, когда он потянулся к этим злосчастным бумагам. Текст расплывался перед глазами, цифры 99.9% горели неоновым огнём. — Я женился на Аино, — продолжал Намджун, и в его голосе проскользнула холодная, змеиная гордость. — А Пак Сори… ну, ей ничего не оставалось, кроме как быстро выскочить замуж за Чона. Потому что она уже была беременна от меня. Ей нужно было скрыть этот позор от консервативной родни, найти дурака, который прикроет её грех своим именем. Она специально не уехала из города. Хотела всю жизнь мозолить мне глаза сыном, от которого я так легко отказался ради блестящей жизни. А когда вы с Чонгуком подружились в школе… мы с Сори решили не мешать. Думали, пусть. Братья, которые не знают о своем родстве, могут стать хорошими, верными друзьями на всю жизнь. Опора друг для друга, понимаешь? Намджун тогда резко, со всей силы ударил ладонью по столу. Звук выстрела. — Но то, что вы устроили потом?! То, что вы залезли друг другу в штаны и заговорили о любви — это, блять, катастрофа! Твоя мать в гробу перевернётся, если узнает, какого выродка она воспитала! Ты должен немедленно уехать из страны! С глаз долой — и с сердца вон! Чтобы я больше не слышал этого имени в моем доме! Конец флешбека. Анатомия безумия — Нет… — прошептал Тэхён уже здесь, в настоящем, хватаясь за край стола кафе, чтобы не упасть. Голова кружилась так, словно его закрутило в центрифуге. — Нет… я отказываюсь верить, что отец знал правду и… Он начал нервно, лихорадочно ходить по тесной комнате из угла в угол, напоминая раненого зверя в клетке. Шаг — поворот, шаг — поворот. Подметки ботинок скрипели по полу. — Этого просто не может быть. Мозг отказывается это принимать. Он не стал бы сознательно разлучать меня с моим истинным, с человеком, который был для меня воздухом. Он ведь… он ведь слишком сильно меня любил. Все эти годы. Он обнимал меня, когда мне снились кошмары. Он давал деньги на лечение… Тэхён резко остановился и мёртвой хваткой схватился за собственные волосы, сжимая пальцы так, что заболели корни. — И мой сын… мой бедный, нерождённый мальчик… Он ведь родился неразвитым, умер, едва сделав первый вдох… Врачи говорили — генетический сбой, патология совместимости. Я думал… я был уверен, что это из-за нашей проклятой «братской» крови! Что природа наказала нас за инцест! Значит… значит, была другая причина?! Намджун солгал?! Он вдруг закинул голову назад и истерически, страшно рассмеялся сквозь хлещущие слёзы. Этот смех резал слух хуже, чем железо по стеклу. В нём не было ни капли веселья — только голая, дикая, звенящая шизофрения сломленного человека. — Да я сойду с ума… Господи, я просто сейчас сойду с ума прямо здесь! — Тэ, прекрати. Успокойся, посмотри на меня, — Сокджин быстро поднялся, пытаясь перехватить его за плечи, но Тэхён резко, со злостью оттолкнул его руки. — И не собираюсь я успокаиваться! — во всю мощь лёгких выкрикнул Тэхён, и его голос сорвался на хриплый фальцет. — Пятнадцать лет! Пятнадцать сраных, долгих, сучьих лет я живу в ежедневном, ежесекундном аду! Каждый день просыпаюсь с мыслью, что я — чудовище, разрушившее жизнь любимого человека! Я пытался жить хотя бы во снах, закидывался таблетками до беспамятства, чтобы хотя бы там, в грёбаных галлюцинациях, быть счастливым с Гуком! Чтобы держать его за руку и не чувствовать вины! Он тяжело, со свистом дышал, его грудная клетка ходила ходуном, а на губах выступила горькая слюна. А потом… потом весь этот шквал эмоций вдруг резко, в одну секунду, опал. На смену буре пришла жуткая, леденящая душу пустота. Лицо Тэхёна разгладилось, став похожим на мраморную плиту. Он опустил руки и тихо, с пугающим спокойствием произнёс: — Я поеду домой. Прямо сейчас. И задам эти вопросы лично «отцу». Глядя в его честные, сука, глаза. — Я поеду с тобой, — мгновенно, без колебаний отрезал Джин, делая шаг к выходу. — Нет. Это моя семейная драма. Мой личный ад. — И не спорь со мной, мальчик. Это не обсуждается, — в голосе Сокджина, всегда мягком и податливом, впервые за всё время знакомства прорезалась настоящая, тяжёлая сталь. Это был голос человека, привыкшего отдавать приказы, которые выполняются беззвучно. — В последний раз, пятнадцать лет назад, Аино тоже хотела просто «поговорить» с ним один на один. Поговорить по-человечески, решить всё миром. И после этого разговора я больше никогда не видел её живой. Своего сына одного к этому чудовищу я не отпущу. Никогда больше. Дом, где проиграла любовь Когда они спустя сорок минут бешеной гонки по залитому дождем шоссе подъехали к загородному особняку Кимов и вошли внутрь через незапертую массивную дверь, оба буквально потеряли дар речи. Ловкий пафос элитного дома испарился, уступив место хаосу. Дом выглядел так, будто внутри него прошёл локальный, яростный ураган или ворвался взвод ОМОНа без разбора вещей. На мраморном полу прихожей валялись острые, поблёскивающие осколки старинных китайских ваз стоимостью в целое состояние. Дорогие полотна известных художников были с мясом сорваны со стен, холсты кое-где были безжалостно проткнуты ножом или порваны руками. Тяжёлый дубовый стол, за которым обычно пили утренний чай, лежал перевернутым набок возле подножия массивной винтовой лестницы, раскидав свои резные ножки в нелепой позе поверженного великана. Белоснежный персидский ковер в гостиной был густо, уродливо залит элитным алкоголем и чем-то еще — тёмным, липким, похожим на грязь или засохшую кровь. Запах в особняке стоял такой, что перехватывало дыхание. Тяжёлый, сивушный, удушливый. Смесь дорогого шотландского виски, дешёвого табачного дыма, застоялого пота и… ярости. Чистого, концентрированного разрушения. Так пахнут только те дома, где любовь окончательно, с треском и навсегда проиграла войну чистокровной, пьяной ненависти. На первый, поверхностный взгляд могло показаться, что здесь орудовала банда безжалостных грабителей, искавших тайники. Но секундой позже они увидели хозяина этого пепелища. Ким Намджун сидел в глубоком кожаном кресле прямо посреди разгромленной, полутёмной гостиной. Он был пьян. Не просто выпивши, а пьян в хлам, до скотского, животного состояния, когда отказывают тормоза морали. Шелковый галстук был с корнем сорван и валялся где-то в углу, белая брендовая рубашка расстёгнута до пупка, обнажая волосатую, тяжело вздымающуюся грудь. Лицо опухло, покрылось красными пятнами, глаза были налиты кровью, как у быка на корриде. Но страшнее всего был его смех. Тихий, хриплый, пустой. Мёртвый смех, от которого по спине пробегал табун ледяных мурашек. — А-а-а… — протянул он, заметив вошедших, и его голова тяжело мотнулась вбок. — Глядите-ка… Сладкая парочка всё-таки заявилась. На ловца и зверь бежит. Он посмотрел на застывших у порога мужчин мутным, заплывшим взглядом, в котором сквозь алкогольный туман отчётливо читалось торжество хищника, загнавшего жертву в угол. — Воссоединение грёбаной, святой семьи. Нашли всё-таки друг друга два ничтожества… блудный отец и преданный сын. Какая, сука, трогательная сцена. Прямо индийское кино, плакать хочется. Слова Намджуна не просто текли — они сочились чистым, концентрированным, смертоносным ядом. Каждое звуковое колебание ранило. Тэхён побледнел так, что его лицо сравнялось по цвету с побелкой на стенах. Колени подогнулись, он сделал шаг вперёд, протягивая руку к человеку, которого всю жизнь считал своим главным ориентиром. — Да о чём ты говоришь?.. Отец… это же не ты… скажи, что это шутка, что ты пьян… Голос парня дрожал, ломался, как тонкий лед под ногами весной. В нём всё ещё теплилась крошечная, жалкая надежда на ошибку. — Ты ведь меня любишь… Ты не мог так поступить со мной… я же твой сын, твой Тэ-тэ… И Намджун вдруг расхохотался. Громко, во всю глотку, запрокинув голову к потолку. Это был смех сумасшедшего, джокеровский, жуткий. Так смеются люди, у которых внутри давно, ещё в глубоком детстве, сгнило и превратилось в труху всё то, что принято называть человечностью. — Люблю? — он резко оборвал смех и вытер грязным рукавом слёзы, выступившие на глазах от веселья. — Да я ненавижу тебя, щенок. Я ненавижу твою рожу , каждой клеткой своего тела ненавижу. Тэхён застыл, перестав дышать. Сердце, казалось, сделало последний удар и остановилось, превратившись в кусок льда. А Намджун продолжал. Безжалостно. Медленно. Смакуя каждое слово, словно дорогое коллекционное вино, растягивая его удовольствие. — Знаешь, какие слова твоя драгоценная мамочка услышала от меня за пару минут до того, как затихнуть навсегда? — Намджун наклонился вперёд, упираясь локтями в колени. Сокджин за его спиной резко, пружинисто напрягся, его глаза сузились, превратившись в две тонкие щели, а правая рука незаметно скользнула под полы пиджака. — Я пообещал ей, — прошипел Намджун, и его лицо исказилось в гримасе дикого торжества, — что на этой земле не будет ни одного дня, чтобы её выродок, её любимый маленький Тэхён, не плакал кровавыми слезами. Я пообещал, что кислотой пройдусь по всей твоей никчемной жизни. Уничтожу всё, к чему ты прикоснешься. Сломаю тебя так, выверну наизнанку, чтобы ты сам, своими собственными ручками захотел сдохнуть, перерезать себе вены в какой-нибудь грязной ванне. Тэхён судорожно, со страхом отшатнулся назад, едва не сбив Сокджина. — Но сука… — пьяно, злобно усмехнулся старик, сплёвывая прямо на ковёр. — Ты оказался живучим. Крепкая порода, мать её. Держишься, коптишь небо. Даже после того, как сдох тот недоношенный, слепой уродец из твоего поганого чрева. А ведь это я врачам намекнул, какие препараты тебе колоть, чтобы плод немного… подгнил изнутри. Что, не знал? — Это… это не ты… ты монстр… ты не мой отец… — голос Тэхёна превратился в едва слышный, сиплый писк. Мир окончательно рухнул, погребая под собой остатки его разума. — Нет уж, милый мой. Вот это и есть настоящий я. Настоящий Ким Намджун, без маски благодетеля и мецената, — он вальяжно откинулся на спинку кресла, наслаждаясь произведённым эффектом. — Представляешь? Голливуд по мне плакал, Оскара должны были дать. Как же гениально я сыграл эту роль… Пятнадцать лет я изображал скорбящего вдовца, окутывал тебя заботой. И моё глубокое, тошнотворное отвращение, мою глубинную ненависть ты, дурачок, принял за чистую монету. За отцовскую любовь, а, несыночек? Тэхён заплакал. Но на этот раз уже беззвучно, без всхлипов и истерик. Так плачут люди, у которых душа просто не выдерживает колоссального, свинцового веса правды. Когда ломается внутренний хребет. — И ты действительно думал, — Намджун подался вперёд, и его взгляд стал колючим, как битое стекло, — что я позволю сыну этой шлюхи и этого недомужика встречаться с моим родным, породистым сыном? С самим Чон Чонгуком? Моей гордостью, моей кровью? — он зло, презрительно усмехнулся. — Да ты мизинца его не стоишь. Ты — ошибка природы, грязь из-под ногтей. — Но… подожди… ты же не был дома, когда мама умирала… — сквозь пелену безумия попытался зацепиться за факты Тэхён. — Все газеты писали… полиция говорила… Ты был в официальном отъезде, на конференции в Токио… У тебя было алиби… Намджун посмотрел на него почти ласково, как смотрят на слабоумного ребёнка. И от этой пьяной, суррогатной ласки становилось в сто крат страшнее, чем от любого бешеного крика. — Дурачок ты мой, наивный Тэ-тэ. Я был здесь. От начала и до конца. Генеральный комиссар Тишина в разгромленной гостиной стала абсолютной, осязаемой. Казалось, даже капли дождя за окном перестали стучать, зависнув в воздухе. — Эта шлюха, твоя мать, в ту ночь решила показать характер. Всё мне вывалила про своего Сокджина, про любовь, про то, что забирает тебя и уходит, оставив меня ни с чем, — Намджун потянулся к стоящей на полу бутылке, сделал глоток прямо из горлышка, поморщился. — Тогда я просто заставил её поперхнуться её же собственными снотворными таблетками. Скрутил, сел сверху и забил ими её глотку до самого упора… держал рот, пока она не сдохла, как крыса в норе. Одной блядью стало меньше на этой прекрасной земле. Чище воздух стал. У Тэхёна подкосились ноги. Силы мгновенно покинули тело, превратив мышцы в воду. Он начал падать, но Сокджин железной, мертвой хваткой успел перехватить его под мышки, удерживая в вертикальном положении. — Я заставил её, пока она ещё могла говорить, набрать номер своего ненаглядного любовничка и попросить его хранить тайну, ради твоей же безопасности. А ты… — Намджун снова тихо, гадко рассмеялся, обнажая жёлтые зубы. — Ты ведь мелкий был, ничего не понял. Ты лежал рядом со своей недоматерью на полу двое суток. В обнимку с трупом спал. А я кружил над вами все эти сорок восемь часов, как ворон. Пинал вас ногами. Смотрел, как она синеет, а ты плачешь и зовешь её. Смеялся так, что живот болел. Это были лучшие дни в моей жизни. Тэхён начал крупно, лихорадочно дрожать всем телом, словно его заперли в морозильной камере. Зубы стучали друг о друга с мелким, сухим звуком. — А вот уже потом, когда полиция всё списала на суицид благодаря моим деньгам, я начал свою настоящую месть. Холодную. Вкусную, как спелая вишня, — Намджун прикрыл глаза от подкатившего удовольствия. — Ломать тебя каждый день по чуть-чуть… крошить твою волю, твою психику, твою любовь… это стало для меня лучшим наркотиком. Моим персональным наслаждением. — Да ты… ты просто сумасшедший… больной ублюдок… — едва слышно прошептал Тэхён, оседая на руки Джина. — Возможно, — легко согласился Намджун. И в ту же секунду его движения потеряли пьяную вялость. Он медленно, плавно достал из-под сиденья кресла тяжелый вороненый пистолет. Направил черное дуло прямо в грудь Тэхёну. — А теперь, мальчики, пора закругляться. Решайте быстро, пока я добрый… кто из вас уйдёт за ней на тот свет первым. Папаша… или его дефективный отпрыск? Но в следующую долю секунды всё произошло слишком, неестественно быстро для обычного человеческого восприятия. Сокджин, который до этого казался лишь бледной тенью и опорой для Тэхёна, сорвался с места с хищной, молниеносной грацией тренированного бойца. Намджун даже не успел нажать на спусковой крючок. Джин коротким, точным, профессиональным движением снизу вверх ударил по запястью старика, ломая траекторию, и вторым ударом наотмашь выбил оружие из ослабевших пальцев. Тяжёлый пистолет с грохотом и звоном улетел по паркету далеко под диван. Намджун даже не успел сообразить, что произошло, как его массивное тело рывком сдернули с кресла и швырнули лицом вниз прямо в лужу разлитого виски на ковре. Сокджин жёстко, с хрустом заломил его руки за спину, наваливаясь сверху коленом точно между лопаток, перекрывая кислород. Щёлк. Щёлк. Сухо и зловеще звякнул металл наручников. Холодно. Без единой лишней эмоции. Слишком чётко, слишком профессионально для простого гражданского человека или убитого горем любовника из прошлого. Тэхён смотрел на всё это ошеломлённо, сквозь пелену слёз, тяжело дыша и цепляясь за стену. А Сокджин, даже не сбив дыхания, спокойно, размеренно произнёс в затылок хрипящему Намджуну: — Ким Намджун, вы арестованы за предумышленное убийство Ким Аино, многолетнее психологическое насилие, угрозу огнестрельным оружием общего типа и сокрытие тяжких преступлений. Всё, что вы скажете со следующей секунды, может быть и обязательно будет использовано против вас в суде. Он наклонился ниже, почти касаясь губами уха поверженного врага. И впервые за весь этот проклятый вечер его голос потерял человеческие нотки, став по-настоящему ледяным, как арктический торос. — Аино… она ведь, увидев твое гнусное, животное лицо в ту последнюю ночь, наверное, специально не сказала тебе, кто я такой на самом деле. Чтобы уберечь меня. Что ж, разреши представиться лично, мразь. Джин свободной рукой медленно, с достоинством достал из внутреннего кармана пиджака тяжелое кожаное портмоне и развернул его перед самым носом Намджуна, утыкая того лицом в тиснёный герб. — Ким Сокджин. Генеральный комиссар Национального управления уголовных расследований Республики Корея. Главный охотник на таких, как ты. Намджун под его коленом резко, судорожно побледнел, и его рот беззвучно открылся, ловя воздух, как выброшенная на берег рыба. Алкогольный задор вылетела из него в один миг. А Джин тихо, страшно усмехнулся, и в этой улыбке не было тепла: — И да… я специально не перебивал твой красноречивый монолог, Намджун-а. Я ждал, пока ты наговоришь себе на пожизненное с особыми условиями содержания. Мой телефон в нагрудном кармане зафиксировал каждую секунду твоей исповеди. Каждое слово про таблетки, про врачей и про твой «Оскар». Он достал мобильный, спокойно нажал кнопку сохранения аудиофайла и убрал его обратно. Намджун попытался дернуться, но хватка на его запястьях лишь усилилась, заставив кости хрустнуть. — Так что из одиночной камеры строгого режима ты уже не выйдешь никогда. Ты сдохнешь там, в темноте, среди крыс и сырости, и никто не придет на твои похороны. Джин приподнял его за волосы, заставляя посмотреть себе прямо в глаза — пустые, карающие глаза правосудия. — И знаешь, что самое забавное в этой истории, «дорогой сват»? Теперь я абсолютно уверен, что ты сам, лично, зубами загрызешь любого, но никогда не захочешь, чтобы Чон Чонгук узнал, кто именно является его биологическим отцом. Тишина, воцарившаяся после этих слов, стала оглушающей, вековой. Она давила на барабанные перепонки, как толща океанской воды. — Потому что тебе… — Сокджин брезгливо толкнул его голову обратно в ковёр, — тебе, сука, абсолютно нечем гордиться перед сыном. Ты просто кусок гниющего мяса. «Самые глубокие бездны разверзаются не под ногами, а в душах тех, кого мы считали своей крепостью. И порой нужно, чтобы сгорел весь твой прежний мир, просто ради того, чтобы увидеть истинное лицо кукловода в языках пламени».