Украденный ветром

Одеяло, в которое была зашита судьба «Самые страшные тайны — не те, что прячут в титановых сейфах за сложнейшими цифровыми кодами. Самые страшные, самые удушающие тайны люди годами носят под собственным сердцем, как неразорвавшиеся осколки». Тэхён смотрел в глаза Чонгука так, словно человек, пятнадцать лет томившийся в глухом, сыром одиночном карцере, внезапно поднял голову и снова увидел бесконечное, чистое майское небо. Вокруг темной загородной трассы глухо, утробно шумел порывистый ночной ветер, завывая в кронах придорожных тополей. Одиночные машины изредка проносились где-то на горизонте, ослепляя дальним светом, но их протяжный гул и свист шин казались чужими, нереальными, словно доносились с другой планеты. Огромный, громоздкий мир с его законами, страхами и условностями в одну секунду сузился до размеров этой пустынной обочины. Он сжался до двух людей посреди глухой ночи. До двух израненных сердец, которые слишком долго, слишком мучительно и безнадежно умирали друг без друга. Глаза Чонгука блестели от подступающих слез. Они были влажными, растерянными, испуганными — в них метался немой вопрос, на который он не находил ответа. И Тэхён вдруг отчетливо понял — плотину прорвало. Он больше физически не может, не имеет сил держаться за свою фальшивую, выдуманную броню. Повинуясь какому-то древнему, неосознанному импульсу, он рванулся вперед, сокращая последние сантиметры между ними, и поцеловал его. Этот поцелуй не был осторожным, робким. В нем не осталось места для приличий или сомнений. Так целуют лишь однажды в жизни — на самом краю бездны, когда отступать больше некуда, а впереди либо спасение, либо окончательная гибель. В этом отчаянном, соленом от слез поцелуе было абсолютно всё, что они похоронили заживо. Пятнадцать лет беспросветной, выжигающей внутренности тоски. Невыплаканные, удушливые ночи. Сломанные, серые рассветы, которые Тэхён встречал в пустой постели. Безумная, огромная любовь, которую он все эти годы бережно и безжалостно душил в себе, точно страшное уголовное преступление. Это был крик боли человека, который добровольно, своими руками закопал собственное счастье в сырую землю ради безопасности того, кто стоял перед ним. Чонгук на мгновение замер, словно пораженный громом, перестав дышать. А в следующее мгновение из его груди вырвался глухой, надрывный стон. Он резко обнял лицо Тэхёна своими широкими, горячими ладонями — так бережно, так трепетно, будто держал хрупкую, священную чашу, готовую расколоться от любого неосторожного движения. — Тэ… милый мой… не плачь, пожалуйста, не надо… — его собственный голос ломался и дрожал. Чонгук начал быстро, почти лихорадочно покрывать поцелуями мокрые, дрожащие щеки Тэхёна, словно действительно вознамерился собрать губами каждую каплю его многолетней боли. — Я расцелую всю твою тоску, слышишь меня? Заберу её всю, до самого остатка, только не молчи… Ты ведь спас моего сына. Ты вернул моего маленького Юнги домой… Слово «сын» подействовало на Тэхёна как удар наотмашь. Он резко, испуганно отпрянул из горячих объятий, будто внезапно вспомнил, что вообще не имеет никакого законного права на это мимолетное, украденное у судьбы счастье. — П-прости, Чонгук… я не должен был, господи, я не имел права… — его голос ходил ходуном, зубы стучали от зашкаливающего адреналина. — У тебя ведь… у тебя своя жизнь. Твоя семья. Твой ребенок… Юнги… он так безумно напомнил мне тебя в детстве. Теперь я наконец понимаю, почему мое сердце сразу, без оглядки потянулось к нему, почему я полюбил его за эти несчастные полчаса. У вас, Чонов, это, видимо, генетическое… с самой первой секунды забирать чужое сердце и держать его в своих руках, даже не осознавая этого. Тэхён горько, изломанно усмехнулся, пряча лицо в ладонях. Чонгук нахмурился, в его глазах отразилось искреннее, глубокое недоумение. Он мягко, но настойчиво перехватил запястья омеги. — Тэ. Посмотри на меня. У меня нет семьи. В том смысле, в котором ты думаешь. — Но… Юнги… — Мы с Юнги живем абсолютно одни в этом огромном доме, — тихо, веско произнес Чонгук, заглядывая в чужие глаза. — Я даже не знаю, кто его биологическая мать. Тэхён медленно поднял взгляд. В его расширенных зрачках мелькнуло такое колоссальное, парализующее потрясение, что он забыл, как дышать. Мир вокруг снова качнулся, меняя свои очертания. — Поехали домой, — мягко, но с железными нотками в голосе сказал Чонгук. — Ты задолжал мне слишком много разговоров, Ким Тэхён. Пятнадцать лет вопросов без ответов. Его голос стал глубже, приобретая хриплый, бархатистый оттенок. — Ты скрывал от меня слишком многое. И я, видит Бог, этого не заслужил. Но знаешь что? Ты тоже не заслужил тащить весь этот ад на своих хрупких плечах в одиночку. Кто дал тебе право решать за нас двоих? Он осторожно, едва касаясь подушечками пальцев, убрал прилипшую от слез мокрую прядь со лба Тэхёна. — Почему ты всё время убегаешь от меня, Тэ? Почему, как только мы оказываемся рядом, ты сразу ищешь дверь? Тэхён болезненно, судорожно прикрыл глаза, чувствуя, как внутри все сжимается от первородного страха. — Потому что… потому что моя правда разрушит тебя, Чонгук. Она причинит тебе такую боль, от которой нет лекарств… Чонгук гонько, почти беззвучно усмехнулся, качнув головой. — Больше боли, чем все эти пятнадцать лет бесцельного существования без тебя, этот мир мне уже причинить не сможет. Я давно адаптировался к адскому пламени, Тэ. Он отвел взгляд куда-то вдаль, в густую, непроглядную темноту ночной трассы, и его лицо на секунду показалось Тэхёну бесконечно старым и усталым. — Знаешь… открою тебе секрет. Перед тем, как мне подбросили Юнги… перед тем самым днем… я всерьез хотел покончить со всем этим. Хотел поставить точку. Написать красивую записку и уйти. Тэхён резко, всем телом вскинулся, уставившись на него в абсолютном ужасе. У него буквально перехватило дыхание, а сердце пропустило тяжелый удар. Чонгук улыбнулся — очень слабо, одними уголками губ. Так улыбаются только те люди, которые однажды уже заглядывали за край бездны и знают, как пахнет пустота. — Но Бог или эта чертова вселенная решили иначе. Вместо своей карающей руки он протянул мне маленькую, липкую от конфет ладошку Юнги. И я понял, что должен жить. Хотя бы ради него. Тишина между ними стала осязаемой, тяжелой, как налитая свинцом туча. Жизнь иногда спасает человека вовсе не библейскими чудесами, не ангелами со световыми крыльями и не выигрышными лотерейными билетами. Она спасает человека куда более простым и гениальным способом — другим человеком, которому ты внезапно становишься жизненно необходим. — Поехали домой, Тэ. Нам нужно наконец поговорить без свидетелей. Когда они переступили порог огромного, залитого мягким светом особняка, Юнги обнаружился в гостиной. Малыш с самым независимым видом восседал в центре огромного кожаного дивана. На нем была наводящая ужас на всех модных дизайнеров пижама с зелеными тираннозаврами, а сам он с таким невероятным сосредоточением ел из пластикового стаканчика клубничный йогурт, будто прямо сейчас проводил важнейший научный эксперимент по расщеплению атома. Но стоило его чайным глазам выхватить из темноты прихожей силуэт Тэхёна… — ТЭ ТЭ!!! — оглушительный детский вопль разорвал тишину дома. Малыш пулей, наплевав на йогурт и правила приличия, слетел с дивана и на полной скорости бросился прямо в объятия омеги, намертво обхватывая его колени. — Мой прекрасный Тэ Тэ вернулся! Самый-самый красивый принц! Чонгук, наблюдая эту картину, картинно, с наигранным возмущением сложил руки на груди и тяжело вздохнул. — Каков предатель, а? Растишь его, кормишь, покупаешь ему динозавров… Юнги удивленно моргнул, запрокинув голову вверх. На его верхней губе красовались белые усы от йогурта. — Чего это я предатель, Гу? — Ну а кто? Ты знаешь этого человека всего нечего, а уже безжалостно променял своего любимого отца на него? Где твоя мужская солидарность? — Ну отееец… — Юнги важно, совсем по-взрослому вздохнул, забавно надув щеки. — Ну ты, конечно, тоже ничего. Красивый, когда побреешься. Но Тэ Тэ… он же просто прям вау! Понимаешь? Вау! Тэхён не выдержал и звонко, искренне прыснул от смеха, прикрывая рот ладонью. В груди разлилось забытое чувство легкости. — Надо же, «вау»? Серьезно, Юнги-я? — Ага! — убежденно подтвердил малыш, шмыгнув носом. — Ты прямо как самый главный эльф из того мультика про волшебный лес. Только пахнешь намного вкуснее. Те теплыми зефирками, а эльфы в мультике вообще ничем не пахнут, они же нарисованные. — Ну всё. Я официально заявляю, что авторитет отца в этом доме разрушен до основания, — трагично, в духе лучших шекспировских актеров пробормотал Чонгук, закатывая глаза к потолку. Юнги заливисто, звонко захихикал, пряча лицо в подол пальто Тэхёна. — Гу ревнует! Посмотрите на него, он ревнует! — Конечно ревную! — Чонгук сделал шаг ближе, и в его глазах заплясали теплые, живые искорки. — Ты вообще видел, как этот эльф улыбается? Мой мир рушится, а ты на его стороне. — Видел! — Юнги победоносно вскинул маленькую ручку. — Поэтому я тебе как умный человек и говорю — женись на нем скорее, пока его другие эльфы не забрали! — Господи… — Чонгук театрально застонал, прижимая ладонь ко второму глазу. — Откуда в пять лет такие познания в матримониальных планах? Тэхён смеялся уже во весь голос — громко, чисто, по-настоящему. И Чонгук смотрел на этот смех так жадно, так трепетно, будто истощенный, умирающий от жажды путник в пустыне впервые за долгие годы получил глоток чистой, прохладной родниковой воды. Он не мог оторвать взгляда от этих родных губ, на которых наконец-то расцвела искренняя радость. — Так, маленький проказник, время детских дебатов окончено, пойдем спать, — мягко сказал Тэхён, присаживаясь перед ребенком и беря его за крошечные ладошки. — Я провожу тебя и прочитаю самую интересную сказку. На твой выбор. Юнги мгновенно, мертвой хваткой уцепился за его длинные пальцы, словно проверяя их на прочность. — Но ты должен дать мне честное-пречестное мужское слово, что когда я утром открою глаза, я снова увижу тебя здесь. Что ты не улетишь обратно в свой комикс. Тэхён на секунду замер. На его породистом лице на мгновение промелькнуло такое острое, болезненное выражение, а в глазах отразилась такая глубинная драма, что Чонгуку в эту секунду захотелось лично пойти и уничтожить весь этот чертов мир, лишь бы больше никогда не видеть этот взгляд. — Обещаю тебе, малыш. Я буду здесь, когда ты проснешься, — тихо, но твердо ответил Тэхён. Юнги удовлетворенно, с видом успешного бизнесмена, закрывшего крупную сделку, кивнул головой. — Тогда пошли. Гу, ты уволен на сегодня от чтения. Уютная детская комната Юнги пахла именно так, как должно пахнуть счастливое детство: теплым молоком, ванильным шампунем и овсяным печеньем. Повсюду — на ковре, на подоконнике, под стульями — живописными кучами валялись разнокалиберные пластиковые динозавры и детали конструктора. Один забавный полосатый носок сиротливо висел прямо на рожке стильной настенной лампы. Тэхён удивленно вскинул брови, указывая на него пальцем. — Скажи мне, Юнги, это какое-то новое, ультрасовременное дизайнерское решение в интерьере? — Нет, — абсолютно серьезно, без тени смущения ответил малыш, забираясь под одеяло. — Я просто со всей силы кидал злого тираннозавра в коробку, но промахнулся носком. Бывает. — Понимаю, — Тэхён едва сдерживал улыбку, устраиваясь на краю кровати. — Настоящее искусство всегда требует определенных жертв. Погрешности бывают у всех великих мастеров. Юнги согласно и очень важно закивал, глубже зарываясь в подушку. Тэхён аккуратно поправил на нем одеяло и открыл большую, увесистую книгу сказок с яркими картинками. — Ну, какую историю выберет великий охотник на тираннозавров? — Про лисичку. Которая серебряная. — Хорошо, — Тэхён перелистнул страницу и начал читать своим тихим, глубоким, бархатным голосом, который действовал лучше любого успокоительного: — «В одном далеком, древнем лесу, куда никогда не заходили люди, жила маленькая серебряная лисица. Она была очень любопытной и всю свою жизнь искала то загадочное место, где заканчивается ветер…» Юнги слушал, затаив дыхание, его огромные чайные глаза блестели в полумраке от света ночника. — Тэ Тэ… а ветер вообще может когда-нибудь закончиться? Ну, по-настоящему? — Нет, мой хороший, — тихо ответил Тэхён, переводя на него мягкий взгляд. — Почему? — Потому что ветер… он очень сильно похож на настоящую любовь. Его нельзя поймать руками, нельзя запереть в хрустальную банку или спрятать в темный шкаф. Он просто есть везде, даже если мы его не видим. Юнги задумался. Очень серьезно, насупив брови и смешно поджав губы. В эту секунду он выглядел как заправский философ, правда, ростом чуть-чуть больше метра. — Но если его нельзя поймать… тогда почему все эти глупые взрослые в телевизоре всё время пытаются поймать любовь руками? Бегают, кричат, плачут… Тэхён тихо, грустно улыбнулся, и в этой улыбке сквозил весь его горький жизненный опыт. — Потому что взрослые, Юнги-я, слишком часто вырастают и забывают, как это — правильно любить. Они усложняют всё на свете. — А как это — правильно? — Это так, чтобы человеку, который находится с тобой рядом, всегда было тепло, уютно и спокойно. И совсем-совсем не страшно. Чтобы он не боялся завтрашнего дня. Юнги сонно, медленно моргнул, его ресницы затрепетали. —Значит ты правильно любишь. Тэхён почувствовал, как в его груди с новой силой, почти физически болезненно дрогнуло сердце. Липкий страх сковал горло. — Почему… почему ты так думаешь, малыш? — Потому что рядом с тобой… мой животик совсем не боится. Он спит. — Животик? — Тэхён удивленно наклонил голову. — Ну да, — сонно пробормотал ребенок, поворачиваясь на бок. — Когда человек плохой или страшный, или злится… мой животик всегда пугается самый первый. Внутри становится холодно и твердо. А с тобой — тепло. Как от маминого пирога. Тэхён тихо, беззвучно рассмеялся, с трудом сдерживая слезы. Господи. Дети иногда понимают базовые, фундаментальные законы этой сложной вселенной куда лучше и точнее, чем самые дипломированные психоаналитики с их заумными терминами. Им не нужны теории, у них есть чистая, безошибочная интуиция. — А папа… папа тебя сильно любит? — уже совсем засыпающим, бормочущим голосом спросил Юнги, закрывая глаза. — Очень, — едва слышно, одним выдохом ответил Тэхён, глядя в пространство комнаты. — Тогда… почему вы оба… так сильно пахнете грустью? Прямо как дождливый день… Тэхён мгновенно замер. Все слова исчезли. В детской комнате воцарилась оглушительная, давящая тишина. Слишком тихая, слишком честная для этого вечера. — Иногда… иногда взрослые просто очень долго идут друг к другу, малыш. Теряются в тумане. Дороги путают. — Глупенькие они… — выдохнул Юнги, окончательно погружаясь в сон. — Очень глупенькие. Самые глупые существа на земле. Глаза ребенка закрылись. Дыхание стало ровным, глубоким. — Тэ Тэ… — раздалось последнее, едва различимое детское сопение. — Мм? — Ты так вкусно пахнешь… сахарными зефирками… Тэхён ласково улыбнулся в полумраке. — Правда? — Угу… Я обожаю зефир в шоколаде… А твой запах… вместе с запахом папы, который пахнет тёмным шоколадом … это вообще… самая лучшая мечта… И через секунду комната наполнилась мерным, мирным детским сопением. Юнги уснул, крепко прижимая к груди старый компас. Тэхён осторожно, невесомо протянул руку и убрал мягкие темные волосы с его теплого лба. И в этот момент, глядя на спящего ребенка, он впервые за долгие, черные пятнадцать лет почувствовал внутри не привычную, ноющую до костей боль. Он почувствовал то, что давно забыл. Он почувствовал Дом. Когда Тэхён медленно, стараясь не шуметь, спустился по массивной деревянной лестнице вниз, на первый этаж, Чонгук сидел в глубоком кресле возле камина. Яркий, живой огонь мягко, интимно освещал его волевое лицо, выхватывая резкие тени на скулах. Блики пламени скользили по его сильным, скрещенным на груди рукам. В воздухе гостиной приятно, уютно пахло сухими дубовыми дровами, крепким свежесваренным кофе и чем-то неуловимо родным, от чего у Тэхёна перехватывало дыхание. Омега медленно, бесшумно прошел через комнату и сел на диван напротив. Несколько бесконечно долгих минут они просто молчали, глядя на танцующие языки пламени. Иногда молчание двух по-настоящему любящих, но искусанных судьбой людей звучит во много раз громче, пронзительнее и честнее любых, даже самых красивых и выверенных слов. В таком молчании плачут души. Наконец, Тэхён разорвал эту тишину, его голос прозвучал тихо, но отчетливо: — Знаешь, Гук… до моих девяти лет у меня ведь не было от тебя вообще ни одной тайны. Ни единой. Он слабо, качнув головой, улыбнулся старым воспоминаниям. — Ты знал обо мне абсолютно всё. О моем дурацком запоре перед экзаменами, о дурацкой простуде с высоченной температурой… О том несчастном мохнатом пауке, которого я случайно раздавил в ванной, а потом рыдал навзрыд два часа, требуя скорую помощь для насекомого… Чонгук тихо, низко фыркнул, и на его губах тоже мелькнула тень той прежней, беззаботной юношеской улыбки. — Ты тогда похоронил этого бедного паука во дворе, в моей лучшей жестяной коробке из-под имбирного печенья. Помню. — Да, — Тэхён прикрыл глаза. — И написал на крышке маркером: «Здесь покоится великий воин Пакуччи». — Потому что ты был невыносимо драматичным ребенком с самого детства, Тэ. Улыбка Тэхёна мгновенно растаяла, словно первый снег. Он опустил глаза на свои сцепленные пальцы. — А потом… а потом вся моя жизнь превратилась в одну сплошную, грязную, липкую ложь. И я больше не хочу, слышишь? Я физически больше не могу жить в этом выдуманном аду. Ты заслуживаешь знать правду, Чонгук. Каким бы чудовищным ни был этот финал. И он рассказал всё. Без прикрас. Выворачивая свою душу наизнанку прямо перед этим камином, словно сдавал самый главный и страшный экзамен в жизни. Он рассказал про Намджуна. Про тот леденящий, парализующий страх, который этот человек внушал ему каждым своим взглядом. Про его изощренные, ювелирные манипуляции. Про то, как Намджун заставил его поверить, что они с Чонгуком — родные братья по крови. Оскверненная, запретная связь. Рассказал про тайную, тяжелую беременность, которую ему пришлось скрывать в глуши. Про невыносимую, дикую боль от потери. Про то, как он сознательно, стиснув зубы, день за днем ломал собственное сердце и отталкивал любимого человека, готовый пойти на плаху, лишь бы защитить Чонгука от позора, греха и мести Намджуна. Чонгук ни разу не перебил его. Он сидел неподвижно, словно каменное изваяние, лишь его пальцы до белых суставов впились в подлокотники кресла. Крупные, горячие слезы бесконтрольно, беззвучно текли по его мужественным щекам, сгорая в отсветах камина. Иногда взрослый, сильный мужчина плачет вовсе не от слабости своего характера или минутной трусости. Он плачет просто потому, что его человеческое сердце больше не в состоянии выдерживать колоссальный, неподъемный вес многолетней, безграничной любви и сострадания. Когда Тэхён наконец закончил свой монолог, его голос истончился, став мертвенно тихим, почти бесцветным. Он сидел полностью опустошенный, выжатый до капли. — Прости меня, Гук… Теперь ты знаешь всё. Можешь ненавидеть меня, если хочешь. Твой биологический отец… это Намджун. Социопат, сломавший нас. В гостиной снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим, мерным потрескиванием прогорающих в камине дров. А затем Чонгук вдруг резко, решительно поднялся со своего места. Он в один шаг оказался возле дивана, опустился перед Тэхёном на колени и с силой, но бесконечно нежно взял его осунувшееся лицо в свои ладоней, заставляя поднять взгляд. — Нет, — твердо, как гранитная скала, отрезал Чонгук. Тэхён растерянно, непонимающе моргнул, вглядываясь в его заплаканное лицо. — Что «нет»?.. — Мой отец — это Чон Хён. И никто другой на этой планете, — его голос подрагивал от сдерживаемых эмоций, но в нем звенела абсолютная, непоколебимая уверенность. — Человек, который любил меня каждую секунду моей жизни, который отдал мне всего себя. Дурная биология и капля грязной крови в венах не значат ровным счетом ничего рядом с настоящей, осознанной любовью. Намджун для меня — никто. Пустое место. Пыль на дороге. Чонгук подался вперед и крепко, до боли прижался своим лбом к лбу Тэхёна, закрывая глаза. Их дыхание смешалось. — И знаешь что ещё, мой глупый, мой героический эльф? Я безумно, абсолютно, до умопомрачения счастлив сейчас узнать, что мы с тобой НЕ братья. Что вся эта запретная грязь была лишь иллюзией этого ублюдка. Свежие, горячие слезы с новой силой хлынули по щекам Тэхёна, но это уже были другие слезы — слезы колоссального, долгожданного очищения, смывающего многолетний грех. — Боже, Гук… как же ты мучился всё это время… а я… я ведь думал, что совершаю самый страшный, несмываемый грех во вселенной, когда прикасался к тебе… Чонгук вдруг чуть отстранился и хитро, опасно прищурился, вытирая большим пальцем слезинку с его века. — Но знай и запомни хорошенько одно, Ким Тэхён. — Что?.. — шмыгнул носом омега, завороженно глядя на него. — Больше я тебя из этого дома никуда, ни под каким предлогом не отпущу. Твой лимит на побеги официально исчерпан. Тэхён нервно, хрупко рассмеялся, качнув головой. — Гук… ну что ты такое говоришь… — Я абсолютно серьёзен, — в голосе Чонгука послышались те самые собственнические, альфийские нотки, по которым Тэхён так безумно скучал. — Если попробуешь сбежать — я тебя просто свяжу. Закрою в подвале на замок. Буду лично приносить еду три раза в день. Исключительно твои любимые блюда. — Как… как невероятно романтично, — Тэхён впервые за долгие годы улыбнулся свободно, открыто, без тени привычной боли. — А что ты хотел? Настоящая, проверенная временем любовь требует креативного, радикального подхода. Тэхён смеялся свободно, легко, красиво, чувствуя, как с его груди наконец-то свалилась огромная, многотонная бетонная плита, давившая его пятнадцать лет. — Ладно, сдаюсь. Я и сам больше не собирался никуда уходить, Чон Чонгук. Мне, если честно, до смерти надоело быть несчастным и одиноким отдельно от своей собственной души. А моя душа — это ты. Чонгук медленно закрыл глаза, делая глубокий, полноценный вдох. Казалось, будто он только сейчас, спустя столько лет, наконец-то начал дышать полной грудью, возвращаясь к жизни. — Кстати… Юнги там, кажется, уже вовсю планирует наши отношения. Он очень хочет тебя в качестве второго папы. — Если честно, эта его детская настойчивость меня немного пугает, — улыбнулся Тэхён. — Меня тоже, поверь. Особенно та космическая скорость, с которой он принимает ключевые жизненные решения. Прямо в деда Чон Хёна пошел характером. Тэхён тепло улыбнулся, а затем его лицо снова приняло серьезное, задумчивое выражение. Он внимательно посмотрел на альфу. — Гук… а расскажи мне всё-таки подробнее о Юнги. Как он вообще у тебя появился? Ты ведь так и не рассказал на трассе. Чонгук вздохнул, устало откинувшись на мягкую спинку кресла и устремив взгляд на угасающие угли. — Да там и рассказывать особо нечего, Тэ. Его просто подбросили мне под двери пять лет назад. Какая-то моя бывшая пассия из прошлой, разгульной жизни, когда я пытался забыться в клубах. — И она… она даже не оставила своего имени? Никаких зацепок? — Нет. Ни записки, ни имени, ни фотографии. Ничего, кроме даты рождения на клочке бумаги. Но если быть с тобой абсолютно честным… даже если бы она написала свое имя крупными буквами, я бы всё равно её не вспомнил. Моя память стерла тех людей. Тэхён удивленно, с легким укором посмотрел на него. Чонгук горько, самокритично усмехнулся, переводя на него преданный взгляд. — Я никого из них не запоминал, Тэ. Ни лиц, ни имен, ни голосов. Это были просто безликие тени. Ты… ты один занимал абсолютно всё свободное и занятое пространство внутри меня. Мое сердце было заблокировано твоим образом, там некуда было впустить кого-то еще. Юнги… он был завернут в очень странное, красивое одеяло ручной работы… — Подожди меня здесь. Никуда не уходи. Он стремительно взлетел по лестнице на второй этаж. Тэхён даже не успел ничего спросить. Примерно через минуту Чонгук вернулся обратно, его шаги были тяжелыми. В его руках было зажато небольшое, аккуратно сложенное детское одеяло нежного, матового сиреневого цвета. Тэхён перевел взгляд на ткань… и в ту же секунду смертельно, мертвенно побледнел. Весь мир вокруг него с оглушительным гулом качнулся в сторону. Воздух в легких мгновенно испарился, оставив лишь вакуум. Пальцы рук задрожали мелкой, неуправляемой дрожью. Он сделал один неуверенный, шаткий шаг вперед, словно лунатик, осторожно протянул руку и коснулся мягкой, знакомой до каждой ворсинки ткани… А в следующую секунду перед глазами Тэхёна все окончательно потемнело, и он беззвучно, мешком рухнул в обморок прямо на руки перепуганного Чонгука. Сознание возвращалось к нему медленно, неохотно, тяжелыми пластами. Сначала в уши пробился звук. Глухой, далекий, искаженный, будто кто-то отчаянно звал его сквозь огромную, многометровую толщу ледяной воды: — Тэ… малыш мой, пожалуйста… открой глаза… ну же, Тэ… Затем рецепторы уловили запахи. Родной шоколад , дым камина. Чонгук. Самый надежный, самый любимый запах во всей этой проклятой вселенной. Тяжесть во всем теле ощущалась странно, неестественно. Руки и ноги казались абсолютно ватными, чужими, налитыми свинцом, а в висках гулко, ритмично стучала кровь. Когда человек медленно приходит в себя после глубокого, шокового обморока, окружающий мир всегда возвращается к нему отдельными, рваными кусками. Он похож на разбитое вдребезги зеркало, которое кто-то пытается наспех собрать обратно дрожащими от страха пальцами. Тэхён с трудом, превозмогая слабость, медленно разомкнул отяжелевшие веки. Прямо над ним, бледное от ужаса и испуга, склонилось лицо Чонгука. — Гук… — голос сорвался на едва различимый хрип. Омега, внезапно вспомнив всё, резко, рывком сел на диване, едва не столкнувшись с альфой лбами, и лихорадочно схватил пальцами то самое одеяло, которое Чонгук положил рядом. Сиреневое. Невероятно мягкое, кашемировое. На нежной ткани искусными, ювелирными стежками были вышиты крупные белые анемоны и крошечные, едва заметные серебряные созвездия. Такую работу было просто физически невозможно перепутать ни с чем другим в этом мире. Каждый этот чертов стежок, каждую линию и лепесток Тэхён вышивал лично своими собственными руками во время той тайной, кошмарной беременности. Долгими, бессонными ночами. С бесконечной, разрывающей грудь любовью. С хрупкими, потаенными мечтами о своем будущем ребенке. На самом уголке одеяла красовалась маленькая, изящная вышивка шелковыми нитями: «Для того, кто навсегда станет моим небом». У Чонгука, который сидел рядом на корточках, крупно, неудержимо дрожали руки. Он смотрел на реакцию омеги с нарастающим, безумным шоком. — Тэ… господи, Тэ, объясни мне… — Это… это мое одеяло, Чонгук… — слезы крупными каплями градом покатились по бледным щекам Тэхёна, капая прямо на сиреневую ткань. — Я сам, лично вышивал его каждую ночь… Это мой самый любимый цвет… а эти цветы, анемоны… это ведь твои любимые цветы, Чонгук… Я вышивал их для нашего… для нашего малыша… Он начал лихорадочно, слепо, сойдя со ума от догадки, ощупывать плотную внутреннюю сторону подкладки ткани, перебирая пальцами швы. И вдруг его пальцы наткнулись на небольшое уплотнение. Тэхён замер, перестав дышать. — Здесь… оно здесь… Он ногтями, не обращая внимания на боль, осторожно вспорол маленький, скрытый потайной шов на подкладке, который когда-то сделал сам. И достал оттуда крошечный, плотно запечатанный zip-пакет, бережно спрятанный от влаги. Внутри пакета лежало аккуратно сложенное вчетверо пожелтевшее письмо. Тэхён дрожащими, непослушными пальцами развернул его. На бумаге его собственным, размашистым почерком были четко выведены полные личные данные Чон Чонгука. Адрес его офиса. И короткая, отчаянная записка: «Если со мной что-то случится, если я не выживу — найди своего настоящего отца, малыш. Его зовут Чон Чонгук. Он полюбит тебя всей душой ». Чонгук, прочитав эти строки через его плечо, мгновенно побледнел до цвета больничной стены. Его голос пропал, остался лишь сиплый выдох: — Ты… Тэ… ты всё-таки был тогда беременный от меня?.. Наш ребенок… Тэхён в отчаянии закрыл глаза, из-под веки снова брызнули слезы. — Да… Да, Чонгук! Но… но мой мальчик погиб при родах! Мне сказали, что он родился мертвым, недоношенным… Я… я сам лично видел его маленькое, безжизненное тельце . Мне показали его! И вдруг Чонгук, чей мозг за долю секунды сопоставил все факты, даты и это сиреневое одеяло, медленно, свинцовым тоном произнес: — Или… или это чудовище просто показало тебе то, что ты должен был увидеть, Тэ? Чтобы окончательно растоптать твою душу. Тэхён резко поднял на него свой шокированный, дикий взгляд. И в этот самый момент в его сознании, словно от мощнейшего удара электрическим током, пришло осознание- его обманули. Опять. Флешбек Пять лет назад Закрытый кабинет в подпольной частной клинике Ким Намджуна. — Чимин, послушай меня внимательно. Ты должен кровь из носа привезти мне тело мертвого, недоношенного новорожденного ребенка. Из любого другого роддома, мне плевать, где ты его возьмешь. Избавься от документов, — ледяной, абсолютно спокойный голос Намджуна в телефонной трубке звучал обыденно, будто он заказывал доставку обеда в офис. Доктор Пак Чимин на другом конце провода резко, шумно выдохнул, его голос сорвался на панический шепот: — Ты что, совсем с ума сошел, Намджун?! Ты хочешь, чтобы нас обоих со свистом посадили в одну камеру до конца дней? Ты вообще слышишь, что ты от меня требуешь?! Это подсудное дело, это криминал! — Деньги, Чимин-а, как известно, никогда не пахнут, — Намджун спокойно, с тихим стуком льда о стекло налил себе порцию дорогого виски в рокс. — Я более чем щедро оплачиваю абсолютно все твои специфические услуги. Сегодня вечером ты должен быть у меня с тем, о чем я просил. Иначе твоя лицензия и твоя жизнь закончатся гораздо раньше. Поздно вечером того же дня. Чимин всё-таки приехал в загородный дом, где Тэхён находился под домашним арестом. Доктор был бледнее самой смерти, глубоко раздражен, напуган и зол на весь мир. — Почему ты так дьявольски жесток с ним? — процедил Чимин сквозь зубы, с ненавистью глядя на Намджуна, стоявшего у окна. — Тэхён ведь твой родственник. Зачем эта страшная инсценировка? Почему какой-то чужой, мертвый ребенок должен стать этой ужасной подменой? Живой младенец Тэхёна абсолютно здоров! Намджун спокойно сделал глоток виски, даже не повернув головы. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Я хочу, Чимин, чтобы Ким Тэхён до конца своих дней сгнил под неподъемной, удушающей тяжестью собственной вины, — его голос был страшно, неестественно спокойным, лишенным каких-либо человеческих эмоций. — Он посмел раздвинуть ноги перед Чонгуком, прекрасно зная, какую ложь я ему внушил. Он думал, что идет на осознанный грех со своим братом. Так пусть теперь сполна пожинает плоды своего выбора. Пусть думает, что его проклятый плод погиб из-за его ошибок. Это сломает его навсегда. Он больше никогда не посмеет вернуться к Чонгуку. Чимина передернуло от искреннего, глубокого отвращения к этому человеку. Это был абсолютный, чистокровный монстр. Ранее, во время медицинского осмотра, Чимин специальным препаратом тайно спровоцировал у Тэхёна преждевременные, стремительные схватки. И доктору было мучительно, невыносимо больно смотреть на Тэхёна в те часы. На его разрывающие душу крики. На его горькие, отчаянные слезы. На дикий, животный ужас человека, которому прямо сейчас без наркоза ломали душу заживо. Когда Тэхёну после родов на секунду показали заранее подготовленного мертвого младенца, Чимин едва не сорвался, готовый во всем признаться. Но его останавливал холодный расчет: он прекрасно понимал, что если он сейчас откажется выполнять приказ или пойдет против воли Намджуна, тот просто мгновенно ликвидирует его, найдет другого, куда более беспринципного мясника, который доведет этот страшный план до конца и убьет живого ребенка. А глобальный план Намджуна был чудовищно прост. Избавиться от живого младенца. Выбросить собственного новорожденного внука, как ненужный мусор, даже не сдать в детский дом или подбросить кому-то, чтобы стереть любое напоминание о связи Тэхёна и Чонгука. И именно поэтому Пак Чимин тогда впервые в жизни пошел на смертельный риск и солгал. Он хладнокровно соврал Намджуну, глядя ему прямо в глаза, заявив, что лично избавился от тела живого ребенка, закопав его в лесу. Но вместо этого… вместо этого он бережно завернул крошечного, чудом выжившего новорожденного мальчика в то самое сиреневое одеяло, которое Тэхён приготовил заранее, и глубокой ночью тайно подбросил конверт прямо под двери особняка Чон Чонгука. Потому что Чимин понимал: только сильный, влиятельный и любящий Чонгук сможет защитить этого мальчика от всевидящего ока чудовища Намджуна. И потому что маленький Юнги, родившись раньше срока, по иронии судьбы генетически почти ничего визуально не взял от Тэхёна — он был абсолютной, стопроцентной копией своего отца Чонгука. Именно поэтому Чонгук за все эти пять лет никогда, ни единой секундой своего разума не усомнился в том, что это его случайный ребенок от какой-то забытой интрижки. Он никогда бы в жизни сам не догадался, что всё это время, даря всю свою неизрасходованную любовь, он растил и воспитывал своего собственного, их общего с Тэхёном сына. «Наш мир устроен поразительно мудро: иногда судьба намеренно прячет от нас самую важную, спасительную правду вовсе не потому, что она к нам жестока или безразлична. А просто потому, что она прекрасно знает: некоторые человеческие сердца, истерзанные штормами, были еще слишком хрупкими и просто не выдержали бы этой колоссальной правды раньше времени. Каждому чуду нужен свой идеальный час».