Yeah The Boys

ЧАРЛИ На несколько дней и ночей наш дом погружается в скорбь. Ахмед разбит, он не выходит на улицу и почти не встает с постели. Его сестра Фатима, живущая во Фримантле, и её муж Джоэл временно переезжают к нам, чтобы поддержать его; они спят на матрасе в гостиной. Тенилл и Кайла тоже постоянно заглядывают. Никогда еще в доме не было так тесно и в то же время так пусто. Мы с Зиком предлагаем подыскать другое жилье на время, но Ахмед и слышать не хочет о нашем уходе. Так что мы проводим вечера во внутреннем дворике: заедаем горе едой из «Сияющего дракона» и вкусными домашними блюдами Фатимы, пьем и делимся историями о Кертисе. Спустя несколько дней у Ахмеда случается сильнейший срыв — он истошно кричит, а затем рыдает на руках у Фатимы. Я даже не знаю, что послужило толчком, но оставаться в доме в такой момент кажется неправильным, поэтому все мы уходим, оставляя его наедине с семьей. Я предлагаю открыть «Тул Шед» и посидеть там, но мысль о том, чтобы находиться в закрытом баре без Кертиса, кажется слишком мрачной. Вместо этого мы направляемся в «Connections». Тенилл занимает нам столик на террасе на крыше, а Кайла заказывает выпивку и шоты на всю компанию. Мы устраиваем импровизированные поминки по Кертису. Я, Зик и Рекс, Мейсон и Брейден, Ноа и Винс из бара, Рейна, Кайла и Тенилл. Десять стопок виски взмывают к звездному небу над нами — за Кертиса — и опустошаются залпом. Где-то через полчаса Винс бросает взгляд на другой конец террасы и кривится: — Фу! Нет! Только, блядь, не это! Мы все смотрим туда же. У входа на террасу, возле барной стойки, стоит примерно такая же компания, и самый узнаваемый среди них — Ксандер Салливан. Ксандеру чудом удалось пережить собственную «отмену». Он удалил свой пост через три часа после публикации, но ущерб уже был нанесен: гневные комментарии продолжали сыпаться от людей, которые читали только заголовки новостей и не знали, что публикации уже нет. Он выложил видео, где навзрыд объяснял недоразумение с отредактированным постом, заявлял, что ему угрожают расправой, и снова выставлял себя главной жертвой всей этой ситуации — что, честно говоря, наверняка было его единственным выходом. — Я сейчас ему всё выскажу, — кипятится Рекс, поднимаясь с места. — Спорим, он в штаны наложит, если я скажу, что записал наш трах на видео? Это подпортит его имидж диснеевского принца, а? — Не смей, — предостерегает Кайла. — Это шантаж и порноместь. Ты только сделаешь хуже. Думаю, он уже и так получил по заслугам. Ксандер замечает нас и идет через террасу в нашу сторону. Я автоматически вскакиваю, чтобы преградить ему путь; Тенилл шагает рядом со мной, её кожаные ботинки гулко стучат по полу. На Ксандере черная футболка с надписью «NO HATE», выведенной радужными буквами; руки он смиренно сложил перед собой. — Слушайте, я хочу выразить соболезно… — начинает Ксандер. — Только посмей, блядь, — отрезаю я. — Имей хоть каплю уважения, черт возьми, — рявкает Тенилл, напрягая руку, забитую татуировками. — Ты устроил Кертису ад. Ксандер строит оскорбленную мину, будто мы делаем из мухи слона. — Я просто пытаюсь проявить доброту, — говорит он, складывая ладони в жесте «намасте». — Проявить доброту — значило бы не травить Кертиса, — парирую я. — Проявить доброту — это значит не натравливать на него еще и ханжей. Проявить доброту — это значит не давить на меня, чтобы я принял твою сторону против Кертиса. Пошел ты, Ксандер. Я до конца за «Тул Шед». — Слушай, я просто пытался до тебя достучаться, но, похоже, ты твердо решил быть удобным геем, — говорит Ксандер. — Кем? — запинаюсь я. Я никогда не слышал этого термина. — Ну, это когда умоляешь гетеросексуалов: „выберите меня, выберите меня, я ведь не такой, как остальные“, — объясняет Ксандер. — Ты строишь из себя другого, такого маскулинного, играешь в мужика со своим косящим под натуралов баром, чтобы понравиться гетеро. Я фыркаю. Он реально так думает? Это же бред. — Ты меня совсем не знаешь, чувак, — говорю я. — Я работаю в «Шеде», потому что мне там в кайф. Мне не нужно никого поливать дерьмом, и мне плевать на одобрение натуралов. Мне не нужно, чтобы меня «выбирали». — Я смотрю ему прямо в глаза. — Думаю, ты просто судишь по себе. Это ты тут удобный гей. Ты же знаешь, что не станешь знаменитым, если тебя будут поддерживать только свои. Тебе нужно, чтобы натуралы тебя тоже любили. Ты на всё пойдешь ради их одобрения, да? Даже нападаешь на других геев, которые от тебя отличаются. — Я осознаю, насколько он жалок. — И ты ведь понимаешь, что их одобрение — липовое? Это не любовь. Как только ты ляпнул что-то, что им не по нраву, они набросились на тебя так же, как на Кертиса. — Мое лицо горит от гнева. — Если в тебе есть хоть капля солидарности, завязывай с этим бойкотом. Ксандер моргает. Я чувствую прилив адреналина, ожидая ответной истерики. Но я также вижу боль в его глазах. Он знает, что слава — это не любовь. Он знает, что у него ничего нет. И вдруг он заливается слезами. — Почему вы нападаете на меня, когда я пришел сказать, что отступаю? — бормочет он, закрыв лицо руками. — Мне было ужасно, когда я узнал, что Кертис умер, а из-за моего поста я выгляжу жестоким. Вы правда думаете, что я какой-то монстр? Это была ошибка! Я прочитал некролог в «The West». Я понятия не имел, скольких вещей он добился как активист. Правда, я хотел выразить соболезнования. Пожалуйста, разве нельзя быть добрее? Мы обмениваемся недоверчивыми взглядами с Тенилл. Ксандер сам загнал себя в угол, и роль жертвы теперь его единственный спасательный круг. — Ты идешь на попятную? — настойчиво переспрашивает Тенилл. — Обещаешь? Свернешь этот бойкот? Оставишь бар в покое раз и навсегда? Ксандер вытирает глаза. — Учитывая все обстоятельства – конечно, — говорит он. — Я хотел призвать вас быть более инклюзивными, но я никогда не хотел, чтобы всё стало так горько, и уж точно не собирался развязывать руки гомофобам. Клянусь. Он мне не нравится, но в этом вопросе я ему верю. — Учитывая то, что случилось с Кертисом, я удалю свой пост с открытым письмом, — говорит Ксандер, вытирая лицо. — Мир, ладно? Ксандер обнимает меня. Я стою и позволяю этому объятию случиться, чувствуя, как его слезы капают на ткань моего джемпера. Не знаю, настоящие это слезы или крокодиловы. Я не сомневаюсь, что как публичная персона он наглотался дерьма побольше моего, и, возможно, это его подкосило — но я также видел, как он превращает это в оружие. Если когда-то и существовала чистая, искренняя версия Ксандара Салливана-жертвы, она, думаю, была испорчена уже очень давно. Но я знаю, что Кертис принял бы это предложение мира, какой бы циничной ни была подача. — Ладно, Ксандер, договорились, — отвечаю я. — Мир. Когда я возвращаюсь к столику, Рейна обнимает меня за плечо. — Матерь божья, Чаки, это было чертовски по-панковски. * На следующее утро, когда мы все похмельными ленивцами валяемся на диванах в гостиной, из спальни выходит Ахмед. Он кладет на тарелку один из блинчиков Фатимы и садится за ноутбук Кертиса у обеденного стола — туда, где обычно сидел Кертис. Кожа на лице Ахмеда сухая и шелушится, под глазами залегли темные, усталые мешки, но в них снова появился огонек. Он громко и неистово стучит по клавиатуре, и тут у всех нас одновременно пищат телефоны — он отметил нас в публикации. Это длинный, красивый пост в память о Кертисе Левеке, с подробностями о похоронах и страстной защитой «Тул Шеда» и его миссии. Такого шквала комментариев я еще никогда не видел. Сообщество обожало Кертиса и то, за что он боролся. Жизнь стольких людей изменилась к лучшему благодаря ему. После своего трусливого перерыва от соцсетей я захожу в инсту и репощу публикацию Ахмеда, добавив от себя: Кертис Левек был настоящим титаном  для гей-сообщества, и для меня он был как отец. Он был сильным, заботливым и полным такого мужества, какое встречается крайне редко. Он был единственным в своем роде. Я полностью поддерживаю его и Ахмеда. Они прекрасные люди, и я люблю их обоих. Я горжусь тем, что работаю в «Тул Шеде». Я перехожу на профиль Ксандера Салливана. Его пост с открытым письмом удален, а в последней сторис — информация о похоронах Кертиса с лаконичной подписью: «Rest in Power», черным сердечком и хештегом #прощение. Я отписываюсь от него. Чувствую себя слабаком из-за того, что не давал ему отпор с того самого момента, как он зацепился с Кертисом в баре. Я боялся лжи, которую он станет обо мне распространять; боялся того, как он перевернет и запятнает мою репутацию, сделав меня врагом общества просто за то, что я говорю то, что думаю. Но теперь — к черту всё. Наплевать. Я знаю, кто я и за что борюсь. Если гомосексуалы на протяжении истории умудрялись выживать, когда о них несправедливо лгали и их ненавидели, то справлюсь и я. В конце концов, для меня всё это началось в тот день, когда Алисия Страттон устроила мне аутинг в сети, когда мне было шестнадцать. Я пережил тот кошмар, значит, переживу и любые лживые нападки, которые полетят в мою сторону, пока я не уйду так же, как Кертис, как Мэтт, как мой отец. Больше я никогда не уклонюсь от боя. * Спустя несколько минут после того, как я опубликовал пост в память о Кертисе, на меня налетает Ахмед — только что из душа, с полотенцем на поясе, пахнущий увлажняющим кремом с овсом и жожоба — и стискивает меня в объятиях. — Спасибо за эти прекрасные слова, мой милый мальчик, — шепчет он мне на ухо. Мы оба плачем, и я прошу за это прощения. — Так глупо. Прости. Не должен я рыдать, ведь это у тебя… ну, сам понимаешь… — Не извиняйся, шлюшка ты тупая, — отчитывает меня Ахмед. — Если бы ты не проронил ни слезинки по Кертису после всего, что он для тебя сделал, я бы лично отвесил твоей неблагодарной заднице пару затрещин. Мы оба смеемся. — Мне так нравилось подслушивать, как вы возвращались домой и болтали друг с другом на кухне, — признаюсь я. — Учитывая мой опыт, вы с Кертисом были для меня своего рода примером того, что любовь между двумя парнями не всегда должна заканчиваться трагедией. Это давало мне надежду, что и я кого-нибудь найду. Теперь я не знаю, во что верить. Ахмед хмурится, будто глубоко задумавшись, а затем отвешивает мне ту самую затрещину прямо по челюсти. — Эм, больно же. За что? — За то, что она не закончилась, — твердо говорит Ахмед. — Мы когда-нибудь рассказывали тебе о наших друзьях, Селесте и Киране? Они подарили нам то дерево бонсай в саду на свадьбу. Старая парочка хиппи, натуралы, но мы их всё равно любили. — Ахмед ухмыляется. — У Кирана нашли рак в терминальной стадии, и мы поехали с ними в Биг-Сур в его последнее большое приключение, прежде чем его время истекло. Я сказал Селесте что-то в духе того, что ты сейчас сказал мне, что-то сочувственное, а она взяла и тоже влепила мне пощечину. У них с Кираном был такой взгляд на вещи: в долгих отношениях годы либо изматывают вас и заставляют отдалиться друг от друга — и тогда ваша любовь действительно заканчивается, — либо они заставляют вас сплотиться и стать ближе. Селеста и Киран решили: если ты умираешь, всё еще любя другого человека, значит, ваша любовь не закончилась. Ахмед агрессивно трет глазницы, неожиданно маскулинным жестом для него, словно он на мгновение забылся, а затем снова смотрит на меня, и, моргая, слегка улыбается. — Помню, мы с Кертисом подумали, что это мило, но это лишь способ справиться с потерей, — признается он. — Теперь, когда я в той же лодке, что и Селеста, я чувствую то же самое. Кертис умер, пока мы оба всё еще любили друг друга, так что наша любовь не закончилась. Она не может закончиться.