Yeah The Boys

ЗИК В пятницу вечером — почти через неделю после моего срыва на тренировке — я возвращаюсь в квартиру Сабрины, поворачиваю ключ в замке и открываю дверь. Сабрина в своем джемпере с Малышом Йодой свернулась калачиком на диване, как пережаренный круассан, и смотрит серию «Черного зеркала». — Ну наконец-то, Вик! — бормочет она, не отрывая глаз от экрана. — Что, в «Сияющем драконе» была большая очередь? Должно быть, у них девичник. — Нет, — говорю я. Сабрина резко разворачивается ко мне. Рот у нее приоткрывается от изумления. Мы не обменялись ни словом с тех пор, как я слетел с катушек у нее на глазах. — Зик, — почти шепотом произносит она. — Что ты здесь делаешь? Я закрываю за собой дверь, пока Сабрина ставит «Черное зеркало» на паузу, и поднимаю руки в примирительном жесте. — Я не ругаться пришел, — говорю я. — Пришел извиниться за то, как вел себя на поле на днях. На лице Сабрины появляется неуверенная улыбка. — Не буду врать, это было похоже на какое-то перевоплощение Джекила в Хайда. Ты меня напугал. — Ну, ты увидела ту мою сторону, которую я обычно не показываю, — признаю я. — Я не умею проявлять гнев. Наверное, копил его годами, и в итоге меня прорвало. — Да, я это в общем-то поняла, — говорит Сабрина, и ее улыбка превращается из неуверенной в ироничную. — Я даже не подозревала, что ты вообще способен злиться. Ты обычно такой спокойный. — Снаружи, — уточняю я. — Но в любом случае, я поступил некрасиво, набросившись на тебя вот так. Ты не заслужила, чтобы тебя называли тварью. Прости. Когда ты сказала, что мне нельзя общаться с Джеком… это меня просто вынесло. Улыбка Сабрины опадает, как неудавшееся суфле. — Мне самой жутко неловко из-за этого, — она морщится. — Это была позорнейшая оговорка по Фрейду. Даже Виктория сказала, что я перешла черту, и, честное слово, я не хотела этого говорить. Понимаю, почему тебе это, наверное, показалось… ну, типа, напоминанием о твоей матери или вроде того. — Ее передергивает. — Без обид, но я совершенно не похожа на эту женщину. — Никаких обид. — И прости, что сорвала твой плакат со стены, — добавляет она, смущенно потирая локоть. — Мне всё это не нравится, но я могла бы просто поговорить с тобой по-человечески. И раз уж ты не мой парень, мне, наверное, следовало это проигнорировать. Меня просто переклинило из-за Шейна. — Да, я это понял, — говорю я. — Похоже, я создал у тебя определенное представление о том, кто я такой, и… это уже не соответствовало действительности. Сабрина склоняет голову набок. — О? Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Представляю, как холодные иглы дождя впиваются мне в руки на тренировке. Если я достаточно силен, чтобы выдержать это, значит, справлюсь и сейчас. — Я не тот парень из старшей школы, Сабрина, — объясняю я. — Тот парень просто старался быть паинькой, чтобы никто не узнал, какой он на самом деле. Это была притворная версия меня. Зик-призрак. — Зик-призрак? — повторяет Сабрина. — Звучит жутковато. Будто прежний ты умер. — Ну, возможно, так и есть. На глаза Сабрины наворачиваются слезы. — Тот парень никогда не был мной, Сабрина. Я не примерный католический мальчик. Я не тот муж-традиционалист в белой рубашке, который колет дрова и печет имбирные пряники. Я гей, я гедонист, и мне это нравится. Я счастлив, что не подавляю свою сексуальность. Это огромная часть моей жизни, и я никогда не буду извиняться за то, кто я есть. Сабрина какое-то время меряет шагами гостиную, поглядывая то на свой постер «Светлячка», то на один из моих плакатов с Зеленым Фонарем, касаясь его логотипа. — Думаю, я чувствовала, что ты изменился, и поэтому так старалась как бы… вернуть того старого Зика, которого знала, — говорит она. — Помнишь поездку в Перт в десятом классе? Когда мы все играли в карты на лодке? Я улыбаюсь. — Да, веселая была неделька. — Не просто веселая, — говорит Сабрина. — Я помню, как ты заступился за меня, когда Тамара назвала меня занудой. Ты был единственным в нашем потоке, кто не стыдился быть умным. Меня это привлекало. Рядом с тобой я начинала лучше относиться к самой себе. — Она делает паузу. — Думаю, после разрыва с Шейном я цеплялась за тебя по той же причине. Ты ведь заметил, что я ни с кем не встречалась после него? — Да, заметил. Она отворачивается, смутившись. — Было так здорово возвращаться к тебе домой каждый вечер, — говорит она. — Никто не мог составить тебе конкуренцию. Здешний рынок знакомств в Перте — это просто сточная канава, кишащая клонами Шейна. Я фыркаю. Приятно снова смеяться вместе с ней. — Ну, где-то точно есть парень для тебя, — подбадриваю я. — Просто это не я. И знаешь, я тоже ни с кем не встречался после тебя. Мне тоже так было удобно. Может, мы просто тянули друг друга назад. Но мне пора двигаться дальше… и съезжать, понимаешь? Сабрина вытирает глаза, а затем бросается ко мне и крепко обнимает. Я обнимаю ее в ответ. — Я попросил друга помочь мне забрать вещи, — добавляю я, слыша низкий рокот двигателя V8, приближающегося к дому. Рокот переходит в глухую, почти оглушительную пульсацию. — Да, это Джек. Знаю, он не самый твой любимый человек. Сабрина наклоняет голову. — Вообще-то, он был очень мил со мной после того, как ты меня обматерил, — признается она. — Он убедился, что со мной всё в порядке, и его парень тоже был добр ко мне. — Она уходит на кухню и ставит чайник. — Кстати, мне очень жаль, что так вышло… я про Кертиса. Мне не нравился тот бар, но то, что с ним случилось, — это ужасно грустно. — Спасибо. Очень мило с твоей стороны. Джек стучит в сетчатую дверь, в свете крыльца видна тень его шляпы-акубры. — Кто-то заказывал большие мышцы, чтобы потаскать коробки? — гремит он. Сабрина нацепляет улыбку и открывает ему дверь. — Привет, Джек, — говорит она. — Я как раз поставила чайник — сделать тебе чашечку? Джек пытается сдержать отрыжку, но она всё равно вырывается; я даже отсюда чувствую запах бурбона. — Ой, не, думаю, это хреново смешается с моим боевым нектаром! — басит он. — Хочешь «Тим Там» в двойном шоколаде? — предлагает Сабрина, стягивая обертку с упаковки печенья. — Другой разговор, — одобряет Джек, выхватывая печенье из пачки. — Спасибо, Сабрина. — Он замечает меня и подмигивает. — Здорово, Фаджи! Покажешь, где тут у тебя самое тяжелое барахло? Мы с Джеком принимаемся освобождать мою комнату, пока Сабрина с Викторией едят на диване китайскую еду на вынос. Сабрина явно передала Виктории весть о нашем перемирии: когда я в первый раз прохожу мимо Вики с контейнерами в руках, она хмурится, но уже во второй раз — сияет и предлагает мне лапшу. Нам с Джеком хватает всего часа, чтобы полностью очистить комнату. Большую часть вещей мы грузим в кузов пикапа Джека: он подержит их у себя в свободной спальне, пока я не найду съемное жилье. Закончив, Джек натягивает мягкий тент поверх пластиковых боксов с моей одеждой, книгами и прочим хламом моей жизни и закуривает. — Дорогу ко мне помнишь, да? — Сразу за тобой, бро, — отвечаю я. Я возвращаюсь внутрь и бросаю последний взгляд на свою пустую комнату-камеру. Когда дверь была заперта, она казалась безопасным местом, но теперь я задаюсь вопросом: а не прятался ли я здесь все это время? Я снимаю свой ключ с кольца и с глухим стуком кладу его на кухонную стойку. Сабрина и Виктория ставят серию на паузу и поднимают глаза. — О-о, Уилл навсегда исчезает из жизни Грейс, — с тоской произносит Виктория. — Грустно, когда это наконец случается, правда? Конец маленькой эпохи. Она встает и слегка прижимается ко мне в дежурном объятии — это самое доброе проявление чувств, которое Виктория когда-либо мне выказывала. Я усмехаюсь. — Бывай, Карен, — говорю я. — Как ни странно, я буду по тебе скучать. Виктория показывает мне язык и наливает еще бокал «Болланже». — Ты тоже береги себя, Грейс, — говорю я Сабрине. — Спасибо за хорошие времена. И за плохие тоже спасибо. Сабрина встает со стула и обнимает меня. — Кажется, должно пройти время, чтобы пыль улеглась, — говорит она. — Но когда это случится, давай как-нибудь пообедаем вместе, ладно? — Дельное предложение, потому что сейчас мне нужно какое-то время побыть одному, — отвечаю я. — Но да, однажды обязательно увидимся. Сабрина кивает: — Я бы этого хотела. Уходя, я ей не улыбаюсь: уголки губ опущены, потому что терять дружбу всегда грустно. Мы можем остаться в хороших отношениях, но та связь, что была между нами, утеряна, и мне пора идти. И я выхожу в холодный ночной воздух. Я ухожу. Я оставляю дом Сабрины, оставляю ее кремовые кирпичные стены, ее китайскую еду и постеры «Светлячка». Я оставляю ее правила, ее давление, ее груз. Я оставляю прежнего себя на асфальте подъездной дорожки, словно сброшенную змеиную кожу, которую смоет в сточную канаву следующим дождем. Я оставляю свою душную спальню, оставляю колл-центр, оставляю университет. Я оставляю священника, наложившего на меня епитимью за грехи; оставляю школу, где Чарли позволили растерзать на сцене во время Летнего бала. Я оставляю своего правильного брата и его свадьбу, оставляю отца с его пудовыми кулаками, оставляю мать с ее разбитой миской картофельного салата. Я оставляю годы, которые меня ломали. Я оставляю голоса, которые заглушали мой собственный. Я оставляю позади дома, которые не были домом. Я оставляю позади любовь, которая не была любовью. Я уезжаю на собственной машине: моя нога на моей педали, мое окно опущено, мое лицо сечет холодный бодрящий ветер моего собственного пути. Теперь я сам по себе. Я принадлежу себе. Я есть.