Когда цветёт сирень

      Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные оттенки розового и оранжевого. День, наполненный торжественностью и отголосками прошлого, медленно угасал, унося с собой шум парада и мерцание софитов. Рейх, как всегда, отправился в Парк Победы. Это была его личная, священная традиция и обещание – возложить цветы к Вечному огню, помолиться за упокой павших, а затем склонить голову у плиты своего лучшего друга, но в этот раз всё было иначе.       Союз изъявил желание пойти вместе с ним, что было редкостью, ведь Рейх предпочитал в такие моменты быть один.       – Я… я пойду с тобой, – тихо сказал Союз, когда Рейх уже собирался уходить. Его голос звучал непривычно слабо, в нём ощущалась какая-то печаль. – Мне сегодня как-то… нехорошо, душевно нехорошо. Хочется побыть здесь, уделить дань памяти.       Рейх видел, как туманная дымка окутала голубые глаза любимого, как напряглись его плечи. Отказать Союзу, когда ему было так тяжело, было просто немыслимо. Его сердце, столько лет скованное ненавистью, давно уже принадлежало этому человеку, и страдания любимого отзывались в нём острой, пульсирующей болью.       И вот они уже идут по аллеям парка, погружённые в тишину, нарушаемую лишь шелестом листвы на деревьях. Воздух был наполнен запахом свежести и тонким, горьковатым ароматом сирени, цветущей у мемориалов. Рейх протянул руку Союзу, тот почти сразу вложил в неё свою. Приятное тёпло окутало немца, давая ощущение защищённости.       Союз, напротив, казался каким-то отстранённым. Он пытался сосредоточиться на моменте, на царившей вокруг атмосфере скорби и уважения, но мысли, словно непрошеные гости, настойчиво пробивались в его сознание. Он хотел, чтобы это место, эта тишина помогли ему обрести спокойствие, разобраться в себе, но реальность казалась куда более мрачной.       Его взгляд скользил по профилю Рейха, по изгибу его губ, по сосредоточенному выражению лица. Это был тот Рейх, которого он любил, а тот любил его, но вдруг, моргнув, перед его мысленным взором предстала другая картина.       – Нет… не он. Это не мой Рейх. Это…       Образ любимого поплыл, исказился. Вместо мягких линий лица он увидел жёсткую, хищную гримасу. Вместо спокойной мощи – извращённую, безжалостную силу. Глаза, обычно полные нежности, теперь горели холодным, ледяным огнём, в них плескалось безумие, жажда власти и разрушения. Это был он. Тот Рейх, который принёс ему столько горя, который стал символом зла.       – Он… он же не может быть таким? Я же вижу его, он рядом… он держит меня за руку…       Паника начала охватывать Союза. Он крепче сжал руку Рейха, словно пытаясь убедиться, что перед ним реальный человек, а не призрак из прошлого, но образы не отступали. В голове, как назойливые комары, роились воспоминания, а перед его глазами Рейх вновь и вновь превращался в того монстра, который когда-то внушал ужас всему миру.       – Почему я люблю его... почему сейчас держу его за руку? Почему... почему... Ответь, почему ты меня мучаешь?! Зачем ты вновь и вновь возращаешься в мой разум... Я боюсь и это правда... Ты – монстр...       Ему стало тяжело дышать. Парк, который должен был стать местом умиротворения, превратился в кошмар наяву.       Каждый шаг казался ему пыткой. Он чувствовал, как его охватывает холод, несмотря на тёплую весеннюю погоду. СССР закрыл глаза, понимая что всё плывёт перед его взором, в ушах запищало, а мысли стали громче окружающих звуков.       – Мне плохо. Мне так плохо. Я не могу. Я не могу находиться здесь. Я не могу быть рядом с ним...       – Союз, Союз! – Голос, словно пробивающийся сквозь плотный туман, звал его. С каждым мгновением он становился всё громче, настойчивее, вырывая Союз из рук кошмара и возвращая в реальность. – Тебе нехорошо? Ты слышишь меня?       СССР резко распахнул глаза. Мир вокруг медленно стал обретать чёткость, возвращаясь из размытых образов в знакомые очертания. Перед ним, с явным беспокойством на лице, стоял Рейх. Его обычно уверенная осанка сейчас была чуть напряжена, а руки, предерживающие Союза за плечи, казались хрупкими, дрожащими.       – Что... что случилось...? – Тихо спросил СССР приходя в себя.       – Это я у тебя хотел спросить… – Голос Рейха был полон искренней тревоги. – Ты очень бледный. Союз, я волнуюсь за тебя.       Немец попытался заглянуть в глаза СССР,  но тот, словно специально, отводил взгляд, устремляя его куда-то в сторону, вниз, на узоры плитки под ногами, но только не на Рейха. Он боялся увидеть в глазах любимого отражение своего кошмара.       – Всё нормально... правда... – Проговорил Союз, стараясь придать голосу как можно больше уверенности, но сам понимал, что его выдают глаза.       Немец не поверил. Что-то было не так, и это "не так" исходило от любимого человека, что причиняло Рейху едва уловимую, но глубокую боль.       – Союз, посмотри, пожалуйста, мне в глаза… – Спокойно, но с настойчивой мольбой произнёс немец. Он надеялся, что его предчувствия ошибочны, что Союз просто устал или типо того.       СССР замер...Он не мог, просто не мог заставить себя поднять взгляд. Какойто страх сковал его. Страх увидеть в этих глубоких, холодных глазах не своего Рейха, а того безжалостного монстра, который вновь терзал его сознание. Образ был настолько ярким, настолько реальным, что казалось, стоило лишь взглянуть – и кошмар поглотит его без остатка.       Лицо Рейха медленно приняло выражение глубокой печали. Он знал Союз так хорошо, как, возможно, не знал никто другой. Его привычки, его страхи, даже мысли – всё это было ему знакомо. И теперь, видя эту неспособность смотреть прямо, эту явную внутреннюю борьбу, Рейх понял. Его догадки, к несчастью, подтверждались.       – Ты видишь его… – Прошептал Рейх, его голос дрогнул. – Но почему… Я не понимаю… – Осознание этого факта было для него мучительным. Столько времени он старался, столько работал над собой, показывал Союзу, что он другой, что он изменился. И вот, когда Союз должен был увидеть это, когда они были здесь, на этом священном месте, его преследовал призрак прошлого.       – Я не знаю. Он сам лезет мне в голову… – Голос Союза был едва слышен, полон растерянности и боли.       – Неужели ты всё ещё считаешь меня монстром… – Эти слова ранили Союз сильнее, чем любая критика. Он увидел, как затуманился взгляд Рейха, как дрогнули уголки его губ.       – Нет, что ты! Это совершенно не так, – вскрикнул СССР, пытаясь опровергнуть собственные слова, но это было бесполезно. – Дело не в том, что я всё ещё считаю тебя монстром! Я люблю тебя и ты это знаешь! Но… когда это происходит… когда перед моими глазами возникает та версия прошлого… Та, безжалостная… жестокая... я не могу ничего с собой поделать. Я это не контролирую, ты пойми меня...       Слова Союза, сказанные с такой искренностью, обрушились на Рейха, словно ледяной душ. Он надеялся, что СССР сможет увидеть в нём лишь того, кто стоит перед ним сейчас.       – Не нужно обманывать. Ни меня, ни себя, Союз, – тихо сказал Рейх, его голос потерял прежнюю мягкость, в нём появились твёрдые нотки. – Если ты видишь его, если эти образы преследуют тебя, значит, твоё прошлое всё ещё слишком сильно влияет на тебя. И, возможно… возможно, ты просто не можешь простить меня... за то что было...       Рейх отступил на шаг, словно боясь близости. Его лицо вырожающее боль, резко стало непроницаемым.       – Мне нужно идти... Я должен навестить их... Вечный огонь не ждёт... – произнёс он, глядя куда-то вдаль. – Это может затянуться надолго. Тебе стоит пока подумать над этим. Подумать над тем, что ты на самом деле чувствуешь.       В его словах не было злости, но была явная обида, смешанная с отчаянием. Он давал понять, что больше не может находиться в этом состоянии и что-то доказывать. Ему нужно было время, чтобы разобраться в себе, чтобы переварить эту болезненную правду.       Союз остался стоять на месте, чувствуя, как ком в горле становится ещё больше. Он смотрел на удаляющуюся фигуру Рейха, на его решительные, но теперь такие одинокие шаги. Сердце сжималось от боли. Он причинил боль любимому. Он, который так хотел защитить и поддержать, теперь стал причиной его страданий.       – Я сделал ему больно… Но я ничего не могу поделать… Я простил его, но наверное... Я просто боюсь снова обжечься?       Оставив Рейха у Вечного огня, Союз побрёл вглубь аллей. Он знал, что тот может простоять на коленях часы, шепча слова покаяния, которые слышны только небу и мёртвым. Самого СССР тянуло прочь, туда, где застывшая история в бронзе и граните могла дать ответы на вопросы, терзавшие его душу.       Вечерний парк тонул в длинных, острых тенях. Союз медленно шёл вдоль мемориала, где в камне были запечатлены этапы их общей трагедии.       Первый памятник встретил его холодом металла. Композиция изображала начало схватки. Два исполина, две идеи, столкнувшиеся в смертельном танце. Скульптор передал всё: ярость, мощь, безумие. Союз смотрел на бронзовое лицо Рейха – и вновь видел того монстра. Оскал, лишенный человечности, пустые глаза, жаждущие лишь крови.       – Я помню этот день... – подумал Союз, и его пальцы невольно дрогнули. – Все говорят о моём мужестве, о моей стальной воле, но никто не знает, как мне было страшно. Страшно не за себя, а за каждый колосок на поле, за каждый детский вдох. Я шёл на эту войну, чувствуя, как внутри всё обрывается от ужаса перед этим безжалостным убийцей. Моё мужество было лишь маской, которую я нацепил на себя, чтобы не дать своим людям упасть духом. А он... он действительно был тогда этим зверем.       Он двинулся дальше, к следующему памятнику. Этот памятник был более камерным, но оттого ещё более жутким. Союз стоял на переднем плане, сжимая автомат, его взгляд был направлен куда-то назад, через плечо, полный тревоги. А за его спиной, спина к спине, стоял Рейх. Он не кричал, не замахивался. Он просто смотрел на Союз. В его глазах, мастерски высеченных скульптором, застыла тихая, глубокая ненависть. Не ярость боя, а холодное, осознанное отрицание самого права другого на жизнь.       – Откуда в тебе было столько яда? – Союз протянул руку словно хотя дотронуться до него. – Эта ненависть... она ведь не родилась сама по себе. Она росла из боли, из унижения прошлого, из разбитых надежд. Тогда я этого не понимал, но зато понимаю сейчас: ненависть всегда порождает лишь новую ненависть. Твоя судьба была тяжёлой, Рейх... но зачем ты начал ломать других. Почему ты выбрал именно этот путь? Почему ты смотрел на меня так, словно я корень всех твоих бед?       Союз направился дальше. Перед ним предстал монумент, на котором был изображён переломный момент войны, запечатлённый в бронзе с пугающей нежностью.       Союз стоял на коленях, а на руках держал Рейха. Тот был изранен, его форма была разорвана, а из глаз, казалось, утекала сама жизнь. Это был момент, который СССР не мог забыть, он на всю жизнь отпечатался в его памяти.       – Тот день... – сердце Союза пропустило удар. – Свист пули, я был уверен, что это конец... мой конец, но ты... ты, который ненавидел меня каждой клеткой своего существа, вдруг бросился наперерез. Зачем?       Он вспомнил тепло чужой крови на своих руках, лихорадочный шёпот Рейха и тот момент, когда жизнь в его глазах почти погасла. Рейх тогда выжил чудом, но так и не ответил, почему спас врага, подставив под удар себя.       – Ты спас меня от смерти и так не объяснил почему. Эта тайна всегда будет с тобой. Может ты спас меня, потому что в глубине того монстра всё ещё жил человек? Или потому, что твоя ненависть была настолько велика, что ты не мог позволить мне умереть так легко?  А может ты просто принял меня... и моё существование...       Союз пошёл дальше, уже не глядя на памятники. Голова кружилась, а мысли метались как бешенные. Ему казалось, что он застрял во времени. Вокруг был мирный май 2026 года, цвела сирень, гуляли люди, но в его голове всё ещё грохотали канонады, а в воздухе стоял запах гари.       – Я болен, – горько осознал он. – Война не закончилась в сорок пятом, она продолжается внутри меня каждый день. И самое страшное – я выплёскиваю это на него... На моего любимого человека, который меняется для себя и... меня.       Союз остановился у края аллеи, глядя на закатное солнце. Ему было физически больно от осознания того, как он обидел Рейха своими словами и своим страхом. Он любил его, любил до дрожи, до боли в груди, но прошлое убивало это чувство.       – Я снова сделал ему больно, – подумал он. – Я вижу в нём монстра, потому что боюсь признать, что сам не оправился от прошлого...       Союз опустился на резную скамейку под раскидистым дубом, словно ища уединения в тени его могучих ветвей. Голова инстинктивно поднялась, и взгляд устремился ввысь, туда, где раскинулась густая крона. Листья, словно тысячи изумрудных сердец, трепетали на лёгком ветру, играя в лучах заходящего солнца. Каждый лист, каждая прожилка, казалось, были наполнены светом, переливались золотистыми, зелеными и медными оттенками. Это была картина мира, спокойствия, чего-то вечного и незыблемого.       – Солнце… – подумал Союз, пытаясь ухватиться за этот образ, чтобы не думать о ужасах. – Вот оно, истинное тепло. Не войны, не разрушения. Просто солнце. Мне нужно думать о хорошем. О тот что происходит сейчас.       Но образ не задерживался. Как только он начинал формироваться, его тут же размывали тени прошлого. Солнечные лучи, падавшие на листья, вдруг напомнили о заревах пожарищ. Тепло ветра – о пронизывающих холодных порывах, несущих с собой запах пороха и смерти.       – Холод… – внезапно всплыло воспоминание, такое яркое, что Союз невольно ёжился. – Зима сорок третьего года... Мы сидели в окопе, обледеневшие, голодные. Снег падал, заметая всё вокруг, но это был другой снег. Он не успокаивал, он только подчёркивал тишину перед боем. Я помню, как мой товарищ, Мишка, он был совсем юный, всё время говорил о доме, о материнской ласке. Он мечтал о том, чтобы после войны посадить сад. И вдруг…       Союз зажмурился, пытаясь отогнать образ, но он лишь становился отчётливее.       – Вдруг я услышал рёв, вскинув голову я увидел самолёт, а на нём виднелись нарисованные немецкие кресты. Только я хотел крикнуть, как скинули несколько снарядов. Земля содрогнулась от взрыва. Я упал, прижавшись к земле. Когда очнулся, всё было покрыто гарью. Вокруг – тишина. Страшная, давящая тишина. Я полз, кричал имена, но никто не отвечал. И тогда я увидел его. Мишку. Он лежал недалеко, застывший, с раскрытыми глазами, в которых ещё отражалось небо. А на его лице, на этой детской, ещё не тронутой жизнью коже… была кровь. Его кровь.       Союз тяжело дышал, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Слишком яркое, слишком живое воспоминание. Он стиснул кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       – Я должен быть сильным. Я должен думать о настоящем, но почему не получается...?       Снова мысли заметались, пытаясь найти ответы, но они лишь усугубляли боль. И тут, сквозь пелену своих переживаний, Союз услышал голос.       – Союз…       Тихий, но настойчивый. Он будто пробивался сквозь каменную стену его мыслей, возвращая его обратно, в реальность. Союз резко поднял голову.       Перед ним стоял Рейх. Печальные глаза немца, обычно излучавшие силу и уверенность, сейчас казались потерянными, словно в них отражалась вся тяжесть прошедшей войны и невысказанные слова.       Союз поднялся со скамейки, чувствуя, как земля под ногами становится чуть более устойчивой. Его собственная боль на мгновение отступила перед болью, которую он видел в глазах любимого. Он подошёл к Рейху, чувствуя себя виноватым, смущённым, но в то же время полным желания исправить всё.       – Злишься на меня, да? – тихо спросил Союз, пытаясь разрядить повисшую в воздухе напряжённость.       Рейх немного помолчал, словно взвешивая каждое слово. В его взгляде читалось глубокое размышление, а затем он ответил:       – Нет... Я не злюсь на тебя. Ты имеешь полное право так думать обо мне, Союз. Я это понимаю. Я знаю, каким монстром я был. Просто… мне странно... Ты всегда говорил мне, что мне не нужно зацикливаться на прошлом, что я совершенно другой человек. И я так стараюсь верить тебе... А потом… потом ты сам смотришь на меня через призму того, что было. Это действительно обидно.       Слова Рейха, сказанные без тени обвинения, лишь подчёркивали их взаимное страдание. Союз почувствовал, как внутри всё сжалось.       – Рейх… Я люблю тебя, – голос Союза дрогнул, но слова были сказаны с абсолютной искренностью. – Правда. Просто… в такой день, как этот, болезненные воспоминания… они накатывают волной. Ты здесь ни при чём. Это всё мой разум, который не хочет отпускать прошлое. Вот и всё...       Он посмотрел на Рейха, отчаянно пытаясь донести свою правду.       – Я волнуюсь за тебя, Союз. Очень, – ответил Рейх, его голос стал мягче, но тревога в нём никуда не делась. – Я волнуюсь за твоё состояние. И я волнуюсь… за то, что ты можешь начать чувствовать ко мне не любовь, а… ненависть.       – Нет! – Союз тут же отрицательно покачал головой, его голос стал громче. – Нет, Рейх, это невозможно. Я люблю тебя. Люблю тебя всей душой. Иначе быть не может. Просто… я не знаю, как справиться с этими воспоминаниями. Они сильнее меня.       Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Рейх смотрел вдаль, его лоб был нахмурен, словно он пытался решить сложную задачу. СССР терпеливо ждал, чувствуя, как каждый прожитый момент сближает их и одновременно отдаляет.       Внезапно немец резко повернулся к Союзу. Его глаза, ещё минуту назад полные печали, теперь горели новым, решительным огнём.       – Ну-ка, пойдём за мной, – сказал он, его тон не допускал возражений.       Рейх протянул руку и бережно, но крепко взял Союз за ладонь. Союз, не до конца понимая, что задумал немец, послушно последовал за ним. Его взгляд невольно сфокусировался на руке Рейха, переплетённой с его собственной.       Он почувствовал тепло кожи, едва уловимую шероховатость подушечек пальцев. И в этот момент, когда его пальцы оказались в руках любимого, когда он почувствовал эту простую, земную связь, что-то внутри него отпустило. Напряжение, сковывавшее его, начало медленно растворяться. Он почувствовал нежность, исходящую от прикосновения, и это прикосновение было таким реальным, таким успокаивающим.       – Его рука… такая тёплая… А прикосновение такое нежное... – подумал Союз, чувствуя, как неприятные мысли постепенно отступают.       Рейх вёл его за собой по извилистым аллеям, минуя другие памятники. СССР послушно шёл следом, несмея отпустить руку немца.  Наконец, они остановились.       Перед ними, возвышаясь над парком, стоял громадный извесиный всем монумент. Он изображал их двоих – Союза и Рейха, таких, какими они стали после войны, когда прошли через огонь и воду. Они стояли плечом к плечу, их руки были подняты, а над головой они держали факел, в котором горел Вечный огонь. Символ примирения, мира и памяти, высеченный в камне.       Рейх, не выпуская руки Союза, подошёл к скамейке, расположенной прямо напротив этого величественного памятника. Он опустился на неё, увлекая Союз за собой. СССР не понимал, зачем немец привёл его именно сюда, к этому, казалось бы, самому символичному и тяжёлому для них обоих месту.       – И что мы будем делать? – спросил Союз, его голос всё ещё звучал глухо.       – Просто сидеть в тишине, – Рейх положил голову на плечо Союза, его взгляд устремился на большую статую. Союз тоже посмотрел на неё.       Монумент был потрясающе реалистичным. Он видел себя и Рейха, запечатленных в вечности, держащих пламя. И в этот момент, когда его взгляд скользил по своему собственному бронзовому лицу, его пронзила новая волна воспоминаний.       Это была осень сорок второго. Пронизывающий ветер рвал листья с деревьев, разнося запах гари и дыма по всей округе. Немцы поджимали, поэтому им пришлось отступать, тяжело, с боями, оставляя за собой выжженную землю. Союз был измождён. Сутки без сна, постоянное напряжение, вид раненых и убитых – всё это превращало его в ходячую тень.       Они двигались по проселочной дороге, как вдруг сзади послышался шум, СССР повернул голову и увидел, из-за поворота, прямо на них, выехал немецкий броневик, а за ним ещё несколько танков.       – Нагнали.... – Единсвенное что пронеслось в голове Союза, – ну ничего... мы им покажем...       Завязалась короткая, ожесточённая перестрелка. Союз, отстреливаясь, отступил назад и вдруг заметил слева от дороги, под поваленным деревом, группу крестьян: женщин, стариков и нескольких детей. Они спрятались услышав шум снарядов. Оказывается по близости была деревня, которую в любой момент могли оккупировать. Союз не долго думая крикнул людям:       – Бегите быстрее отсюда и скажите всем покинуть деревню, мы их задержем.       Люди быстро метнулись по приказу. СССР продолжил отстреливаться, понимая что времени у них чертовски мало.       В какой-то момент Союз увидел маленького мальчика, который не успел убежать с другими. Маленький мальчик лет пяти, выскочил из укрытия и побежал прямо по дороге, наперерез огню. Он бежал прямо под пули.       Союз, который в тот момент перезаряжал автомат, видел это. Видел, как мальчишка спотыкается, поднимается и бежит дальше. И в тот же миг он увидел, как один из его собственных солдат, молодой парень, которого Союз знал с довоенных времён, нацелился на броневик. Целился метко, точно, но мальчик был на линии огня. Если солдат выстрелит сейчас, броневик будет подбит, возможно, они смогут прорваться, но тогда мальчик…       Всё произошло за доли секунды. Союз, не задумываясь, не имея времени ни на что, кроме инстинкта, отдал приказ. Голос его прозвучал резко, хрипло, как удар хлыста:       – Не стрелять! Ждать!       Солдат замер, его палец уже был на спусковом крючке. Броневик продолжил движение. Мальчик успел добежать до обочины. Союз уже выдохнул, чувствуя радость за спасённую жизнь. Но радовался он рано, крышка люка танка открылась, было не сложно догадаться кто сейчас появится по душу СССР. Показался Рейх, пока управление было на каком-то солдате, немец достал свой пистолет. Его лицо, тогда ещё полное презрения и ярости, встретилось с опустошённым взглядом Союза. Рейх увидел мальчишку, увидел остановившегося солдата Союза, и его губы скривились в злой, торжествующей усмешке. Немец стрелял превосходно и это все знали. Не долго думая Союз стал кричать своему солдату:       – Быстрее, стреляй в эту фашистскую тварь!       Солдат только стал целится, но танкист принялся атаковать в ответ. Парень еле увернуся, он упал на землю и закрыл голову руками.       В это секунду, на глазах Союза, Рейх сделал выстрел.       Пуля попала мальчику прямо в спину. Он упал, маленький, беззащитный комочек, и больше не двигался. Рейх повернулся в сторону СССР готовясь выстрелить в него, но русский рванул прочь, он подхватил солдата и за считанные секунды они прыгнули в окоп.       – Быстрее! Едь быстрее идиот, – стал кричать немец танкисту.       Но это уже не имело значения, ведь Союз убежал вместе с солдатом по окопу. Убедившись, что танки далеко, они вылезли на поверхность и побежали прочь в лес.       Дыхание сбивалось, СССР казалось что он задыхается... Сердце билось как сумасшедшее, а ноги отказывались слушаться.       Перед его взором предстал тот самый мальчик, он чувствовал, как его душа превращается в камень. Он приказал не стрелять, чтобы спасти мальчишку от своих же пуль, но это лишь дало Рейху возможность сделать свой выбор. И Рейх выбрал смерть. И в этом моменте, в этом невыносимом выборе, Союз понял: он не мог спасти всех. Его приказы, его желания, его мужество – ничто не могло остановить этот поток зла. И это знание, это чувство абсолютного бессилия перед безжалостной машиной Рейха, жгло его изнутри.       Боль, накопившаяся за десятилетия, вырвалась наружу с новой силой. Страх, ужас, вина за то, что он любит того, кто причинил столько горя, смешались вместе.       По щекам Союза потекли слёзы. Сначала одна, горячая, обжигающая, потом вторая, третья… Они катились непрерывным потоком, оставляя мокрые дорожки. Он не плакал уже очень давно. Не позволял себе такой роскоши.       Рейх, почувствовав дрожь и сразу же поднял голову. Он увидел Союза, чьи глаза блестели, а по лицу текли слёзы. Давно он не видел его таким. Союз никогда не плакал, точнее почти никогда.       – Эй… эй… дорогой, тише… – Рейх приобнял Союз, пытаясь успокоить, почувствовать его боль.       Союз попытался стереть слёзы ладонью, но они предательски лились дальше, без остановки. Горло сдавило спазмом, и он едва мог говорить.       – Прости… мне совершенно не положено… а я тут вот так вот… прям перед тобой, – заикаясь, проговорил Союз, стыдясь своей слабости.       – Что это значит – не положено? – голос Рейха был полон нежности, но и твёрдости.       – Ну, я же всё-таки мужчина… – прошептал Союз, опустив голову.       – И что теперь, из-за этого ты не можешь плакать? Особенно из-за того, что действительно болезненно!       – Я не… – Союз хотел что-то сказать, но не смог. Слёзы не давали ему вымолвить ни слова, он лишь жадно вдыхал воздух, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.       – Союз… солнце ты моё… тише, успокойся, – проговорил немец, снова обняв его. Союз уткнулся в хрупкое, но сейчас такое прочное плечо любимого, чувствуя, как его собственные слёзы мочат ткань рубашки Рейха.       Он продолжал плакать, сколько бы Рейх ни гладил его по спине, ни шептал утешительные слова. Боль была слишком велика. В какой-то момент Рейх чуть отстранился, обхватил лицо Союза руками и большим пальцем осторожно стёр мокрые дорожки слёз. Его взгляд был полон сострадания и глубокого понимания.       – Не отпускает…? – болезненно спросил он, всем сердцем чувствуя, что происходит с Союзом.       – Нет… и никогда не отпустит… очень уж страшно… и больно… так больно…. – Союз прижался к ладоням Рейха, его голос прерывался рыданиями. – Каждый раз… каждый раз, когда я вижу эти глаза… слышу крики… я боюсь. Боюсь, что это всё вернётся. Боюсь, что ты… ты снова станешь им. Боюсь, что я никогда не смогу забыть… никогда не смогу по-настоящему жить без этого страха.       Рейх внимательно посмотрел в заплаканные глаза Союза. Его сердце сжималось от такой пронзительной искренности. Он понимал, что слова здесь бессильны.       – А ты хочешь забыть? – тихо спросил Рейх, его голос был едва слышен. – Или ты хочешь научиться жить с этим? Нести это прошлое, но не позволять ему разрушать настоящее?       Союз замер, удивленный таким вопросом. Он никогда не задумывался об этом под таким углом. Забыть… он всегда хотел забыть. Но возможно ли это? И нужно ли?       – Я… я не знаю, – прошептал он. – Я просто хочу, чтобы не было так больно. Я устал. Устал от этой вечной борьбы внутри себя. Я люблю тебя, Рейх, но я чувствую себя предателем, когда люблю. Предателем тех, кто погиб. Предателем себя, когда смотрю на тебя и вспоминаю его. Как мне с этим жить? Как мне быть с тобой, когда эта тень всегда между нами?       Рейх бережно опустил руки с лица Союза, но не отпустил его, а крепко обнял, прижав к себе.       – Знаешь зачем я привёл тебя именно сюда...? – Прошептал он, его голос был хриплым от эмоций. – Посмотри на эту статую... на ней, мы оба держим факел. Огонь – это и память, и надежда. Мы не можем стереть прошлое. Мы не можем заставить тебя забыть ужас, который я принёс и то что мы пережили. Но мы можем нести его вместе. Ты не предатель, Союз. Ты… ты самый храбрый человек, которого я знаю. Потому что ты смог простить... а если даже ты и не прощаешь меня до конца, ты прощаешь себе возможность любить. И это самое главное. Мы будем справляться. Вместе. Я не оставлю тебя одного... никогда. Если, конечно, ты позволишь мне быть рядом и помогать тебе нести эту ношу, – тихо закончил Рейх свою мысль, глядя на бронзовый факел над их головами.       Союз судорожно выдохнул, вытирая лицо тыльной стороной ладони.       – Да… – голос его был сиплым. – Конечно, позволю. Прости меня, Рейх. Я не должен был… я не хотел делать тебе больно своими сомнениями.       Рейх слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения, что у Союза снова защипало в глазах.       – Я так счастлив это слышать, – прошептал немец, ласково касаясь пальцами щеки русского. – И я счастлив, что ты наконец-то смотришь мне в глаза. По-настоящему, без страха увидеть там кого-то другого.       Союз и правда смотрел прямо на него. Сквозь остатки слёз он видел глубину этих глаз – уже не ледяных, а полных бесконечной преданности. Он подался вперёд, сокращая последние сантиметры между ними.       Поцелуй был трепетным и до боли нежным. В нём не было страсти, только безмолвная мольба о прощении и обещание защиты. Союз чувствовал на губах солёный вкус своих слёз и тепло дыхания Рейха. Это было похоже на возвращение домой после долгого, изнурительного пути. Весь мир с его парадами, мемориалами и тяжёлой историей перестал существовать – остались только они двое.       Когда они отстранились, Союз положил ладонь на руку Рейха, сжимающую его пальцы.       – Знаешь… – прошептал он. – Я наконец-то вижу тебя. Именно тебя. Спасибо, что вытащил меня из этого кошмара. Я словно тонул в сороковых, а ты вытянул меня на берег.       Рейх покачал головой, его взгляд стал серьёзным и немного печальным.       – Не говори так, Союз. Мне не нужны слова благодарности. Моя помощь – это ничто по сравнению с тем, что сделал для меня ты.       Он перехватил руку Союза и поднёс её к своим губам, целуя костяшки пальцев.       – Ты спас меня, когда я сам ненавидел себя больше всех на свете. Ты был рядом в те ночи, когда я просыпался от кошмаров, не понимая, где я. Ты забирал у меня пистолет, когда я хотел прекратить всё это… А также... ты спас меня, когда я был в плену, – голос Рейха надломился. – Ты научил меня жить заново, когда я считал, что заслуживаю только смерти. Моя поддержка сегодня – лишь капля в море твоего терпения.       – И всё же, – упрямо ответил Союз, – твои слова сегодня… они были мне необходимы. Если бы не ты, я бы до сих пор сидел в том окопе в своей голове.       Они замолчали. Тишина парка окутала их, словно тёплое одеяло. Солнце почти скрылось за горизонтом, и в сумерках Вечный огонь вдалеке казался ярче, превращаясь в золотую точку на фоне синего бархата неба. Они просто сидели, наслаждаясь близостью, чувствуя, как выравнивается дыхание и успокаиваются сердца.       – Уже совсем стемнело, – негромко прервал тишину Рейх. – Пора идти. Тебе нужно отдохнуть, этот день выпил из тебя все силы. Да честно из меня тоже...       Они поднялись со скамейки, всё ещё не разнимая рук. Союз замялся, его взгляд стал робким, почти мальчишеским.       – Рейх… – он запнулся, глядя под ноги. – А ты… сможешь сегодня переночевать у меня?       Он почти физически нуждался в том, чтобы это ощущение тепла и безопасности не исчезло, как только они разойдутся по домам. Ему нужно было чувствовать дыхание любимого человека рядом, чтобы ночные призраки прошлого не посмели вернуться.       Рейх посмотрел на него с такой нежностью, что у Союза перехватило дыхание.       – Конечно, солнце, – ответил он, притягивая его к себе для короткого поцелуя в губы. – Пойдём к тебе.       Они медленно пошли к выходу из парка. Позади остались памятники и холодные гранитные плиты. Впереди был тёплый дом, неяркий свет лампы и тишина, которую они разделят на двоих. После такого тяжёлого, разрывающего душу дня не было ничего лучше, чем знать: ночью тебя будут обнимать руки человека, который любит тебя больше жизни, и никакие тени прошлого не пройдут сквозь этот щит.       Война закончилась...... можно спать спокойно.....