Котик

Наоя Зенин презирал всё. Не ненавидел, как думали тупицы из окружения, а презирал, потому что ненависть подразумевала бы, что объект достоин его эмоций. Никто не был достоин. Он презирал общежитие, пропахшее пылью и чужим потом. Презирал аудитории, где вечно ломались кондиционеры. Но больше всего он презирал людей, с которыми его заставили делить эту обитель мерзости. Перевод в Токийский техникум магии стал наказанием, ссылкой ни за что. Его, чистокровного наследника Зенин, носителя наследственной техники «Проекции», которой в клане не владел никто, кроме него и главы, швырнули в этот рассадник плебеев и бездарностей. «Наберёшься опыта», — бурчали старейшины, пряча глаза. На самом деле они просто хотели сплавить его из поместья на пару лет, чтобы не мозолил глаза своим характером. Одноклассники? Жалкое зрелище. Нанами Кенто — будущий винтик в системе, который уже в пятнадцать выглядит как уставший клерк после переработки. Вечно сверяется с расписанием, будто он на бирже труда, а не в магическом училище, хмурит брови. Ограничивает себя во всем, якобы, из-за ограничений может стать сильнее. Какой абсурд. Настоящий маг не ограничивает себя, он берёт то, что хочет, и отбрасывает ненужное. И Хайбара — ходячее недоразумение, ушибленный на голову солнечный мальчик, чей оптимизм вызывал у Наои приступы мигрени и тошноты. Хуже одноклассников были только второгодки. Они вечно ошивались рядом, заполняя пространство бессмысленной суетой. Сёко — бестолковая девчонка, полезная только своей обратной техникой. В остальном от нее ни пользы, ни вреда. Гето Сугуру — смазливый подпевала, с этой его убожеской философией про то, что сильные должны защищать слабых. Загонял себя в могилу бессмысленными идеалами. «Кто кому должен» — даже в шестнадцать эта риторика вызывала у Наои рвотные позывы. Слабые не заслуживают защиты. Слабые заслуживают лишь презрения. Гето еще и проклятия жрал, ненормальный. Но была одна фигура, затмевавшая своей отвратительностью всех вышеперечисленных. Сатору Годжо. Выскочка из Годжо с Шестью Глазами и «Безграничной» техникой — сочетание, которое появляется раз в несколько столетий, и этот ублюдок родился именно в его поколении. Синдром Бога у него не лечился, а культивировался с пелёнок. Он вальяжно вплывал в любое помещение и всегда улыбался, хотя поводов для улыбки Наоя не видел. Наоя презирал их всех и желал побыстрее всем сдохнуть. Сначала Наоя не замечал этого. Годжо часто захаживал к первогодкам поболтать с Нанами, которого это бесило не меньше, чем Наою — хоть в этом факте у них было взаимопонимание, или поймать Хайбару в коридоре и растрепать ему волосы. Но в какой-то момент вектор внимания шестиглазого придурка сменился. Он начал находить поводы задержаться именно рядом с Наоей. — Скучаешь? — беззлобно бросил Годжо, когда Наоя сидел в одиночестве под раскаленным солнцем у тренировочного поля. Небрежный тон и скучающая поза. Наоя поднял глаза. Сатору возвышался над ним, заслоняя солнце — тощий и какой-то нереально высокий, в этих своих дурацких круглых очках, за которыми прятались шесть неестественно голубых радужек. — Пошёл нахуй, Годжо. — О-о, острый на язык. Почти как коготки. И широко улыбнулся, по-идиотски, и у Наои от этой улыбки по спине пробежал холодок. Годжо смотрел на него иначе, чем на остальных. С того дня Годжо начал его трогать. Невзначай: проходя мимо, задевал плечом; поправлял черный воротник, проводя пальцами по ткани и едва ощутимо по шее. Потом наглее: пытался положить руку на макушку, на затылок, зарываясь пальцами в светлые волосы. Каждый раз, когда Наоя шипел и вырывался, Годжо жмурился довольно и протягивал: — Какой же ты дикий. Совсем ручной никогда не был, да? В клане тебя никто не гладил? В библиотеке он резко вжал Наою в стеллаж, схватив за запястье. Наоя рванул, но держали его крепко. Годжо наклонился к самому уху, и жаркое дыхание обожгло кожу. У Наои все сжалось от паники, лицо растеряло краски, побледнев. — У тебя зрачки сужаются, когда ты злишься, — шепотом поведал Годжо, словно делился величайшим открытием. — Так бывает только у кошек и у тебя. Потрясающе. Потом пошли нелепые и оскорбительные подарки. Моти в виде кошачьих мордочек в коробке с голубой лентой, «ты мелкий и вечно злой, тебе надо сладкого». Приволок какую-то заводную мышь на колесиках, Наоя раздавил её ногой, а Годжо только вздохнул грустно: «Эх, сломал. Придётся искать менее хрупкую». Апофеозом стала бамбуковая удочка с ярким пучком перьев на конце. Годжо явился с ней посреди дня к нему в комнату, сияя так, будто принес Грааль, и разложил перед Наоей. — Смотри! Если её дёргать, перья так классно скачут. Тебе точно понравится. И тут до Наои дошло. Сложились в единую картину все «кис-кис», которые он пропускал мимо ушей, попытки почесать за ухом, принесённые вкусняшки. Разговоры Годжо ни о чем. Нет, не ни о чем. Сатору мог часами разговаривать про котов. Он с упоением рассказывал, как гладил уличного толстяка возле магазина. О том, какие мягкие подушечки на лапах, как выгибают спину, как трутся о ноги, когда хотят ласки. И во время этих монологов Годжо неотрывно пялился на Наою. Сатору Годжо считал Наою Зенин котом. Видел в нем животное. От ярости в глазах потемнело, захотелось вырвать кадык Годжо зубами. Постепенно злость сменилась холодным расчетом. Если он считал Наою котом… почему бы не поиграть? Наое вдруг стало интересно. Что будет, если перестать шипеть и начать вести себя именно так, как хочет этот псих? Началось всё с малого. Наоя перестал шарахаться. Вместо того чтобы шипеть и вырываться, замер, когда Годжо в очередной раз потянулся его погладить. Позволил длинным пальцам коснуться волос и чуть запрокинул голову, подставляясь. Прищурил янтарные глаза, отслеживая реакцию. Годжо замер, а рука дрогнула. — О-о? — голос неестественно тихий, без привычной дурашливости. — Что это мы делаем? Наоя не ответил, только ткнулся носом в запястье Годжо, тут же презирая себя за это, и невинно моргнул. Эффект превзошёл ожидания. У Годжо буквально сорвало крышу. Он стянул очки, и Шесть Глаз, неестественно голубые, уставились на Наою, словно только что нашли сокровище. Дальше — больше. Всемогущий маг таял с каждым днём. Стоило Наое грациозно потянуться или ненавязчиво потереться, подставляя шею, и Сатору становился невероятно покладистым. Приносил изысканную еду, ведь Наоя был брезглив, сидел рядом часами, перебирая пряди светлых волос, напевая что-то дурацкое. Покорно ждал нового «мяу», которое Наоя произносил исключительно в саркастическом тоне, но идеально в кошачьей манере. Наоя расслаблялся, прикрывал глаза, сквозь дрёму чувствовал жадный оголодавший взгляд. И Наоя млел от этого поклонения, пока не понял, что пропал. Думал, что контролирует игру, ведет в ней, но всё зашло слишком далеко, когда однажды вечером Сатору, вместо поглаживания по спине, нажал чуть сильнее, повалив его грудью на футон. — Хороший мальчик, — низкий голос с хрипотцой, — Такой упрямый, а когда приручается, становится просто золотым. Длинные пальцы заскользили по позвоночнику, от шеи всё ниже, выписывая круги. Наоя хрипел, не в силах вдохнуть. Сатору дёрнул вверх край куртки, задирая плотную чёрную ткань к лопаткам, и провёл ладонью по обнажившейся пояснице. Наоя понимал, что должен оттолкнуть и сбежать. Но вместо этого выгнулся, как кошка во время течки, и подставился под пальцы. Маленькая, гаденькая часть его мутного сознания хотела ласки, пока другая верещала сиреной, напоминая, что он — наследник клана Зенин, стоит раком перед Годжо. Наою трясло крупной дрожью, то ли от отвращения к себе, то ли от запредельного возбуждения. Сатору показал, что значит быть его питомцем. Достал коробку. Внутри, на белой подложке, лежал чёрный ободок с аккуратными меховыми ушками и пробка-хвост. Длинная, постепенно расширяющаяся к основанию, глянцево-чёрная. Наоя сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту. — На колени. Обопрись на локти. Наоя подчинился, приподнял бедра, упираясь коленями. Сатору неторопливо стянул с него брюки. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи. Наоя слышал, как позади открывают тюбик с гелем, как Сатору рвано дышит. Первого прикосновения холодного лубриканта Наоя не выдержал — дёрнулся вперёд, зашипев сквозь зубы. Прежде, чем вставить пробку, Сатору решил подготовить его пальцами. Наоя сминал футон под собой, краснел и мысленно ругался. Гребаный Сатору Годжо! Пробка входила тяжело, распирала стенки изнутри. Пальцы Сатору размяли мышцы, те поддавались напору, однако тело всё равно сопротивлялось, сжимаясь вокруг силикона в спазме. Наоя чувствовал себя до краёв наполненным, выставленным напоказ, щёки заливал жгучий стыд. — Т-ш-ш, — у Сатору тряслись руки. Он гладил напряжённую спину, любуясь линией позвоночника, острыми лопатками, проступавшими под бледной кожей. Поглаживания спускались ниже, на талию, на бёдра — упругие, мальчишеские, но уже с красотой клана Зенин. — Ты такой красивый, Наоя. Такой идеальный. — Заткнись и сделай уже, — выплюнул Наоя, вжимаясь лицом в футон. На последнем слове голос сорвался в какой-то жалобный писк. Сатору надавил. Пробка вошла, растягивая до искр перед глазами. Наоя застонал, чувствуя, как внутри потяжелело. Ушки легли на макушку, обрамляя растрёпанные волосы. Хвост покачивался при каждом судорожном вдохе. — Посмотри на меня. Наоя обернулся. Шесть Глаз сияли, впитывая детали: раскрасневшиеся скулы, искусанные губы, затуманенный взгляд. Наоя знал, что был хорош, но не предполагал, насколько. — Мой котик, — выдохнул Сатору и взял из коробки знакомую удочку. — Что ты делаешь? — голос Наои дрогнул. — Лови, котик, — улыбка у Сатору вышла с ебанцой. Он взмахнул удочкой. Пучок перьев прошелестел в воздухе и мягко коснулся плеча Наои. Тот дёрнулся, инстинктивно повёл плечом, но перья уже скользнули дальше по лопаткам, вдоль позвоночника, затанцевали над основанием хвоста. Наоя развернулся — пробка шевельнулась, и он застонал. — О-о, — протянул Сатору. — Значит, когда ты двигаешься, ты её чувствуешь? Попробуй поймать. Он взмахнул удочкой снова, на этот раз резче, заставляя перья метнуться в сторону. Наоя потянулся за ними всем корпусом, выгибая спину, и пробка качнулась, скользнула, надавила так, что из горла вырвался сдавленный всхлип. Замер в нелепой позе, чувствуя, как горят щёки. — Поймал бы, если бы не отвлекался на хвостик? — Сатору склонил голову набок, наслаждаясь зрелищем. — Бедный котёнок, никак не может сосредоточиться. Давай ещё. Он водил удочкой влево, вправо, вверх. Перья порхали перед лицом, дразнили, заставляли тянуться, поворачиваться, прогибаться. И при каждом, даже самом маленьком движении, пробка внутри отзывалась, давила, задевала что-то такое, от чего темнело в глазах, а по телу разливался жар. Мышцы то и дело сжимались вокруг инородного предмета, и это сводило с ума. — Ну же, ну же, — подбадривал Сатору. — Ты почти достал. Ещё немножко. Наоя уже не понимал, хочет ли он поймать чёртовы перья или просто кончить от давления внутри. Он ёрзал на коленях, тело блестело от испарины, волосы прилипли к лицу. Ему становилось всё жарче: жар поднимался откуда-то изнутри, расползался по венам, концентрировался внизу живота. Пробка казалась раскалённой, растирая изнутри. — Жарко? — участливо поинтересовался Сатору, дрожащим голосом. — Может, охладим? Он отложил удочку и потянулся к чашке со льдом, которую непонятно откуда достал. Кубик скользнул Наое на язык, холод приятно обжёг. Второй кубик Сатору провёл по шее, от уха до ямочки между ключицами. — А-ах! — Наоя выгнулся, вода потекла вниз, пробка шевельнулась особенно сильно, и он заскулил. — Тише, — Сатору гладил его льдом, оставляя мокрые следы на горячей коже. Спускался ниже по выпирающим рёбрам, по дрожащему животу, к паху. — Мой котик совсем расплавился. Наоя вцепился пальцами в футон, не в силах терпеть эту пытку. Казалось, что пробка вот-вот расплавится от температуры тела. Сатору коснулся основания пробки, нажал, отчего она вошла глубже. Наоя вскрикнул и задрожал. — Хватит… Сатору… — Хватит? — он заглянул в затуманенные глаза. — А по-моему, нет. Сатору уселся меж раздвинутых ног. Длинные пальцы коснулись возбуждённого члена, и Наоя сглотнул, облизываясь. Сатору наклонился. Дыхание горячее, влажное. Наоя взбудораженно следил, как язык проходит от основания до головки. Зашипел, попытался отползти, но Сатору вцепился в бедра, придвигая обратно. — Куда же ты? — Губы сомкнулись, Сатору посасывал, играл языком, мурчал, вибрируя горлом. Наоя выгибался дугой и выворачивался, пытаясь то ли сбежать, то ли насадиться глубже. Из горла рвались сбивчивые, задушенные стоны. Сатору вытащил пробку, не предупреждая. Наоя всхлипнул от внезапной пустоты, а шестиглазый черт приподнялся, разворачивая его лицом к футону. Наоя приподнял бедра, виляя ими, сам посматривал на раскрасневшегося мага. Сатору прижался сзади, надавил, медленно проникая внутрь. Наоя заскулил, раздвигая ноги шире. Жар плавил разум. Шлепки кожа о кожу, длинные пальцы, оглаживающие бедра, покачивающиеся ушки. Сатору вколачивал Наою в футон, выбивая стоны. В голове Наои белый шум. Экстаз плавил позвоночник, растекался кипятком. Пусть это не заканчивается. Пусть никогда не заканчивается. Каждый толчок отдавался искрами в глазах, каждый стон Сатору — горячей волной внизу живота. Сатору наклонился, вжался грудью в его спину, и зубы сомкнулись на загривке, по-кошачьи. Укус пронзил тело разрядом молнии, и Наоя кончил, шипя ругательства. Мышцы судорожно сжимались вокруг мага, а тот продолжал жёстко толкаться, продлевая агонию наслаждения. Ещё несколько движений — и Сатору замер, прикусывая загривок до крови, изливаясь глубоко, заполняя до конца. Наоя рухнул на футон. Тела он не чувствовал, а перед глазами плыли радужные круги. Сатору лёг рядом, пальцами оглаживая щеку, убирал слипшиеся от пота волосы. Зарылся носом в шею, обнимая Наою длинными конечностями. Тяжелый и липкий. — Мой котик, — шептал он, целуя висок. — Мой хороший, мой сладкий. Губы скользнули к шее, и Сатору принялся старательно вылизывать место укуса. Наоя напрягся от саднящей боли, но почти сразу обмяк. — Переезжай ко мне, — предложил Сатору будничным тоном, но пальцы, гладившие плечо, выдавали его с головой. — В мою комнату. Что тебе делать в той конуре? — Обойдёшься, — Наоя криво усмехнулся. — Я тебе такой милый ошейник присмотрел, — продолжил Сатору, игнорируя его тон. —Тонкий, белый, с золотой фурнитурой. И мастера оплачу, который сделает из него проклятый предмет. Никто не снимет, кроме меня. Будешь ходить в нём всегда. Все будут знать, чей ты. Наоя сверкнул глазами и открыл рот, чтобы послать его подальше, да поглубже. Со всем презрением, на какое способен чистокровный Зенин в сторону Годжо. Вместо этого с губ сорвалось невнятное шипение. Потому что длинные пальцы скользнули ниже, поглаживая поясницу, надавливая между позвонками. — Иди в жопу со своим ошейником, —всё-таки выдавил Наоя. Но сам прильнул ближе, кусая ключицы. Пальцы спустились ниже, обхватывая Наою за ягодицы и он зажмурился, зацарапал по спине Сатору. Тело требовало еще ласки. Сатору улыбнулся, поглаживая выступающие лопатки. — Вот и договорились, котик.