Where Stars Hear Wishes
13 мая 2026 г., 00:24
«Мы смотрели друг на друга так, словно каждый уже знал: назад дороги не будет.»
Унесённые ветром, Маргарет Митчелл.
***
— Моим последним омегой. После этих слов Чонгук ещё на мгновение задержал взгляд на Чимине, будто проверяя, как именно он отзовётся на это обещание. А потом так же спокойно, как будто не произнёс сейчас ничего необычного, отступил на шаг назад. Тепло его ладони исчезло слишком резко, и вместе с ним будто ослабло что-то натянутое внутри Чимина. В зале по-прежнему стояла тишина, плотная, и в ней Чонгук медленно повернулся к министру. Лицо его снова стало бесстрастным, почти холодным. Министр Аль-Кабир в этот миг выглядел так, словно только сейчас вспомнил, что вообще ещё умеет дышать. Он поспешно выпрямился, но не сумел скрыть дрожь в пальцах. Чонгук смотрел на него сверху вниз с тем же спокойствием, с каким только что касался ладони Чимина. Несколько альф в глубине зала тоже замолчали, наблюдая за министром внимательно, так обычно смотрят на человека, стоящего у края пропасти. Чимин, всё ещё не двигаясь, почувствовал, как внутри медленно собирается раздражение. Слишком уж легко Чонгук переключился. — Я понимаю ваш дар, — произнёс шейх ровно, и его голос разнёсся по залу. — Вы умеете выбирать то, что может принести пользу. В этих словах не было благодарности в привычном смысле. Скорее признание, что перед ним преподнесли не просто украшение для вечера, а нечто, что стоит рассмотреть внимательнее. Министр тут же рухнул на колени с такой поспешностью, будто иначе не успел бы спастись. Его ладони коснулись ковра, голова склонилась низко, перстни блеснули в свете ламп. Чимин заметил, как у него дрожит плечо, и почти почувствовал чужое облегчение, когда Чонгук не произнёс ничего резкого. В этом и был весь министр: улыбаться, пока можно, и падать ниц в ту секунду, когда власть заговорит по-настоящему. — Да будет ваше правление долгим, господин, — быстро и с надрывной покорностью сказал Аль-Кабир. — Да будет ваш дом полон благословения, а враги ваши исчезнут ещё до того, как посмеют поднять на вас взгляд. Пусть ваша сила только растёт, а тень ваша станет длиннее пустыни. Он говорил почти захлёбываясь, словно пытался успеть принести все возможные слова почтения сразу, пока не передумал шейх. Затем, не смея поднять взгляд, министр взял руку Чонгука и поцеловал её с таким усердием, будто этим жестом хотел вымолить себе жизнь на годы вперёд. В зале снова прошёл едва слышный шорох, кто-то из альф слегка подался вперёд, наблюдая за сценой с интересом. Чимин смотрел на всё это молча, но внутри у него была пустота. Не из-за министра. Из-за того, как естественно Чонгук принимал подобное поклонение, будто всё вокруг действительно уже принадлежало ему по праву крови. И всё же уголок губ омеги едва заметно дрогнул. Не улыбка, почти насмешка. Министр был именно таким, каким казался с первой секунды: мягким, скользким, аккуратным до тошноты. Чимин видел таких людей не раз. Те, кто кланяются громче всех, обычно падают глубже остальных. Те, кто шепчет о верности, чаще всего уже держат нож за спиной. Аль-Кабир был не исключением. Он двигался по этому залу, как кот по крыше, осторожно, красиво, будто каждое его движение заранее просчитано. И всё же в этой покорности чувствовалась грязь. Министр. Аль-Кабир. Человек, который привёз его сюда. Человек, который сейчас целовал руку Чонгука с таким усердием, будто уже видел себя на его месте. Будто однажды этот дворец откроется перед ним так же, как он сейчас открывался перед шейхом. Будто власть это дверь, которую нужно толкнуть в нужный момент. Чимину даже стало смешно. Насколько же он готов пасть, насколько прогнуться, насколько рассыпаться в прах, только бы дождаться, что Чонгук оступится. Только бы увидеть его мёртвым. Только бы занять его трона. Мерзко. И красиво. Настолько красиво, что хотелось смотреть дольше. Чимин чуть склонил голову, скрывая выражение лица под вуалью. Улыбка на его губах стала почти незаметной. Он думал о том, как легко люди выдают себя, когда слишком сильно хотят чужой смерти. Как быстро обнажаются настоящие желания. Аль-Кабир не был слеп. Не был глуп. Он просто надеялся. А надежда, как давно понял Чимин, делала из мужчин самых жалких существ на свете. Он медленно перевёл взгляд с министра на Чонгука. Шейх стоял неподвижно, принимая этот поклон. Ни тени смущения, ни тени раздражения. Только неприличная уверенность в собственной власти. И именно это пугало сильнее всего. То, как естественно он жил в ней. Чимин поймал себя на том, что смотрит на него слишком долго. И тут же заставил себя отвести взгляд. Не сейчас. Не здесь. Пока ещё нет. Сначала нужно понять, кто из них опаснее. Чимин медленно перевёл взгляд с министра на шейха и обратно. Каждый из них был опасен по-своему, но по-разному. Шейх очевидная угроза. Чонгук был кровожаден, холоден и беспощаден, но всё это прикрыто идеальной оболочкой спокойствия, красоты и абсолютной уверенности. Он давил присутствием, которое сразу давало понять: все вокруг — лишь часть его мира, и он решает, кто выживет, а кто нет. Министр же был хитрее. Скользкий, тихий, как змей среди камней. В его улыбке таилась коварность, в поклонении расчет. Аль-Кабир пошёл на сделку с Орденом, подставил себя под кровавую игру, надеясь забрать то, что принадлежало шейху. Он мог убить, мог предать, мог ждать, пока откроет перед ним путь к власти. Он ждал, хитрил, манипулировал — и если бы обстоятельства сложились иначе, мог бы стать самым опасным врагом. Чимин наблюдал. Смотрел на эту двойную игру: красоту абсолютной власти и скользкую угрозу скрытой предательской амбиции. Он всматривался в каждый жест, в каждое движение, словно пытался разгадать их истинные силы, как будто собирал пазл. И в этот момент он вовсе не заметил, что на него опустился взгляд. Черные, глубокие, почти прожигающие глаза шейха. Чонгук наблюдал, будто рассматривал произведение искусства, которое нельзя понять целиком. И чем дольше он смотрел на Чимина, тем больше ему нравилось то, что он видел. Омега был не просто красив, он был неземной красоты, такой, что Чонгук никогда не встречал подобных ни в одной точке мира. Каждая черта, каждый изгиб, всё это словно было создано, чтобы вызвать восхищение. И дерзость, с которой омега позволял себе встречать взгляд шейха, это чувство собственного достоинства, оно было великолепно. Чимин не сгибался, не пытался казаться меньше, чем он есть. Словно сам шейх был подарком для него, а не наоборот. И в этом был его подвох, его сила: омега знал цену себе, и не каждому альфе позволялось это осознать. Чонгук усмехнулся уголком губ. Он понял по одному лишь взгляду: омега умён, хитёр, умеет скрывать свои мысли, умеет выбирать, что показать, а что оставить в тени. Эти качества, эти оттенки характера могли привести омегу к вершинам любой пирамиды. Шейх медленно перевёл взгляд на министра Аль-Кабира. Его глаза стали холодными, почти металлическими. — На сегодня всё, — сказал он ровно. — Вы можете остаться и наслаждаться праздником. Министр едва не задохнулся. Он кивнул, стараясь скрыть лёгкую дрожь в плечах. Но прежде чем он сделал хоть шаг, Чонгук перевёл взгляд к стоявшему в углу Намджуну. Бете, смотрителю гарема, другу и человеку, который знал Чонгука с самых юных лет. — Намджун, — произнёс шейх тихо, — Отведи Чимина. Покажи ему все, что он должен знать. Его покои, гарем, мои правила. Чонгук же повернулся к Чимину снова. В его взгляде было что-то неуловимое. Он подошёл, и снова взял ладонь омеги ту, что уже была без перчатки. Пальцы Чимина оказались в ладони шейха, и этот контакт был сокрушительным. Лёгкое касание, и Чимин снова почувствовал, как сердце бьётся быстрее. — Мы ещё встретимся, — произнёс Чонгук низким голосом. Чимин поднял взгляд, и усмехнулся уголком губ: — А я думал, что вы оставите меня скрасить ваш вечер, господин. Я прекрасно танцую. Чонгук едва склонил голову, улыбка на его губах была опасной, почти звериной: — Ты будешь танцевать только для меня. Он наклонился чуть ближе, и шёпот ворвался прямо в ухо Чимину, такой тихий, что слышал только он один: — Голым, в моих покоях… и на тебе будут только украшения из чистого белого золота. Чимин едва заметно сжал пальцы, удерживая дыхание ровным, хотя внутри всё уже давно вышло из-под контроля. Слова Чонгука осели под кожей, как яд. И больше всего раздражало то, что этот альфа, кажется, прекрасно знал, какой эффект производит. Под вуалью уголок губ Чимина дрогнул. Он поднял взгляд, встречая чёрные глаза шейха дерзко, будто ничего внутри не переворачивалось. — Вы так желаете увидеть меня без одежды, господин? — спросил он. Вопрос повис между ними, и воздух вдруг стал густым. Несколько альф в глубине зала переглянулись, будто не веря, что омега осмелился произнести это вслух. Но Чонгук даже не моргнул. Только его пальцы медленно поднялись к вуали Чимина и коснулись тонкой ткани у скулы. Едва ощутимо. Как будто он не трогал вовсе, а лишь давал почувствовать, что может. Пальцы скользнули ниже, вдоль края ткани, и шейх наклонился ближе. Так близко, что Чимин снова почувствовал этот запах: гроза, мокрый камень, ночной ветер перед бурей. — И не только без одежды, — произнёс Чонгук. А затем его голос стал тише, почти шёпотом, который предназначался только одному человеку в этом зале. — Ты обнажишься передо мной не только телом, омега. Но и душой. У Чимина на миг замерло сердце. А потом он… улыбнулся. Не той вежливой полуулыбкой, которой обычно прикрывал презрение. И не той маской, за которой прятал расчёт. Это была опасная улыбка. Такая, от которой взгляд Чонгука стал темнее. И Чимин увидел это. Омега чуть склонил голову, словно признавая поражение, но голос его прозвучал ласково: — А вы? Вы обнажите передо мной свою душу, господин Чонгук аль-Рашид? Вопрос был опасным. Непозволительным. И прежде чем кто-либо успел осознать, что происходит, Чимин сделал то, чего не ожидал никто. Он поднял руку. И коснулся Чонгука. В зале словно все перестали дышать. Пальцы омеги легли на плечо шейха, поверх тёмной ткани, почти невесомо. Но этот жест был громче любых слов. Никто не смел прикасаться к Чонгуку без дозволения. Особенно так. Особенно при всех. У кого-то сзади с глухим стуком выпал из рук бокал. Но Чимин даже не повернул головы. Он смотрел только на Чонгука. И продолжал, всё тем же тихим голосом, будто рядом с ними не было никого: — Расскажите мне свои тайны. — пальцы на плече шейха едва заметно сжались. — Что гложет ваше сердце? — Чимин чуть подался ближе. — И что заставляет его биться чаще? Чимин чувствовал, как весь зал ждёт. Кто-то наказания. Кто-то ярости. Кто-то, возможно, уже мысленно прощался с дерзким омегой. Но Чонгук не отстранился. Наоборот. Он медленно опустил взгляд на руку Чимина, лежащую на его плече. Задержался на тонких пальцах. А потом снова поднял глаза к лицу омеги. И в его взгляде не было гнева. Только что-то, от чего у Чимина под рёбрами всё сжалось. Чонгук поднял ладонь и накрыл пальцы Чимина своей рукой, прижимая их сильнее к собственному плечу. Будто разрешая. Будто принимая этот вызов. А потом склонился к самому уху омеги. Так близко, что губы почти коснулись мочки. — Моё сердце, — произнёс он низко, — Давно не бьётся ни для кого. Его голос был почти ласковым. И от этого ещё страшнее. Чимин замер. Но Чонгук не дал ему отстраниться. — А тайны… — продолжил шейх, и пальцы на руке омеги чуть сжались, — Я доверяю только тем, кого собираюсь оставить рядом до конца. Он отстранился ровно настолько, чтобы снова посмотреть ему в глаза. И теперь Чимин увидел в них не просто интерес. Выбор. Его пальцы всё ещё удерживали ладонь Чимина, будто он уже решил этот омега принадлежит ему, даже если сам Чимин ещё не знал, насколько глубоко зашёл в эту игру. И только тогда шейх чуть склонил голову. Настолько близко, что длинные ресницы почти коснулись вуали. — Будь осторожен, Чимин, — произнёс он. Сердце омеги успело удариться о рёбра так сильно, что стало трудно вдохнуть. Чонгук не отводил взгляда. Его чёрные глаза были спокойны. В них не было ни вспышки гнева, ни раздражения. Только понимание того, насколько далеко Чимин осмелился зайти. А затем уголок губ шейха дрогнул. Предупреждение. — Ты играешь с огнём, — произнёс Чонгук, и голос его стал ниже, глубже. — А этот огонь может сжечь тебя за каждую дерзость. Слова прозвучали спокойно, почти мягко. Но от них у Чимина подогнулись колени. Это было не из-за страха и не из-за угрозы. А из-за того, как Чонгук говорил так, будто уже видел его насквозь. Будто знал, что омега не отступит, даже если пламя действительно оставит от него только пепел. Чимин почувствовал, как дыхание стало рваным. Под вуалью он сжал зубы, ненавидя себя за эту слабость. За то, как тело реагировало на голос шейха, на его близость, на это ощущение, что ещё одно слово и всё вокруг перестанет иметь значение. Но Чонгук продолжил, наклонился ещё ближе. Так, что теперь губы касались самого края уха омеги, а запах дождя полностью затмил дым, вино, людей, весь этот зал. — Думай о том, что делаешь, — прошептал он. — И о том, что говоришь. Чимин сглотнул. Слишком медленно слишком заметно. Чонгук почувствовал это. Конечно почувствовал. И, кажется, именно этого и ждал. Пальцы шейха скользнули выше по его руке, к запястью, задержались там, где под тонкой кожей бешено бился пульс. — Если хочешь быть ближе, — произнёс он ещё тише, — Так будь. От этих слов Чимин едва не поднял взгляд слишком резко. Но Чонгук не дал. Он склонился к самому уху, и на этот раз его губы действительно коснулись кожи, коротко, почти невесомо. Лёгкое прикосновение, от которого у Чимина перехватило дыхание. А затем шейх произнёс: — Но перед этим… Чимин чувствовал, как весь мир сужается до этого голоса. До этих пальцев. До жара чужого дыхания. — Ты отдашь мне всего себя, омега, — прошептал Чонгук. — До самого конца. И без остатка. У Чимина потемнело перед глазами. Он не шевельнулся. Не смог. Каждое слово оседало внутри, будто оставляя след на коже, под кожей, в самом сердце. И страшнее всего было то, что какая-то часть его: маленькая, злая, слабая часть, хотела услышать продолжение. И Чонгук это понял. Потому что чуть отстранился, ровно настолько, чтобы взглянуть в его глаза через полупрозрачную ткань. И тихо, добавил: — И, может быть, тогда… я расскажу тебе, какой альфа стоит перед тобой. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что стало больно. Потому что это звучало не как сделка. Как вызов. Как обещание, которое может уничтожить его раньше, чем он успеет выполнить собственное задание. И всё же Чимин поднял подбородок чуть выше, заставляя себя улыбнуться. Даже если пальцы дрожали, даже если ноги больше не казались надёжной опорой. Он не имел права показать слабость. Поэтому его голос прозвучал почти насмешливо: — А если я захочу узнать это раньше, господин? На этот раз Чонгук улыбнулся. Медленно, опасно. Так улыбаются хищники, когда добыча сама делает шаг ближе. И, отпуская его руку, шейх тихо ответил: — Тогда тебе придётся остаться рядом достаточно долго, чтобы пережить правду обо мне. И только после этого он наконец отступил. Но Чимин всё ещё чувствовал тепло его губ у своего уха. И это было хуже любого яда. Чонгук окончательно отстранился. Его движения были плавными, уверенными. Он сделал шаг назад, оставляя Чимина в этом вихре эмоций, но прежде чем полностью исчезнуть из зоны досягаемости, остановился и посмотрел ему прямо в глаза. Чёрные, глубокие, непроницаемые, они обожгли омегу ещё раз, оставляя в груди напряжение. — Ступай, — сказал шейх. Чимин открыл рот, чтобы что-то ответить, но перед глазами возник Намджун. Бета, стоящий с прямой спиной, кланялся так, что голова Чимина автоматически склонилась в ответ. — Следуйте за мной, — тихо произнёс Намджун, и Чимин покорно двинулся вслед за ним. Их шаги эхом отдавались в зале, пока они не достигли дверей. За спиной звук тяжёлого закрытия дверей отрезал пространство, где они только что находились, словно отделяя омегу от всего, что происходило с ним в последние минуты. Когда Чимин обернулся, он увидел Чонгука вновь на подушках в дальнем углу зала. Шейх сидел расслабленно, курил кальян, клубы дыма обвивали его фигуру, а взгляд продолжал следить за омегой. В этом образе было что-то завораживающее. Свет ламп падал на его лицо так, что тени и блики подчеркивали чёткие черты, делая его похожим на живую картину, созданную для того, чтобы вызывать восхищение и страх одновременно. В этот момент мир сузился до двоих. До взгляда, который соединял их. Каждый крошечный жест, поворот головы Чимина, легкое движение пальцев, колебание ресниц шейха: был наполнен значением, которое могло перевернуть всё, если кто-то из них оступится. Двери продолжали двигаться медленно, как будто сами замедляли время, позволяя омеге запечатлеть каждый миг, каждый оттенок эмоций. Когда двери наконец закрылись, звук удара показался слишком громким в сравнении с тихой музыкой и шелестом тканей. Чимин вдохнул. И выдохнул. Он почувствовал, как грудная клетка сжимается и разжимается, сердце колотится, пытаясь угнаться за мыслью, которая не хотела отпускать его разум: Будь осторожен. В мыслях пронеслось всё: ум Чонгука, хитрый, расчетливый, способный прочитать любой жест, любую эмоцию на лице, дрожание пальцев. Один неверный взгляд и шейх узнает всё. Он поймёт, что омега испытывает страх, что внутри бурлит нечто, что нельзя показать. И это мгновение заставило Чимина почувствовать настоящую угрозу: психологическую, ту, что делает человека прозрачным для того, кто умеет видеть насквозь. Он понимал: нужно играть роль, и не просто хорошо, а идеально. До мельчайшей детали. Каждое движение, каждый вздох, каждая улыбка, должны быть рассчитаны. Слишком явное напряжение, слишком сильное любопытство, и всё станет ясно. Чонгук прочтёт его так, будто открыта книга, и тогда нет шансов остаться в целости. — Нужно превзойти себя. Не на десять процентов, не на сто, а на тысячу. Мысль эта была почти болезненной. Омега чувствовал, как внутри поднимается тревога, смешанный с жгучей решимостью. Если он хочет уйти отсюда живым, если хочет увидеть хоть один рассвет после этих стен, он должен быть сильнее, хитрее, быстрее. Он должен стать тем, кто способен играть в игру Чонгука, не выдавая ни одной своей слабости. Внутри всё сжималось. Чимин ощутил прилив адреналина. Он понял, что к этому моменту нельзя относиться как к игре, где он может ошибиться и что-то исправить позже. Здесь ошибки стоили слишком дорого, и цена могла оказаться самой высокой: жизнью, свободой, душой. Намджун шёл впереди, не оглядываясь, будто уже привык, что за ним всегда кто-то следует. Шаги его были ровными, почти бесшумными по мрамору, только иногда край длинного чёрного одеяния тихо шелестел. Чимин держался чуть позади, чувствуя, как золотые цепочки на бёдрах холодят кожу при каждом движении. Коридор тянулся длинной артерией, освещённый приглушённым светом настенных бра. Стены здесь были из старого камня, потемневший от времени, с едва заметными трещинами. В нишах стояли светильники, но свет падал так, что лица на фресках казались живыми. — Это западное крыло, — тихо сказал Намджун, не замедляя шага. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, как у человека, который много курит и мало спит. Чимин скользнул взглядом по одной из фресок: женщина с разбитым кувшином у ног, вода растекается чёрными ручьями. Намджун заметил. — Красиво, правда? — бета усмехнулся уголком рта. — Мастера старались. Говорят, если долго смотреть, можно увидеть, как вода течёт. Они свернули. Коридор стал уже, пахло сандалом, старым деревом и чем-то металлическим, едва уловимым. Чимин невольно напряг плечи. Намджун остановился у высокого окна, за которым в темноте серебрились фонтаны. Лунный свет падал на его лицо, высвечивая резкие скулы и усталые складки у глаз. — Правила простые, но их не нарушают дважды, — продолжил он, глядя не на Чимина, а куда-то в ночь. — Не входи в восточное крыло без вызова. Там личные покои шейха. Даже фавориты не шастают просто так. Не прикасайся к его вещам. Ни к кинжалам, ни к бумагам, ни к тому кальяну с серебряным мундштуком. Чимин слушал, запоминая. Намджун говорил равнодушно, но пальцы его правой руки чуть подрагивали у шва на одежде. — В гареме свои законы. Не поднимай голос на Сонмина. Он… — Намджун помолчал, подбирая слово. — Чувствительный. И у него хорошая память. Не отказывайся от еды и подарков, даже если не хочешь. Отказ — это обида. А обиды здесь не прощают. Они двинулись дальше. За очередной аркой открылся небольшой внутренний дворик: пальмы в огромных глиняных горшках, бассейн с водой, в которой отражались звёзды. Намджун прислонился плечом к колонне, впервые за всё время повернувшись к Чимину лицом. — Ты красивый, — сказал он, почти с сожалением. — Это и хорошо, и плохо. Красивых здесь быстро ломают. Или возносят так высоко, что падать потом особенно больно. Чимин остановился у края бассейна. Вода была неподвижной, как зеркало. В ней отражалось его собственное лицо под тонкой тканью платка. — А ты? — спросил он тихо. — Давно здесь? Намджун издал короткий звук, похожий на смешок, но без веселья. — Достаточно, чтобы понять: лучше быть полезным, чем желанным. Я веду счета. Слежу, чтобы вино не заканчивалось и чтобы никто не подсыпал яд в кальян. Пока что справляюсь. Он кивнул на узкую дверь в дальнем конце дворика. — Твои покои будут там. Рядом с другими. Не запирай дверь изнутри, шейх не любит, когда от него прячутся. И… — Намджун понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Если почувствуешь, что за тобой наблюдают, не оглядывайся. Здесь стены имеют глаза. А иногда и зубы. Чимин повернулся к нему. Свет от фонаря падал сбоку, выхватывая половину лица беты. В этот момент Намджун выглядел старше своих лет. — Почему ты мне всё это рассказываешь? — спросил Чимин. Намджун пожал плечами, но взгляд его остался серьёзным. — Потому что ты ещё не сломался. А таких здесь мало. — он помолчал. — И потому что шейх сегодня смотрел на тебя… по-особенному. Чимин почувствовал, как цепочка на шее вдруг стала тяжелее. Тепло от пальцев Чонгука всё ещё держалось на коже ладони. Намджун выпрямился, отряхнул невидимую пыль с рукава. — Отдыхай. Утром придут служанки. Не груби им… они всё передают. И… — он уже шагнул назад, в тень коридора. — Не пытайся бежать. Пустыня за стенами съедает быстрее, чем шейх. Последние слова повисли в воздухе, когда фигура беты растворилась за поворотом. Чимин остался один. Он стоял у бассейна ещё минуту, глядя, как лёгкий ветерок наконец тронул воду. Отражение задрожало, распалось на осколки. Где-то в глубине дворца тихо звенели колокольчики. Чимин коснулся губами тыльной стороны ладони, где ещё недавно были губы Чонгука. — Интересно, — подумал он, — Все они считают меня омегой, который потерял дом и был отдан шейху. Жалость… такое вкусное чувство. Но как же они все ошибаются. Он провёл пальцем по воде, и отблески лунного света дрогнули, отражаясь в глазах. Каждое движение, каждый вздох — игра. Он научился скрывать то, что действительно чувствует, оборачивая это в улыбку, в мягкое «да» на слова, которые могут ранить. — Если хочешь выжить — будь тем, кого нельзя сломать, — прошептал он сам себе. И это не была игра слов. Это была истина. Чимин шагнул к своей двери, тихо закрыл её за собой. Внутри было тихо, комната была небольшой, но роскошной: стены обтянуты мягкой тканью цвета тёмной охры, которая сглаживала звук шагов и смягчала отражения света. На полу лежал толстый ковёр с глубоким узором из песочных и золотых нитей. В углу стояла небольшая резная тумба, на которой аккуратно сложены книги, свитки и несколько тонких декоративных кинжалов, каждый из которых выглядел скорее как произведение искусства, чем оружие. Над ней висела лампа с узорчатым абажуром, отбрасывающим блики на пол и стены. Прямо напротив двери располагалась низкая кровать с покрывалом из мягкой, почти шелковистой ткани. Оно было цвета песчаных дюн на закате. Как будто сама пустыня принесла его сюда. Подушки были обильно набиты, каждая ткань тщательно подобрана, чтобы сохраняла покой. В дальнем углу стоял маленький столик с кувшином воды и чашами из белого фарфора. Возле окна, закрытого полупрозрачной вуалью, на подставке красовались растения. Маленькие пальмы, их листья отбрасывали узорчатые тени на стену. Чимин медленно обошёл комнату, ощупывая взглядом каждый угол. Здесь было достаточно места, чтобы жить, но одновременно ощущение, что всё пространство подчинено чьему-то вкусу, чьей-то строгой руке. Он присел на край кровати, чувствуя, как ткань скользит под пальцами. Чимин глубоко вдохнул, ощущая, как воздух впитывается в лёгкие и выходит дрожью, отдаваясь где-то глубоко внутри. В этой тишине, среди запаха сандала, он осознал своё новое положение полностью: у него было четыре недели. Всего четыре недели, чтобы завладеть вниманием Чонгука, его доверием… и завершить миссию, ради которой он пришёл сюда. Время оказалось одновременно длинным и ужасающе коротким. Каждый день, каждое мгновение могли стать ловушкой. Игра, в которую он вступил, не позволяла промедлений, не прощала ошибок, и никто, кроме него самого, не помог бы ему остаться живым. Чимин опёрся спиной о стену, пальцы сжали край одеяла. Он видел перед собой картину последних часов: взгляд Чонгука, тепло его губ, уверенность, смешанные с едва заметным интересом. Всё это нужно было удерживать в памяти, запоминать, расшифровывать и использовать. — Ну что ж, — прошептал он себе, едва касаясь губой цепочки на шее, — Время пошло. Первый день. Первый шаг в лабиринте, где каждая ошибка могла стоить ему слишком дорого. И это было одновременно ужасно и захватывающе.***
Чонгук устроился на своих подушках в дальнем углу зала. Свет ламп играл на его лице, отражаясь в чёрных глазах, где теперь скользила лёгкая тень усталости. В руке он держал бокал с янтарным виски, медленно покачивая его. У ног альфы, почти в тени мягких ковров, лежали две омеги из гарема. Они были почти незаметны. Их тела, сложенные рядом, напоминали живую рамку вокруг хозяина, подчеркнутую лёгкими золотыми браслетами на запястьях и шее. Они дышали спокойно, но взгляд их скользил к шейху, как будто не могли полностью оторваться от него. Чонгук сделал ещё один медленный глоток виски, не спеша ставя бокал на стол. Его глаза внимательно следили за Тэхёном и Джином, сидевшими рядом, которые уже начали тихо, но бурно обсуждать новоприбывшего омегу. — Он слишком самоуверенный, — начал Тэхён, сжав кулаки, но стараясь говорить тихо. Голос его звучал ровно, но в каждом слове проскальзывало раздражение. — Слишком много себе позволяет для того, кто появился здесь меньше часа назад. Джин сидел напротив, лениво покручивая в пальцах тонкую ножку бокала. Свет от лампы скользил по его лицу, делая черты почти фарфоровыми. Он не выглядел взволнованным. Скорее… заинтересованным. — Или, наоборот, слишком хорошо понимает, что делает, — спокойно заметил он, отпивая глоток вина. — Ты видел, как он отказался снять вуаль? Тэхён резко повернул голову. — Это не смелость. Это глупость. Джин чуть приподнял бровь, будто слова младшего позабавили его. — Глупость редко выглядит так. Большинство омег, оказавшись здесь, даже глаза поднять боятся. А этот посмотрел прямо в лицо и сказал нет. Не дрогнул. Не начал умолять. Не стал оправдываться. Это… удивительно. Тэхён усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Удивительно? — он подался вперёд, понизив голос. — Ты забываешь, с кем разговаривал этот омега. Это не просто альфа. Это шейх. Хозяин этого дворца. Человек, чьё слово здесь закон. Перед ним не говорят нет. Джин медленно перевёл взгляд на Чонгука, словно проверяя, слушает ли тот. Но шейх выглядел так, будто разговор его не касался: откинувшись на подушки, он медленно выпускал дым, и только пальцы, постукивающие по стеклу бокала, выдавали, что он слышит каждое слово. — И всё же он сказал, — тихо ответил Джин. — А главное… остался после этого жив. Тэхён замолчал. Эта фраза повисла между ними. Джин поставил бокал на столик и чуть наклонился ближе, голос его стал почти шёпотом: — Разве ты не заметил? Обычно, когда кто-то перечит ему, зал замирает. Люди перестают дышать. Намджун уже напрягся, охрана тоже. Все ждали, что Чонгук сорвётся. Но он не только не разозлился… он заинтересовался. Тэхён стиснул зубы так сильно, что на скулах заиграли мышцы. Его взгляд метнулся к двери, за которой исчез Чимин. — Это временно, — произнёс он жёстко. — Интерес быстро проходит. Особенно у него. Джин медленно улыбнулся. Улыбка вышла мягкой, но глаза остались внимательными. — Может быть. Но не помню, чтобы кто-то за последние месяцы заставил его встать с места ради разговора. Обычно Чонгук даже не смотрит на новых омег дольше минуты. А сегодня он сам подошёл. Сам заговорил. Сам коснулся. Последнее слово Тэхёну явно не понравилось. Его пальцы сжались на ткани одежды, и одна из лежащих у ног шейха омег испуганно приподняла голову, словно почувствовав перемену. Чонгук, до этого молчавший, медленно поставил кальянный мундштук на серебряный поднос. Звук был тихим, но оба сразу замолчали. Он не посмотрел ни на одного из них. Только сделал ещё один глоток виски и, не отрывая взгляда от тлеющих углей кальяна, произнёс: — Продолжайте. Голос был ровным. Спокойным. Но именно заставило Тэхёна опустить глаза. Джин, напротив, чуть склонил голову и позволил себе лёгкую улыбку. — Мы лишь обсуждали нового омегу, господин. Чонгук наконец поднял взгляд. В чёрных глазах отражались огни ламп, и от этого казалось, будто внутри них тлеет что-то опасное. — И к какому выводу пришли? Тэхён уже открыл рот, но Джин опередил его. — Что он либо безрассуден, либо очень умён. Шейх задержал на нём взгляд на несколько секунд, затем медленно перевёл его туда, где за закрытыми дверями сейчас находился Чимин. Дым от кальяна поднимался вокруг его лица, скрывая выражение. И только спустя мгновение Чонгук усмехнулся. — Нет, — произнёс он, почти самому себе. — Он не безрассуден. Тэхён замер. Чонгук поднял бокал, глядя на янтарную жидкость так, словно видел в ней что-то гораздо более интересное, чем виски. — Он лжёт, — сказал шейх, и уголок его губ едва заметно дрогнул. — И делает это слишком красиво. В зале стало тише, чем прежде. Даже музыка будто отступила на второй план. Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холод. Потому что в голосе Чонгука не было злости. Там было нечто куда хуже. Интерес. Джин медленно поднял бровь, в его взгляде мелькнуло удивление. Он откинулся на подушки, чуть повернув бокал в пальцах, и внимательно посмотрел на шейха. — Ты думаешь, он лжёт? Чонгук не ответил сразу. Лишь взял серебряный мундштук кальяна и медленно вдохнул. Уголь тихо затрещал, разгораясь ярче, а затем густой дым плавно сорвался с его губ, растворяясь под сводами зала. Только после этого шейх слегка кивнул. — Да. — его голос прозвучал ровно, но глаза остались прикованы к закрытым дверям, за которыми скрылся Чимин. — По глазам этого омеги видно, что он куда опаснее, чем кажется на первый взгляд. Тэхён напрягся, но не осмелился перебить. Даже омеги у ног шейха замерли, внимательно слушая альфу. Чонгук сделал ещё одну затяжку, затем медленно выдохнул дым сквозь слегка приоткрытые губы. — У него стальные глаза, — продолжил он. — Я видел достаточно тех, кого приводили сюда против воли. Они смотрят иначе. Их боль и ненависть прячется в зрачках, даже если рот изогнут в улыбке. А в его взгляде… — уголок губ шейха приподнялся. — В его взгляде чувствуется вкус металла. Джин склонил голову набок, будто пробуя эти слова на вкус. Чонгук поставил мундштук на колено, проводя большим пальцем по серебру. — Он почти в совершенстве владеет своим лицом. Каждая эмоция выверена. Ни одного лишнего движения. Он знает, когда опустить ресницы, когда приподнять подбородок, когда позволить голосу быть чуть громче. Тэхён медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение поднимается к самому горлу. Слова шейха звучали слишком уверенно, слишком точно, будто он уже разобрал незнакомца по частям. И тогда Чонгук усмехнулся. — Но запах… — произнёс он, прикрывая глаза на миг. — Его запах предаёт его. Джин улыбнулся, на этот раз открыто. В его взгляде промелькнуло что-то насмешливое. Он поставил бокал на столик и произнёс: — Значит, всё же подарок министра пришёлся тебе по вкусу? Тэхён опустил взгляд, но пальцы его снова сжались на ткани одежд. Вопрос Джина был опасно смелым, и оба это понимали. В тёмных глазах Чонгука вспыхнуло что-то хищное. Он откинулся глубже на подушки, снова поднёс мундштук к губам, но прежде чем вдохнуть, растянул слова: — О, да… Дым медленно сорвался с его губ, окутывая лицо полупрозрачной завесой. — Мне понравился. Он задержал взгляд на потолке, и только потом, почти шёпотом, добавил: — Мой маленький лотос. Тэхён резко поднял голову. Эти слова заставили его обжечься. Потому что Чонгук никогда не давал имён сразу. Никому. Не в первую ночь. Не после одной встречи. Он мог забыть лицо нового омеги уже к рассвету, но если называл это значило, что человек уже занял место в его мыслях. Джин заметил, как побледнел Тэхён, и осторожно отвёл взгляд, скрывая усмешку. Но Тэхён молчать не стал. Он резко выпрямился, пальцы сжались на колене так сильно, что побелели костяшки. Взгляд его, обычно скрывающий эмоции за маской, теперь был слишком явными. — Ты действуешь безрассудно, — произнёс он, и голос прозвучал тише, чем хотелось, но достаточно твёрдо. — Тобой управляют инстинкты. Одна из омег у ног Чонгука едва заметно вздрогнул. Даже Джин перестал улыбаться, переводя взгляд с Тэхёна на шейха. Чонгук не ответил, он лишь медленно повернул голову, и тени от ламп скользнули по его лицу, подчёркивая изгиб губ. Несколько секунд он просто смотрел на Тэхёна, будто давая ему время осознать, что именно было сказано. Затем шейх усмехнулся. — Я сам выбираю того, на кого падает моё внимание, — произнёс он спокойно, но в голосе уже звенело что-то стальное. Тэхён выдержал взгляд, хотя напряжение в его плечах стало почти болезненным. И тогда Чонгук наклонился чуть вперёд, прищурившись. — Или ты думал, что раз твой брат мой фаворит, то я должен думать только о нём? Слова ударили точно в цель. Тэхён замер. На мгновение его лицо стало совершенно неподвижным, но Джин заметил, как дрогнули пальцы младшего. Чонгук опустил взгляд вниз к своим ногам, где всё ещё лежали две омеги, тихие, покорные, почти не дышащие. — Видимо, ты ошибся во мне, Тэ. Он протянул руку и коснулся подбородка одного из омег. Лёгкое движение и тот сразу поднялся, опускаясь на колени рядом с подушками. Голова покорно запрокинулась, лицо было открыто, словно омега привык читать желания шейха по одному взгляду. Чонгук убрал тонкую вуаль с его лица, задержав пальцы на щеке. Затем притянул ближе и поцеловал, коротко, жёстко. Когда омега отстранился, дыхание его было сбито, но он не посмел опустить глаза. Чонгук отпустил его так же равнодушно, будто ничего не произошло, и снова посмотрел на Тэхёна. — Я выбираю лучших из тех, кто делит со мной постель, — произнёс он. — Но достоин ли твой брат родить мне наследников… это всё ещё открытый вопрос. Тэхён побледнел ещё сильнее. Его губы приоткрылись, и на этот раз в голосе прорезалось нечто слишком личное, чтобы скрыть: — А этот Чимин достоин? — спросил он резко. — Ты даже не касался его по-настоящему. Не знаешь его. С чего такие выводы? Чонгук медленно поднял бокал, покачивая янтарную жидкость. — Мне не нужно прикасаться к нему, чтобы понимать. Он сделал глоток и поставил бокал обратно, не отрывая взгляда от Тэхёна. — Этот омега сможет выносить сильных щенков. Джин тихо выдохнул, теперь уже не скрывая любопытства. — И как ты это понял? На губах Чонгука появилась странная улыбка. Мягкая, мечтательная. Но от неё по коже пробегал холод. Он вновь взял мундштук кальяна, вдохнул дым, прикрыв глаза, словно вспоминая что-то. И только потом произнёс: — Его запах говорит за него. Тэхён нахмурился, а Джин подался чуть вперёд. Чонгук открыл глаза. В них отражался огонь углей, и казалось, что зрачки сами тлеют в темноте. — Лотос не может быть слабым. После этих слов он снова откинулся на подушки, давая понять, что разговор окончен. Но Тэхён уже не слышал ни музыку, ни звон бокалов, ни шорох тканей. В его голове звенело только одно. Чонгук не просто заинтересовался. Он уже сделал выбор.***
Ночь опустилась на дворец медленно, накрывая мраморные коридоры, внутренние дворы и высокие арки мягкой синевой. Один за другим погасли огни в дальних залах. Последние гости покинули дом шейха, и шум праздника растворился так, словно его никогда и не было. Остались только редкие шаги стражи где-то у ворот, шелест пальм и далёкий плеск воды в фонтанах. Чимин лежал на кровати, не сомкнув глаз. В комнате было тихо, слишком тихо для человека, чьё сердце продолжало жить в рваном ритме после всего, что произошло вечером. Сандал в лампе давно догорел, оставив в воздухе только лёгкий тёплый запах воска. За тонкой занавесью окна мерцал серебристый свет луны. Он сел медленно, прислушиваясь. Ни голосов. Ни шагов за дверью. Ни шёпота служанок. Только ночь. Чимин опустил ноги на ковёр и на мгновение замер. Намджун не говорил, что ему нельзя выходить ночью. Он упомянул восточное крыло, запретные покои, правила гарема… но о саде рядом с комнатами ни слова. А значит, запрета не было. Или его просто забыли озвучить. Эта мысль вызвала на губах едва заметную улыбку. Через несколько минут он уже бесшумно вышел из комнаты. На нём была лёгкая фиолетовая ночная одежда, длинная, мягкая, струящаяся по телу, с тонкой вышивкой серебряной нитью вдоль рукавов и подола. Ткань была почти невесомой, и при ходьбе казалось, будто он сам стал частью ночного воздуха. Волосы свободно спадали на плечи, а лицо, как и прежде, скрывала тонкая вуаль: она начиналась от переносицы и закрывала нос, губы, шею, оставляя открытыми только глаза. Сад встретил его прохладой. Лунный свет лежал на каменных дорожках бледными полосами, отражался в воде небольшого фонтана и цеплялся за листья жасмина. Воздух пах влажной землёй, ночными цветами и чем-то сладким, что распускалось только после заката. Чимин медленно пошёл по узкой дорожке между кипарисами. Босые ступни почти не издавали звука на гладком камне. После душных залов, тяжёлых взглядов и приторных ароматов духов этот воздух казался почти свободой. Он остановился у фонтана, поднял голову к небу. Над дворцом раскинулся бесконечный тёмный купол, густо рассыпанный звёздами. Яркими, такими как если бы кто-то рассыпал серебро по небу. И впервые за весь день уголки его губ дрогнули в настоящей улыбке. Какой бы чёрной ни была его душа. Каким бы жёстким ни стало сердце. Как бы много крови ни осталось на его руках, он всё ещё любил смотреть на ночное небо. В детстве старая женщина на базаре рассказывала ему историю, услышанную от купцов с юга: в пустыне звёзды это глаза тех, кто ушёл раньше. И если выбрать одну, самую яркую, и шепнуть ей своё желание до рассвета, она обязательно донесёт его до небес. А небеса, как бы ни были жестоки, иногда отвечают тем, кто умеет ждать. Чимин никогда не верил в богов. Но в звёзды немного. Он запрокинул голову сильнее, вглядываясь в одну особенно яркую точку над пальмами. Ветер коснулся края его вуали, заставляя ткань слегка колыхнуться. — Если это правда, — подумал он, — Дай мне силы не ошибиться. Голос за спиной раздался так неожиданно, что воздух будто выбили из лёгких омеги. — Обычно те, кто смотрят на небо в чужом доме в первую ночь, либо скучают по прошлому… либо планируют будущее. Чимин резко обернулся. На другой стороне сада, у арки, стоял Чонгук. Он был один. На нём не было ни тяжёлого одеяния, ни украшений, ни золота, которое днём делало его почти недосягаемым. Только тёмное ночное одеяние из тонкой ткани, распахнутое на груди. Рукава были свободно закатаны до локтей, а пояс завязан небрежно, будто он не собирался никого видеть. Лунный свет падал на открытую кожу, выхватывая татуировки, тянущиеся от ключиц вниз. Чернила обвивали грудь и плечо, переплетаясь в рисунки, похожие на арабскую вязь и дикие ветви пустынных растений. Чонгук медленно шагнул на дорожку, и мягкая ткань его одежды скользнула по камню. В руке он держал бокал, но на этот раз без виски, прозрачная вода отражала луну, как жидкое стекло. Он остановился в нескольких шагах, глядя прямо на Чимина. И в саду, полном звёзд и жасмина, это молчание стало неожиданно интимным. Чонгук чуть наклонил голову, разглядывая вуаль на лице омеги. А затем, с едва заметной усмешкой, произнёс: — Или, может быть… маленький лотос уже успел загадать желание? Чимин закрыл глаза на несколько секунд. Не потому, что испугался. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что ему нужно было собрать себя заново так, чтобы ни один вздох не выдал, как сильно это неожиданное появление альфы выбило почву из-под ног. Ночной воздух коснулся его ресниц. Жасмин пах слишком сладко. Вода в фонтане тихо плеснула где-то рядом. Когда Чимин снова открыл глаза, они уже были спокойными. Глубокими. Такими, какими он хотел, чтобы их видел шейх. Он чуть склонил голову, и серебристая вышивка на его рукаве поймала лунный свет. — А вы верите, что желание может сбыться? Голос прозвучал тихо. Без дерзости, но и без покорности. Скорее так, будто он действительно спрашивал не шейха, не хозяина этого места, а мужчину, который тоже почему-то не спал среди ночи. Чонгук не ответил сразу. Он сделал ещё шаг. Потом ещё один. Между ними осталось расстояние, которое уже нельзя было назвать безопасным. Чимин чувствовал прохладу ночи и тепло, исходящее от чужого тела. Лунный свет скользнул по открытой груди Чонгука, по линиям татуировок, уходящих под ткань, и остановился на его лице. Шейх смотрел прямо в глаза омеге, не моргая. — Нет, — произнёс он. — Я верю только в собственные силы. Чимин замолчал на секунду, а потом неожиданно рассмеялся. Этот смех был таким лёгким, что ветер едва не унёс его вместе с запахом цветов. И всё же он прозвучал по-настоящему. Уголки его глаз чуть дрогнули, и он опустил взгляд на воду в фонтане, где отражались звёзды. — Значит, вы реалист, — сказал омега мягко. — А как же романтика? Вера в то, что существует что-то прекрасное… и неземное? Последние слова растворились в воздухе между ними. Чонгук не отвёл взгляда. Наоборот ещё немного приблизился. Настолько, что Чимин почувствовал, как край его собственной вуали шевельнулся от дыхания шейха. Пальцы Чонгука сжались на бокале, но не сильно, скорее бессознательно, будто всё его внимание теперь было сосредоточено только на омеге перед ним. Чонгук медленно поднял руку. Не касаясь, лишь провёл пальцами в воздухе возле края вуали, как будто мог ощутить её ткань, не дотрагиваясь. И тихо ответил: — Уже. Чимин не сразу понял. Но шейх чуть склонил голову, и тень от пальм легла на его лицо, скрывая половину лица. Его голос стал ещё ниже. — Что-то неземное и прекрасное уже стоит передо мной. Мир словно замер. Фонтан продолжал тихо журчать. Где-то в ветвях шевелились листья. Над ними горели звёзды, безразличные ко всему, что происходило в этом саду. А Чимин не нашёлся, что ответить. Это прозвучало так, будто Чонгук сказал правду. И именно это напугало сильнее всего. И впервые за эту ночь подумал, что четыре недели могут оказаться слишком коротким сроком не для его миссии. А для того, чтобы не утонуть в человеке, которого он пришёл уничтожить. Чимин опустил взгляд, и длинные ресницы на миг скрыли выражение его глаз. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но голос, когда он заговорил, остался почти невозмутимым. — Вы мне вновь льстите. Чонгук слегка наклонил голову, и на его губах появилась едва заметная улыбка. Он покачал головой. — Лесть не имеет ко мне никакого отношения, — произнёс он тихо. — Я говорю только то, что думаю. И то, что вижу перед собой. Слова повисли между ними, как тонкая нить, которую никто не решался оборвать. Чимин чувствовал, как прохладный ночной воздух касается открытых запястий, но рядом с Чонгуком эта прохлада переставала что-либо значить. Альфа стоял слишком близко. Достаточно, чтобы слышать, как вода падает в чашу фонтана. Достаточно, чтобы чувствовать, как дыхание другого человека смешивается с запахом жасмина. Чимин чуть приподнял подбородок. — Вы уже говорили мне это. Уголок губ шейха снова дрогнул. — И ты до сих пор не уяснил после моего урока? В голосе появилась та самая насмешка, которая днём заставляла замирать целый зал. Но сейчас, среди деревьев и звёзд, она звучала почти интимно. Словно это была их личная шутка, понятная только двоим. Чимин неожиданно улыбнулся. Не широко. Лишь уголками губ, так что вуаль едва заметно приподнялась. Он отвёл взгляд к небу, будто всерьёз задумался над ответом, а потом тихо произнёс: — Возможно… мне потребуется не один и даже не два урока, чтобы уяснить. Наступила тишина, тонкая, натянутая как струна, которую стоит задеть и она сорвётся. Чонгук не шелохнулся. Только в его глазах что-то изменилось. Эта игра слов, лёгкая, невинная, прозвучала слишком двусмысленно. И оба это поняли сразу. Шейх сделал ещё один шаг. Теперь между ними не осталось почти ничего. Лишь несколько вдохов. Лёгкая ткань ночной одежды. И тонкая вуаль, скрывающая губы Чимина, так как будто она была специально создана для того, чтобы сводить с ума. Чонгук медленно поднял руку, пальцы коснулись края вуали у его щеки, едва заметно. Он не снял её. Только проводя по ткани, будто проверяя, настоящая ли она. Настоящий ли человек под ней. Или ночной мираж, который исчезнет к рассвету. Чимин не отступил. Но дыхание его предало. Стало чуть глубже. Чонгук заметил это сразу. В тёмных глазах мелькнуло удовлетворение. — Осторожнее, лотос, — произнёс он тихо. — Я могу решить, что ты сам просишь продолжить урок прямо сейчас. Чимин замер, когда серебряная линия упавшей звезды растаяла в небе. На одно короткое мгновение ему показалось, что весь сад задержал дыхание вместе с ним. Он опустил взгляд с неба на Чонгука. Тот всё ещё стоял слишком близко, его пальцы касались края вуали, а тёмные глаза смотрели так, будто уже знали ответ, который Чимин ещё не успел произнести. И всё же Чимин сделал это. Он чуть наклонился вперёд, так, что между их лицами остался лишь миллиметры. — А вы смогли бы исполнить моё желание, господин? Чонгук не отвёл взгляда. Его пальцы медленно скользнули вдоль края вуали, задержались у скулы, и в чёрных глазах вспыхнуло что-то голодное. Не похоть. Хуже. Предвкушение. — И каково же оно будет? — спросил он так же тихо. Чимин опустил взгляд. На секунду. На две. Внутри всё сжалось в тугой узел. Он чувствовал, как бешено бьётся сердце. Это был шанс. Первый настоящий шаг. Он должен был действовать. Ради цели. Ради того, зачем пришёл сюда. Он медленно вдохнул, собираясь с мыслями. А потом произнёс: — Поцелуйте меня. Слова растворились в ночи, и тишина после них стала почти невыносимой. Взгляд альфы стал темнее. Глубже. Он смотрел на Чимина так, словно пытался понять: это ловушка или подарок, который сам упал ему в руки. А затем его пальцы поднялись выше. К тонкой серебристой цепочке у виска. Чонгук снял её медленно, почти благоговейно. Ткань скользнула вниз, обнажая сначала острые скулы, затем губы, мягкие, чуть приоткрытые, а затем тонкую шею, где бился пульс. Лунный свет лёг на лицо Чимина так нежно, будто сам хотел коснуться. Пряди волос скользнули по щекам. Его губы были такими, будто их нарочно создали для греха, слишком мягкие на вид, слишком красивые, чтобы оставаться нетронутыми. А глаза… эти глаза, в которых пряталось что-то опасное, сейчас смотрели прямо на него, и в них отражались звёзды. Чонгук провёл большим пальцем по щеке омеги. Очень медленно. Будто убеждался, что это не сон. И тогда тихо произнёс: — Ты красив не так, как бывают красивы люди. Его голос стал почти шёпотом. Хриплым. Пальцы скользнули к подбородку, чуть приподнимая лицо омеги выше. — Ты похож на ту минуту перед рассветом, когда небо ещё тёмное, но уже невозможно оторвать взгляд, потому что знаешь: сейчас случится что-то, ради чего стоит остаться живым. У Чимина сбилось дыхание. Но Чонгук продолжал смотреть так, будто видел не человека, а чудо, которое случайно оказалось у него в руках. — И если рай существует, — произнёс он, наклоняясь ближе, — Он, должно быть, пахнет так же, как ты. Последняя фраза осталась между их губами. А потом Чонгук поцеловал его. Сначала медленно, осторожно. Так, будто давал Чимину возможность отступить. Но Чимин не отступил. И этого оказалось достаточно. Ладонь Чонгука скользнула на его затылок, зарываясь в мягкие волосы, притягивая ближе. Поцелуй стал глубже мгновенно. Он стал горячим, жадным, но всё ещё удивительно бережный. Как будто шейх одновременно хотел подчинить и боялся спугнуть. Губы Чимина оказались ещё мягче, чем он представлял. Сладкие, тёплые, отвечающие с едва заметной задержкой, которая сводила с ума. Чонгук целовал его так, словно пробовал на вкус свою собственную одержимость. Медленно скользил губами, меняя угол, захватывая нижнюю губу, слегка прикусывая, и тут же смягчая это нежным касанием. Его вторая рука легла на талию омеги, и через тонкую ткань ночной одежды жар ладони ощущался почти обжигающим. Чимин сам не заметил, как пальцы сжались на распахнутой ткани у груди Чонгука. Под ладонью была горячая кожа, напряжённые мышцы и рельеф татуировок. Поцелуй становился всё медленнее и всё острее. Из-за того, как Чонгук целовал, будто никуда не спешил. Будто у него была вся ночь, чтобы научить Чимина забывать собственное имя. Когда он наконец отстранился, это было лишь на расстояние одного вдоха. Их лбы почти соприкасались. Дыхание смешалось. Чонгук смотрел на него так, будто только что подтвердил какую-то свою догадку. Большой палец снова коснулся нижней губы Чимина, стирая блеск поцелуя. — Осторожнее со своими желаниями, лотос, — произнёс он. — Я могу привыкнуть исполнять каждое из них.
