В тени Гинфонхолма

Тишина в библиотеке Грифонхолма была иного качества, чем на берегу озера. Там она была наполненной — шорохом листьев, плеском воды, дыханием ветра. Здесь же она была абсолютной, гнетущей, как саван. Воздух стоял неподвижно, тяжелый от запаха вековой пыли, пергамента и странной, сладковатой ноты тления, исходившей от самых древних фолиантов. Кассиан сидел за массивным столом, но не в своем обычном кабинете, а в глубине библиотеки, в нише, скрытой от посторонних глаз массивным вращающимся стеллажом. Перед ним лежала книга. Не просто старинная — древняя. Переплет из потемневшей, почти черной кожи, не тронутой узорами или тиснением, с застежками из тусклого серебра, покрытого чернью. Он нашел ее случайно, вернее, она сама будто позвала его. Вчера, возвращаясь после мучительной встречи с Лирой, он проходил мимо секции с генеалогическими трактатами, и его взгляд зацепился за неровный торец этого тома, чуть выдвинутый из ряда. Любопытство, заглушавшее тягостные мысли, заставило его потянуться к ней. Теперь он понимал: это не было случайностью. Книга открылась со слабым шелестом, похожим на вздох. Страницы были не бумажными и не пергаментными, а сделанными из какого-то тонкого, сероватого материала, напоминавшего высушенную кожу, но слишком гибкого. Чернила на них не выцвели. Они были черными как смоль, местами отливающими темно-багровым, будто в них была подмешана кровь. Язык был архаичным, но понятным — тем самым забытым наречием, над переводом которого он бился годами. Но здесь тексты были не о кристаллах или резонансах. Они были о сути. О корне. Он читал уже несколько часов, и с каждой страницей лед в его жилах сменялся тяжелым, вязким ужасом. Все, что он знал, все, чему его учили отрывочные записи отца и собственные догадки, было лишь верхушкой айсберга. Сквозь слои аллегорий, мистических терминов и ритуальных формул проступала чудовищная правда. «...ибо дух человеческий, отягощенный Злом неискупленным, не находит покоя в земле сырой и в свете небесном. Отвергнутый и Небом, и Преисподней, скитается он в Промежутке, во Тьме Межмирий. Сила же наша, Кровная Сила, что зрится как Свет или Тьма (ибо для слепых одно от другого не отличить), не изгоняет сии духи, но... притягивает. Как магнит железо, как пламя мотылька. Они вьются вокруг Носителя Силы, ища то ли утоления, то ли поглощения, то ли уничтожения...» Кассиан откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Его сердце колотилось с неровной, болезненной силой. Значит, так. Твари, с которыми он сражался все эти годы, порождения болот и подземелий — это не просто случайные мутанты, не «побочные эффекты». Это были души. Души людей, чья прижизненная жестокость, злоба, ненависть отпечатались на их эфирной сущности настолько сильно, что после смерти они не смогли уйти. Они застряли в «Промежутке», искажались, мутировали под воздействием той самой магической радиации, что веками сочилась из Грифонхолма. И его родовая сила, сила, запертая в его крови и в черном шаре, была для них маяком. Пиром в кромешной тьме их не-существования. Они шли на нее, бессознательно, как мотыльки. А он... он их уничтожал. Очищающим огнем, серебром, силой воли. Он был не защитником. Он был палачом неприкаянных мертвецов. Рука его непроизвольно сжала край стола, костяшки пальцев побелели. Горькая, едкая волна тошноты подкатила к горлу. Все эти годы... все эти «охоты»... он думал, что сохраняет баланс, что борется с неконтролируемым выбросом энергии. А на самом деле он лишь выполнил свою роль в этом чудовищном, наследуемом цикле насилия. Его предки привлекали этих тварей своей неуемной жаждой силы. А он теперь вынужден был их уничтожать, чтобы они не добрались до города. Чтобы не поглотили его самого. Он снова погрузился в текст, листая страницы с дрожащими пальцами, ища хоть какой-то намек на спасение, на избавление. И нашел. Хуже, чем он мог предположить. «...и да будет ведомо Носителю: Сила сия ненасытна. Питается она не только волею, но и Сущностью самого Носителя. Каждое применение, каждый акт Воли против Теней Промежутка источает из Носителя частицу Света его собственной души. Тени же поглощают сей Свет, и от того становятся сильнее, а Носитель... слабее. Не телом, но духом. Холодеет сердце, тускнеют чувства, угасает сострадание. И в час наивысшего источения, в миг слабости душевной, Сила может обратиться вовнутрь и поглотить самого Носителя, обратив его в Новейшую и Самую Ужасную из Теней — ибо будет она обладать знанием, волей и памятью...» «...обратив его в Новейшую и Самую Ужасную из Теней...» Слова плясали перед глазами. Все встало на свои места. Его растущая холодность. Отстраненность. Та легкость, с которой он входил в состояние безжалостного инструмента во время охоты. Это была не просто психологическая защита. Это был процесс. Его собственная душа, его человечность медленно выжигались, как топливо для родовой магии, используемой против ее же собственных жертв-призраков. А любая слабость, любая уязвимость, любая попытка вернуть себе тепло... была лазейкой. Дверью, через которую Сила могла повернуться и пожрать его самого. Значит, такова была цена. Одиночество, отрешенность, жестокость по необходимости — это не просто тяжкая доля. Это была стратегия выживания. Любое тепло, любая привязанность, любая любовь — были не просто роскошью. Они были слабостью. Трещиной в броне. Мишенью для тьмы, жившей в его крови. Образ Лиры возник перед ним с такой яркостью, что он вздрогнул. Ее теплая улыбка. Ее спокойные глаза. Ее непоколебимое, раздражающее отсутствие страха. Она была воплощением всего, чего он не мог себе позволить. Она была живым напоминанием о той самой «слабости душевной», которая могла стать его погибелью. Его грубость вчера, его попытка оттолкнуть ее — это был не просто дурной характер. Это был инстинкт самосохранения. Примитивный, жестокий, но единственно верный. Он встал, его движения были резкими, угловатыми. Книгу он захлопнул с таким чувством, будто хлопал крышкой гроба. Звякнули серебряные застежки. Он должен был убрать ее. Спрятать подальше. Но знание, однажды полученное, уже нельзя было извлечь из сознания. Оно будет жить в нем, как паразит, отравляя каждый светлый миг. Он вышел из библиотеки и механически направился к выходу из поместья. Ему нужен был воздух. Но не тот, у озера. Любой другой. Сумерки уже сгущались, когда он вышел на открытое пространство перед замком. Ветер, холодный и порывистый, рвал полы его камзола. Он смотрел на огоньки города в долине. На этот мир, который он защищал, сам того не ведая, от призраков, которых он же и привлекал. И за эту «защиту» он платил собственной душой, по крохам. Внезапно он почувствовал знакомое, тошнотворное покалывание на границе восприятия. Негромкий, но отчетливый зов. Где-то на юге, у старых каменоломен, снова пробудилось что-то. Привлеченное его силой. Его тоской. Его только что обретенным знанием, которое было таким тяжелым, таким горьким. Лицо его застыло. Все тепло, вся смятение, вся человеческая боль были вытеснены, сжаты в крошечный, невидимый шар и замурованы где-то в глубине. На поверхность выплыло другое — холодная ясность, безжалостная решимость. Его пальцы сами нашли рукоять серебряного стилета, спрятанного в складках одежды. Ночь звала. Долг звал. Цикл продолжался. Он повернулся и быстрым шагом направился обратно в замок, чтобы подготовиться. Чтобы снова надеть маску холодного, жестокого палача. Теперь, зная, кого и зачем он убивает. Зная, какую цену платит за каждый удар. Зная, что единственный способ не стать одной из этих тварей — это самому постепенно превращаться в бесчувственную машину. И где-то там, на краю сознания, оставался лишь тихий, заглушенный голос, напоминавший о смехе у черной воды. Но теперь этот голос звучал не как утешение, а как самое опасное искушение.