В тени Гинфонхолма

Аптека «Элмвуд и дочь» была самым уютным местом на всей Рыночной площади. Небольшое зданьице с покатой черепичной крышей и ставнями цвета лесной зелени. Внутри пахло не просто лекарствами, а особой смесью: сушеной ромашкой и мятой, пчелиным воском от свечей, древесиной старых полок и легкой, едва уловимой нотой ладана, который Лира иногда жгла, чтобы очистить воздух. Здесь каждый предмет хранил память об отце. Лира стояла на небольшой деревянной стремянке, аккуратно расставляя на верхней полке новые банки с засушенными листьями кипрея. Ее движения были точными, привычными. Отец, Элиас Элмвуд, научил ее всему: как отличать беладонну от черники по форме листа, как готовить успокаивающий сироп от кашля, который не был противным на вкус, как выслушивать жалобы пациентов, не перебивая. Он был тихим, мудрым человеком с добрыми глазами и терпеливыми руками. Маму, Алину, Лира не знала вовсе — она умерла, подарив ей жизнь. Отец никогда не говорил об этом с горечью, лишь с тихой грустью, и вся его нерастраченная любовь досталась дочери. «Лира, дитя мое, — говорил он, пока они вместе сортировали коренья. — Мир полон боли. Наша задача — не добавлять к ней своей. Даже маленькое облегчение — это победа. Даже один человек, которому ты помогла уснуть без боли, — это целый мир, который ты спасла от отчаяния на одну ночь». Она верила каждому его слову. И после его ухода шесть лет назад эти слова стали ее компасом. Аптека была не просто бизнесом; это был дар, долг, способ оставаться на связи с отцом и с миром. Здесь, среди склянок и сухих трав, она чувствовала себя на своем месте. Здесь все было ясно: болезнь — лекарство, боль — утешение. Но в ее жизни появилось нечто, чего не было в отцовских учебниках по фармакологии. Нечто сложное, темное и бесконечно притягательное. Кассиан. Мысль о нем заставила ее руки замедлиться. Она слезла со стремянки, подошла к небольшому зеркалу, висевшему рядом с полкой для готовых микстур. Смотрела на свое отражение: обычное лицо с веснушками, собранные в пучок светлые волосы, практичный рабочий фартук. Кто она такая, чтобы тянуться к такой тайне? К такому одиночеству? Но в его холодных глазах она видела не зло, а глубокую, старую боль. И в его редких, неловких улыбках — проблеск того человека, каким он мог бы быть. «Ты слишком многого ждешь от людей, Лира, — мог бы сказать отец. — Но иногда в этом нет ничего плохого. Иногда нужно просто дать человеку понять, что он не один». Она вздохнула, поправила фартук и посмотрела на часы-ходики с кукушкой, подаренные отцом. Почти время закрываться. И почти время встречи с Мартой. --- «Ухабистая свинья» была самой шумной и демократичной таверной в городе. Здесь собирались ремесленники, мелкие торговцы, иногда заглядывали фермеры. Лира обычно обходила ее стороной, предпочитая тишину дома, но Марта, ее подруга с детства, обожала это место. «Здесь жизнь кипит, а не тихо переваливается, как твои отвары в горшках!» — смеялась она. Марта уже сидела за угловым столиком, потягивая сидр. Она была полной противоположностью Лире: пышноволосая, громкая, с быстрыми карими глазами и готовым мнением на любой счет. Увидев Лиру, она энергично замахала рукой. — Наконец-то! Я уже думала, ты увязла в каких-нибудь кореньях мандрагоры! Лира улыбнулась, сбросила плащ и села напротив. —Привет, Марта. Корни были вполне обычные — валериановые. Успокаивают нервы, — она бросила на подругу многозначительный взгляд. — Мои нервы в полном порядке, спасибо, — фыркнула Марта. — В отличие от твоего рассудка. Ну, рассказывай. Опять встречалась со своим «призраком с утеса»? Лира покраснела, отводя взгляд. Она рассказала Марте о Кассиане неделю назад, не выдержав потребности поделиться этим странным, новым чувством. И тут же пожалела. —Он не призрак. И утес — просто место, где он живет. —Место, где, по слухам, творятся такие вещи, что волосы дыбом встают! — Марта понизила голос, наклонившись через стол. — Лира, я тебя знаю с пеленок. Ты видишь добро в каждой бродячей собаке и в каждом сумасшедшем старике. Но это… это слишком. Граф д’Арни! О нем даже шепотом боятся говорить. Говорят, он… — Говорят, говорят, — перебила Лира, и в ее голосе впервые прозвучала легкая досада. — Я не верю слухам. Я верю тому, что вижу. —А что ты видишь? — Марта выжидающе подняла бровь. — Высокого, красивого, богатого и загадочного мужчину, который решил развлечься, пофлиртовать с простой аптекаршей? Это классика, милая. Опасная классика. — Он не флиртует, — тихо сказала Лира. — Он даже близко не подходит. Он… он как раненый зверь. Замкнутый. Грубоватый иногда. Но не злой. Я чувствую разницу. Марта вздохнула, отхлебнув сидра. —Чувствуешь. А я чувствую, что ты лезешь в темную пещеру, не зная, что там внутри. Лира, послушай меня. Твой отец был светлым человеком, он научил тебя доверять. Но он же научил тебя и осторожности! Ты живешь одна, у тебя есть дело, которое кормит тебя и помогает другим. Зачем тебе это… это приключение с теневым аристократом? Что он может дать тебе? Неудобства, сплетни и, прости, разбитое сердце. Лира вертела в пальцах свою кружку с горячим чаем. Слова Марты били в самые больные места. Она была права. Права во многом. Но… —Он дал мне слушать, — сказала она наконец. — И молчание. С ним я не чувствую, что должна быть кем-то. Просто собой. А он… он просто есть. И ему, кажется, так одиноко, Марта. Так холодно. Разве это не повод протянуть руку? Разве не этому учил отец? — Отец учил лечить больных, а не спасать тех, кто, возможно, и не хочет спасения! — Марта положила свою руку поверх руки Лиры. Ее взгляд стал мягче, но не менее тревожным. — Слушай, я не говорю, что он обязательно монстр. Я говорю, что ты не знаешь, кто он. И он явно не спешит рассказывать. Ты идешь на ощупь в кромешной тьме. Это опрометчиво. Пожалуйста, будь осторожней. Хотя бы… хотя бы не ходи к нему в поместье. Никогда. Встречайся только на людных местах. У озера. На окраине леса. Лира кивнула. Она понимала заботу подруги. И где-то в глубине души знала, что та права. Но сердце ее сопротивлялось. Оно видело в Кассиане не проект для спасения, а… родственную душу? Нет, слишком пафосно. Скорее, человека, заслуживающего шанса. Хотя бы на обычный разговор без страха и предубеждений. — Я буду осторожна, — пообещала она, и это была полуправда. Она будет осторожна с его границами, с его холодностью. Но не отступит. —Хорошо, — Марта все еще выглядела недовольной, но отступила. — И еще… этот подарок. Ладанка. Мило, конечно. Но, Лира… ты даришь ему частицу себя. Частицу своего мира. Уверена ли ты, что он оценит это? Что он не… не растопчет? Лира вспомнила, как его пальцы, большие и неловкие, сжали бархатный мешочек. Как в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не насмешка, а скорее изумление, смешанное с болью. —Он оценил, — тихо сказала она. — По-своему. Они допили свои напитки, разговор перешел на более безопасные темы — на новый рецепт мази от Марты, на скверный характер мясника, на планы по ремонту крыши аптеки. Но тревога Марты витала в воздухе, как легкий дымок. И когда они попрощались у выхода из таверны, Марта крепко обняла подругу. — Береги себя, глупышка. Твое сердце — не железное. Лира шла домой через пустеющие вечерние улицы, кутаясь в плащ. Слова отца и слова подруги спорили в ее голове. «Не добавляй боли миру». «Не лезь в темную пещеру». Она подошла к двери своего маленького домика, примыкавшего к аптеке, и достала ключ. Перед тем как войти, она обернулась и посмотрела в сторону утеса, туда, где в наступающей темноте должен был выситься невидимый отсюда Грифонхолм. Там, в той «темной пещере», был человек, который, возможно, никогда не знал простой теплоты домашнего очага. Который, судя по всему, жил в мире, где не было места ни отцовскимнаставлениям, ни подружьим советам за кружкой сидра. Она повернула ключ в замке. Она не знала, что несет ей эта тайна. Но знала одно: отступить сейчас значило бы предать саму себя и те простые истины о доброте и сострадании, которые отец заложил в самое ее нутро. Даже если этот путь вел в неизвестность. Даже если он был опрометчивым.