Гаражане

      Быть везде и всюду чужестранцем.

Вечным чужестранцем на Земле.

***

      Дождь колошматил по профнастилу, которым заботливо, но не слишком аккуратно была отделана крыша старого гаража. Надо сказать, что достоинства гаража на этом самом профнастиле и заканчивались: сверху его закрыли пусть и криво, но крепко, а вот над остальными плоскостями этой многострадальной конструкции явно не заморачивались. Гараж, явно потрёпанный временем, был выкрашен в подъездно-зеленый цвет. Кое-где краска уже успела облупиться и облезть, а вместе с ней отвалились и куски граффити, украшавшие стены и дверь сооружения. Только одна надпись на входе, возвышавшаяся над остальными, выглядела приличнее всех. Во всю ширину двустворчатой двери большими, привлекающими внимание заглавными буквами было выведено:

«ГАРАЖАНЕ»

      Ниже, уже буквами поменьше и с намёком на курсив, красовалось пояснение: «тату-студия».       Над дверью торчал навес, очевидно приваренный, что называется, своими руками. По нему тоже нещадно стучали крупные, тяжёлые, нескончаемые капли дождя. Они стекали вниз по бокам — и со стороны это могло бы выглядеть как своего рода арка, но, увы, общая пожухлая урбанистика гаражного кооператива тут же убивала на корню только успевшую зародиться мысль о попытке представить себе прекрасное.       Дверь тихо скрипнула. Не та, широкая и величественная, а небольшая проделанная в ней калитка — и вот под навесом уже стояли два молодых и страшно уставших парня. Тот, который вышел первым, высунулся из-под навеса, посмотрел на небо и тут же получил увесистой каплей меж бровей. Второй, появившийся на улице уже с сигаретой в зубах, только посмотрел на жуткую мокрую землю под ногами, разочарованно вздохнул и закурил.       — Скотина… — пробормотал он и пнул ногой какой-то валявшийся рядом небольшой камень. — Долго ещё эта херня лупить по мозгам будет?       — Не знаю, — ответил получивший по лбу, прячась под навес и вытирая с лица холодную воду. Затем он тоже закурил. — Завтра, говорят, то же самое. Тебе о штормовом не приходило?       Пинавший камень посмотрел на своего собеседника с таким искренним недоверием, что тому обязательно стало бы стыдно. Если бы он, конечно, вообще умел стыдиться.       — Жень, а толку с этих уведомлений, предупреждений? — вопросом на вопрос ответил парень, делая очередную затяжку. — Когда оно в последний раз работало? Они что не пришлют, так вечно пиздёж какой-то, заколебали своими рассылками. То гроза у них, то метель, то хер не встал, то жопа чешется, — парень продолжал злиться. Казалось, что даже выдыхаемый им дым был агрессивно настроен ко всему живому. — И самое-то знаешь, что смешное? Вот промёрзнут зимой антенны ко всем чертям, так они даже эту предсмертную записку не отправят. Хотя, вообще-то, надо будет!       — Вяч, иди в жопу, — устало ответил Женя, который перестал слушать друга ещё после того, как тот назвал уведомления о погоде бесполезными. — Ты спросил, я ответил. Зачем орать? Небо не испугается, не надейся.       Вячеслав действительно на какое-то время замолчал. Краем глаза Женя заметил, что его товарищ даже курит как-то злостно: быстрыми, но глубокими затяжками. Пепел стряхивался сам — вернее, его уносил ветер, но ничего удобного в этом не было.       Женя прекрасно понимал, почему Вяч злился. В студии протекла крыша — кажется, металл погрызла коррозия. Пришлось отменить записи на ближайшие дни и ждать сухой погоды, чтобы заменить покрытие. Место протечки завесили брезентом, но из-за ветра его постоянно сдувало — приходилось поправлять.       Женя догадывался, что дело было не столько в брезенте, сколько в выдающейся коллективной криворукости. И эта догадка продолжала быть просто догадкой, потому что если бы она стала фактом, то злила бы сильнее всего. А думать о своей причастности, а затем и о своей вине в беде студии не хотелось никому.       «Гаражан» открывали под блеск софитов и фанфары. На новоселье позвали только самых близких, но всё равно умудрились упиться так, что официальное открытие пришлось перенести на три дня, а потом… Потом, конечно, спасались старой клиентской базой, сарафанным радио и подбросом визиток в карманы. Не сказать, что студия процветала: она стояла на своём месте, кого-то даже радовала, но зато была окружена такой любовью, какую на себе даже не испытывают некоторые люди.       И вот сейчас — проклятая коррозия. Вяч говорил ещё в начале: гараж старый, нужно сносить всё, что можно, и приделать новое — надёжнее будет… Но кто же тогда его послушал?       «Вяч, успокойся, это профлисты, что им будет?»       Вот. Вот что им будет.       Женя хотел было снова затянуться, и уже поднёс сигарету к губам, но увидел, что та потухла. Парень тихо выругался. С каждой минутой день становился только хуже, и страшно было даже думать о том, что время едва перевалило за полдень.       «Ладно, — подумал Женя, доставая новую сигарету из пачки. — Главное, что есть чем кота кормить, остальное решится…»       — Юра когда приедет?       Вопрос Вячика выдернул Женю из каравана мыслей. Более того — даже заставил усмехнуться.       — Вчера, — совершенно серьёзно сказал он, выдыхая дым и уже старательнее пряча сигарету от ветра. — Просто он бросил нас на произвол судьбы. Виват, прозит и в целом на здоровье. Ещё тебе просил не говорить, чтобы ты не убивался.       — Женя, заебал…       Женя закатил глаза. Воистину, злой Вячик — страшный человек. И сам не шутит, и другим не даёт.       — Вчера должен был приехать, — ответил Женя уже без тени ироничной серьёзности. — Как видишь, не приехал.       Хотелось добавить «опоздал до полуночи и превратился в тыкву», но Женя не стал. Вяч сейчас больше напоминал дубину: шуток не понимает, зато больно бьёт.       — Почему?       Женя хлопнул глазами, пытаясь осознать такой простой, но такой абсурдный вопрос. Ничего не вышло.       — Я ебу? — перепросил он, посмотрев на Вячеслава. Тот, кажется, тоже понял, насколько идиотским был его вопрос, поэтому выбрал поступить по-умному и заткнуться.       Разговор не клеился, чему Женя был чертовски рад. Голова и так была забита неизвестно чем, и это неизвестно что было настолько тяжёлым и угнетающим, что думать о чём-то другом не было ни сил, ни желания. Конечно, ситуация была тяжёлой не только в самой студии, но и у каждого лично. Кроме, пожалуй, Юры, уехавшего на вахту куда-то на крайний север. Однако Женя не сомневался, что как только Юра приедет и увидит, в каком положении оказалось по большей части его детище, то в лучшем случае его хватит инсульт, а в худшем… О худшем Женя не хотел даже думать, учитывая многолетнее знакомство с Юрой и прекрасное понимание его характера.       Юра был не таким вспыльчивым, как Вячеслав, скорее… Дубовым, что ли. С Вячиком было понятно: орёт — не лезь, шутит — смейся. Было понятно, чего ожидать в его разных состояниях, и ещё десять лет назад Жене показалась бы скучной такая предсказуемость, но сейчас, к своим двадцати шести годам, Женя, напротив, был рад понимать характеры своих друзей, чтобы лучше знать, что и в какой ситуации с ними делать. Поэтому с Вячиком, несмотря на его вспышки импульсивной, краткосрочной агрессии, было ещё довольно просто.       Юра был не таким. Он родился в семье нефтяников: отец трудился на буровой, мать занималась диспетчеризацией танкеров. Юра редко общался с отцом: тот вечно разъезжал по вахтам, а как только возвращался домой, Юра не успевал даже привыкнуть к его присутствию, как тот снова уезжал в суровый таёжный мрак. Мать работала с утра до ночи. Воспитанием Юры занималась по большей части бабушка: связистка по образованию, когда-то сердцеедка и любительница дорогих сигар, и, в конце концов, просто добрая женщина, души не чаявшая в своём внуке.       Тем не менее, рос Юра замкнутым, каким-то сосредоточенно серьёзным, необщительным и упёртым, как два стада баранов — идеальный кандидат для работы инженером-строителем где-то в глуши Ямала. Его не волновала ни среднегодовая температура ниже нуля, ни порывы арктических ветров, ни снежные шторма, ни перспектива обморожения. Юра уже родился, что называется, отмороженным — север закалил характер, но напрочь отбил привычную многим человечность. И решал проблемы он особенно уж нордически: быстро, жёстко, эффективно. Трёхэтажный мат шёл бонусом. Вячик от такого лексикона всегда испытывал неподдельный восторг — но ровно до тех пор, пока вся сила словарного запаса Юры не обрушивалась лично на него.       Женя знал Юру с детства. Вернее, это Юра знал Женю, и даже достаточно лестно отзывался о нём: «придурок». Сблизились они на первом курсе — оказались в одной группе. На посвящении в студенты поспорили, кто выпьет больше водки. Женя проиграл, но зауважал талант Юры к распитию. А дальше… Дальше история развивалась сама: то травка, то портвейн, то бесконечные красивые девушки и прочие попытки ввести Юру в социум. Юра вводился только в состояние некультурного шока, но Женю это не останавливало. Однажды, под утро, возле какого-то бара, они подобрали вусмерть пьяного Вячика — так их стало трое. Никто не понял, как это вышло, но приняли друг друга достойно, как и подобает принимать неизбежное.       Женя отчислился перед вторым курсом. Юра получил диплом и начал разъезжать по вахтам. Вяч предложил заняться бизнесом: посовещались, скинулись — так и открылись «Гаражане». Работали в основном Вячик и его сестра Лиза. Иногда сдавали место в помещении подающим надежды начинающим мастерам. Женя выполнял функции управляющего. Поэтому он и был так печально настроен к скорому приезду Юры, ведь именно Жене придётся объясняться с этим восходящим гениальным начальником.       Со стороны Вячеслава раздалось короткое, но доходчивое восклицание: «ёб твою мать!». Женя обернулся и увидел, что его и без того раздражённый друг пялился на землю под ногами и выглядел так, будто сейчас взорвётся сам и за компанию снесёт весь окружавший их кооператив. Женя тоже посмотрел вниз. Возле поношенного кроссовка Вячика, на мокрой земле вперемешку с грязью, лежала сигарета — очевидно вторая, которую Вяч собирался закурить.       — Земля не блядь, можно и поднять, — тихо, практически философски заметил Женя, но тут же поймал на себе злобный вячеславовый взгляд и отвернулся, чтобы не заржать совсем уж откровенно. В конце концов, надо же иметь уважение к товарищескому горю!       — Допиздишься, никто тебе на лечение от сифилиса скидываться не будет, — Вяч развернулся и, открывая дверь в гараж, напоследок бросил. — Всё, давай, проветривай свою гангрену.       Дверь калитки глухо захлопнулась, оставляя Женю наедине с ливнем, грязью, ужасной сигаретой и горечью от невысказанного занудства.       «Долбоёб, — подумал Женя. — Не гангрена, а гонорея. Даже близко не сифилис».       Над Женей сгущались тучи. Не те, которые и так затянули небо над Сибирью, но его внутренние. Что-то обгладывало его мысли, предвещая, что скоро что-то непременно случится, и это что-то будет явно лучше, чем принятие на себя всей Юриной ответственности, но гораздо хуже, чем необходимость самому говорить с Юрой.       Женя затушил сигарету об землю, осмотрелся по сторонам и с нескрываемой досадой коротко выругался. Он уже месяц пытался вбить в головы своих товарищей, что возле входа нужно завести новую мусорку после того, как старую (даже приваренную Юрой лично, намертво!) кто-то спилил и унёс — только болгарка сверкала вместо пяток. На новую урну скидываться не хотели. Вяч говорил, что стащат и вторую, и третью. Юра молча принёс сварочный аппарат, махнул на всё рукой и уехал. Лиза на кой-то чёрт купила наклейки для ещё не существующей мусорки. Женя смотрел на весь этот цирк, не понимал, зачем он вообще ввязался в эту авантюру и думал, в какой отдел администрации города нужно написать, чтобы эти урны были натыканы по городу через каждые десять метров даже в гаражных кооперативах.       Женя снова посмотрел на небо, затем обиделся на самого себя за то, что не додумался надеть что-то с капюшоном. Но деваться было некуда — Женя сделал шаг из-под навеса, свернул направо и поплёлся в сторону ближайшей урны. Что толку бежать, если всё равно промокнешь? Ближайшее мусорное пристанище было практически в начале кооператива. Женя шёл и проклинал свою совесть, не позволявшую бросать бычки на землю. Он пытался найти спасение в мыслях о вечнозелёном гринписовом рае, но в него верить было ещё тяжелее, чем в обычный.       Женя замер, не доходя до выхода из кооператива всего сотню метров. По спине пробежали мурашки — противные, противные мурашки под насквозь промокшей рубашкой…       К шее Жени был приставлен нож. Женя боялся даже дышать, не то, что пошевелиться. Краем глаза он успел увидеть что-то рыжее. Сердце, провернув кульбит, всё-таки ушло в пятки. Ей-богу, как в книгах…       «Всё, — подумал Женя, всё ещё боясь выдохнуть. — Коллекторы. Долгов нет, а эти суки всё равно пришли».       Осознав нелепость мысли, Женя едва удержался от нервного смешка. Нет, помереть сейчас никак нельзя. Только не после того, как с Женей случился такой анекдот.       — Трагедия…       Всё желание смеяться, охватившее Женю, тут же рассеялось, как только он услышал этот одновременно и низкий, и какой-то истеричный шёпот. На всякий случай Женя решил и дальше тактично молчать.       — Ужасная, ужасная трагедия… И за что только Отец Ужаса посылает такие испытания…       Тактичное молчание начинало перерастать в немую панику. Женя уже почти смирился с мыслью, что на него средь бела дня решили напасть, но тут же ему пришлось перерабатывать осознание, что нападавший был явно… не в себе.       — Мужик… — пробормотал Женя, стараясь звучать как можно спокойнее, но голос предательски дрожал. — У меня нет нихрена, кроме сигарет. Надо?       «Какое нахуй “надо”?! — тут же возмутился он про себя. — Тупица, тебя тут почти зарезали, а ты сигаретами хочешь откупиться?»       Вдруг Женя почувствовал, что лезвие несколько отдалилась от его шеи. Он судорожно выдохнул и отскочил вперёд, одной рукой схватил лежащий в кармане телефон и, наконец, развернулся, чтобы посмотреть на того, кто только что угрожал ему ножом.       То, что Женя увидел, окончательно выбило его из колеи. На секунду он даже подумал, что его уже убили, а мужик, стоящий перед ним, это кто-то вроде единственного апостола, которого Женя заслужил.       Перед Женей, уже не столько испуганным, сколько одуревшим от происходящей вокруг ахинеи, стоял… Шут. Как с картинок. Ряженый во что-то совершенно идиотское. Рыжий, как чёрти что. Весь мокрый, потому что этот дождь, этот проклятый, невыносимый дождь…       В руке у шута был нож. Женя снова почувствовал, как на него накатывает паника. Наверное, поэтому он решил, что лучшая защита — это нападение. Женя выхватил телефон из кармана и зачем-то начал говорить громче, чем планировал.       — Мужик, я сейчас санитарам позвоню, — он старался звучать максимально серьёзно, но проблески паники в голосе ещё давали о себе знать. Женя думал, что ему удастся взять себя в руки, но перепуганная дурь сама начала вылетать из головы. — Они тебе там быстро сто кубов галоперидола организуют, и правы будут, так тебе и надо…       Отпечаток пальца на телефоне никак не хотел работать — руки были мокрыми. Вдруг Женя вспомнил, что для звонка в экстренные службы можно обойтись и без разблокировки. Он уже почти обрадовался, но этот идиотский сенсор никак не хотел распознавать прикосновения к экрану. Женя был готов взвыть от отчаяния, от ненависти к ливню, от злости на свою совесть, от всего…       — Подожди секунду. Сейчас, — сказал Женя уже тише и вытер экран телефона об штанину. Стало только хуже, но он решил не подавать виду. — Сейчас позвоню, и пиздец, и будет галоперидол…       Внезапно Женя остановился. Буквально замер и, кажется, снова перестал дышать. Ему начало казаться, что что-то здесь явно не так, как будто происходит что-то, чего не должно происходить…       Женя несколько раз моргнул, и тут до него дошло.       Не происходило то, что должно было происходить.       Шут стоял напротив Жени и смотрел на него, как на идиота. Женя, заметив это, хотел было снова начать возмущённо орать, но вовремя вспомнил про нож, который шут всё ещё держал в руке.       — Санитары? — наконец переспросил нападавший с таким искренним удивлением, что Женя и впрямь почувствовал себя идиотом. — Гало… Что?       Женя растерялся.       — Галоперидол, — тихо ответил он, убирая телефон обратно карман. — Ну, херня такая, голову лечит… Ты же тут весь такой… — Женя запнулся, пытаясь подобрать слово. Слова не шли, поэтому он просто выставил руку в сторону шута, явно намекая, что одного его вида вполне достаточно. — Такой, в общем. Ты чего хотел-то?       Несколько секунд они стояли молча, смотря друг на друга и откровенно недоверчиво, и как-то… С жалостью? Как на неизлечимо больных. Женя первым понял, что это за взгляд, и снова еле сдержал порыв негодования. Это на него-то смотрят, как на сумасшедшего?! И ещё кто смотрит — псих какой-то!       Однако выражать недовольство Женя не стал. Он уже собирался развернуться, не дожидаясь ответа, и пойти выбрасывать этот несчастный окурок, как вдруг шут схватился за голову и принялся причитать:       — Матерь милосердная, в чём я так перед тобой провинился, что ты отправила меня в такой позорный Обливион?!       Дальше было что-то ещё, но Женя не слушал. Он снова встал как вкопанный и почему-то решил, что на эту тираду ему тоже стоит ответить.       — Мужик, да успокойся, ты всего лишь в Сургуте. Ты не переживай, тут не так всё плохо…       — В Сургуте?! — завопил шут ещё более удивлённо, чем раньше. Женя окончательно перестал понимать, что происходит, поэтому молча таращился на своего ненормального собеседника, не зная, что делать сейчас и как быть дальше.       Оставаться было страшно. Уходить — ещё страшнее. Женя так и стоял, уже не обращая внимание ни на мерзкую погоду, ни на промокший в кармане сигаретный фильтр. Его мозг перебирал все возможные варианты с какой-то неуловимой даже для самого Жени скоростью, но ни один из этих вариантов не был хотя бы приличным. На какой-то миг Жене показалось, что он просто спит и видит очень, очень странный и правдоподобный сон. В следующий же момент Женя решил, что ему самому нужно сто кубов галоперидола. Внутримышечно.       Так они и стояли: мокрые, ничего не понимающие и от этого крайне обалдевшие. Шут продолжал вопить что-то о каком-то братстве, о матери, о пустоте… Женя даже не пытался уловить его поток мыслей. Ему было достаточно своих собственных.       Чёрт знает, сколько ещё продолжалось бы это кино, как вдруг издалека (но так невероятно рядом!) послышался голос, который моментально вывел Женю из оцепенения.       — Опаньки… — раздалось с той стороны, откуда изначально и пришёл Женя.       — Вяч… — облегчённо выдохнул он и окончательно успокоился.