Eyes don't lie

Когда Томас частично вернул воспоминания, ему было страшно. В его голове не укладывалось то, что он узнал о самом себе. Кто он на самом деле, и есть ли еще более ужасные вещи, которые он просто пока что не выяснил? Если когда-то он был частью этого странного, ужасного эксперимента, который до сих пор не укладывается в голове Томаса, то на что еще он способен? Это вопрос, который не переставал мучать Томаса с момента, как он очнулся от сна длинною в вечность. Но это был не сон. Он не знает как, но чувствует, что все, что он видел, — правда. Его тошнило. От этого места, от всей ситуации, от самого себя. Когда он очнулся, Ньют появился почти моментально, словно мог чувствовать его с помощью какой-то невидимой связи между ними. И в этот момент Томасу стало еще хуже, потому что теперь он должен обо всем рассказать Ньюту. Никто из них не знает, какой монстр живет внутри Томаса на самом деле. Все это время они ошибались насчет него. Как он может теперь смотреть в эти прекрасные темные глаза и признаваться в самых ужасных преступлениях? Томас не думает, что справится, если Ньют отвернется от него сейчас или когда-либо вообще. Но ему нужно было рассказать, он знал это, потому что на кону стояла их свобода. Нет, выживание. Возможно, Томас сможет вынести ненависть в глазах Ньюта, если ценой этому будет его спасение. Он хотел сделать это сейчас, потому что резать нужно быстро — будет не так больно. Но Ньют настоял на том, чтобы сначала созвать собрание, и только потом вместе разобраться с тем, что им следует делать, потому что воспоминания Томаса — самое ценное, что у них сейчас есть, и Ньют это понимает лучше всех. Он всегда понимал. И тем не менее, где-то в глубине души Томас ожидал увидеть гнев или обвинение на лице Ньюта, когда он пришел к нему. Но все, что он видел, были смешанные друг с другом боль и волнение, которые искажали его ангельские черты, навсегда оставаясь маленькими морщинками то тут, то там. Но еще в его глазах отражалось облегчение, и это заставляло их сверкать естественным светом. Томас видел, что его глаза заметно краснее обычного, и от этого ему становилось дурно. Он никогда не заслуживал всех этих чувств, не заслуживал его сил, а теперь он только подтвердит это своим признанием. Поэтому он извиняется: хватает Ньюта за руку, когда он уже собирается уходить и почти не узнает свой голос, когда произносит хрипло «Мне жаль». Он ужасный человек, и Ньют заслуживает гораздо, гораздо лучшего, а значит Томасу придется стараться еще сильнее, чтобы все исправить. И, хотя он не ждет, что Ньют простит его, он все равно говорит о том, что никогда не хотел причинить ему боль. Независимо от того, какое будущее их ждет, это навсегда останется единственной правдой. Потому что ему плевать, что подумают остальные — они могут осуждать его, смотреть с презрением и желать смерти. Пускай. Все, что для него имеет значение, — это Ньют. Его голос, его взгляд, его прикосновения, его присутствие. Черт, как же он боится потерять все это. Но он поймет, он прекрасно поймет, если Ньют не простит его. Это будет правильно. Томас уже ненавидит себя больше, чем кто-либо еще. После сбивчивых извинений Томаса, которые не имели абсолютно никакого смысла сейчас, — просто воздух, — Ньют медленно возвращается на свое место на кровати рядом с Томасом, и, не отпуская руку Томаса, он смотрит на него с нежной грустью. — Я солгу, если скажу, что ты не пугаешь меня сейчас, Томми, но послушай внимательно. Ньют делает паузу, в течение которой Томас не осмеливается посмотреть на него, с замиранием сердца ожидая свой приговор. — Я знаю, что ты не плохой человек, и ничто не изменит это. Ничто не изменит то, как я тебя вижу. Томас так не думает. Он не испытывал столько витального страха даже тогда, в лабиринте, словно именно сейчас он может потерять вообще все. Может быть, так и есть, потому что все это перестанет иметь значение без Ньюта. Он понимает, что должен сделать это: сейчас он единственный, кто способен вытащить их из этого ужасного места. Но понимание этого не избавляет Томаса от мерзкой вины, которая растекается по его венам с каждой секундой, пока Ньют смотрит на него этим взглядом, наполненным понимания. Затем Ньют коротко смеется: — В конце концов, я уже доверял тебе, когда ни черта о тебе не знал. Томас не может не заметить иронию ситуации. — Может быть, в этом и суть — лучше уж ничего не знать обо мне. Ньют может не понимать это сейчас, но он вероятнее всего согласился бы с Томасом, если бы знал всю правду. По крайней мере, какой-то внутренний голос безустанно твердит ему об этом. Совесть, может быть. Томас слышит, как Ньют вздыхает, а затем просит его посмотреть в глаза. И, боже, Томасу пришлось приложить все усилия для этой простой задачи. Он так боялся увидеть там отражение собственного презрения или, по крайней мере, разочарование, вопреки его словам, но Ньют смотрел на него, как и раньше. Его взгляд был печален, но полон необъяснимой нежности, в которую Томас был влюблен с самого первого дня. Как бы он хотел, чтобы Ньют смотрел так на него, и только на него одного. Но эта мысль такая глупая, и Томас даже не понимает, откуда она взялась. Он хмурится, когда Ньют неожиданно улыбается и снова смеется, но на этот раз более искренне. — Что? — недоумевая, спрашивает Томас. — Ничего, просто... Ты должен это видеть. Твои глаза, Томми, понимаешь? Томас не понимает. Что не так с его глазами? Это даже заставляет Томаса на некоторое время забыть о своих переживаниях, и он удивляется тому, как легко Ньюту заставить его забыть обо всем на свете. Томас неуверенно качает головой, и Ньют продолжает: — Глаза не лгут, знаешь. Не важно, что ты скажешь, потому что твои глаза выдадут всю правду. Ньют замолкает, но у Томаса не хватает смелости сказать что-либо в ответ. Он просто ждет. — Томас, ты хороший человек, — твердо повторяет Ньют, и полное имя из его уст заставляет Томаса поморщиться. — Я знаю это, потому что я вижу искренность твоих побуждений. Ты никогда не врал, потому что твой страх такой же реальный, как и наш. И я не боюсь того, что ты скажешь сегодня на собрании. Оковы вокруг сердца Томаса немного ослабевают, и он рвано вдыхает воздух, не осознавая, что все это время задерживал дыхание. — Я знаю, что ты не причинишь мне боль, Томми. Никогда. Ньют смотрит прямо в его глаза, и что-то внутри Томаса щелкает. Это не просто слова, это признание. Признание в чем-то очень хрупком и пугающе искреннем для них обоих. Томас молчит, но смотрит так же открыто в ответ, и темные глаза Ньюта кажутся ему прекраснее, чем когда-либо. И, может быть, одно это заставляет Томаса сделать глупую вещь. Он наклоняется ближе, и соединяет их губы. Прикосновение мягкое и осторожное, но в нем все чувства Томаса, которым он сам до сих пор не осмелился дать название. Эгоистичная часть него надеется, что Ньют все поймет. Когда Томас отстраняется, ему кажется, что сердце в его груди готово выпрыгнуть в любую секунду. Ощущение губ Ньюта все еще слишком реальное поверх его собственных. Молчание между ними длится слишком долго, или, может быть, это остановилось само время, потому что, если честно, Томас больше не чувствует связь с реальностью. Первым тишину прерывает голос Ньюта: — Это твой способ сказать мне «спасибо»? — в его голосе слышится горькая насмешка — дешевая попытка скрыть уязвимость и панику. Томасу хочется провалиться сквозь землю. — Я... Нет. То есть, да. То есть... — бессвязно бормочет Томас, жалея о том, что вообще открыл рот. Слова как обычно подводят его в самых неподходящий момент. Но он не жалеет о том, что сделал. Потому что, возможно, это был его последний шанс. Он намерен быть честным с Ньютом до самого конца. — Я хотел сказать, я правда благодарен тебе, но... — Томас тяжело сглатывает, — это не мой обычный способ сказать «спасибо». Ньют недоверчиво смотрит на него, несколько раз моргая, прежде чем слишком тихо сказать: «Приятно знать, наверное». Томас понимает, что все скатывается в полную задницу. Он не успевает ничего сказать в ответ, когда Ньют резко встает и с потерянным видом объясняет, что ему нужно идти, «созывать собрание», но для Томаса это слабое оправдание — он понимает, что все испортил еще до того, как несчастное собрание началось. В последний момент он снова хватает Ньюта за руку, заставляя его остановиться. Ньют не оборачивается, и Томас чувствует, как его холодные пальцы мелко дрожат. И все же, Ньют не вырывается, и это дает Томасу небольшую надежду. — Спросишь, почему я это сделал? — осторожно говорит он, боясь порвать тонкую нить между ними. — Хочу ли я знать? — спрашивает Ньют, но этот вопрос не подразумевает ответ. Томас слышит в его голосе страх, и ему кажется, что он не должен был это знать. Что это вышло ненамеренно, словно какая-то часть Ньюта сдалась, и он показал больше, чем стоило. Ньют сказал, что Томас никогда не причинит ему боль, но есть вещи, которые Ньют все еще не готов ему доверить. Томас хотел бы, чтобы было иначе, но каким же эгоистом он будет, если попросит об этом сейчас? Они все еще держатся за руки, и ладонь Ньюта ощущается так правильно в его ладони. Томас осторожно проводит большим пальцем по тыльной стороне его ладони, и говорит с большей решительностью, чем когда-либо: — Я поцеловал тебя, потому что хотел поцеловать. С самого первого дня, если быть честным, — он чувствует, как ладонь Ньюта под его пальцами дергается. — И я хочу сделать это снова. Последнее признание слетело с его губ смелее, чем он ожидал. Но он говорил правду. Больше всего на свете он бы желал снова попробовать его губы на вкус и дышать им, словно Ньют — единственное, что ему нужно, чтобы выжить. Ньют молчит, и Томас ослабляет хватку на его руке, позволяя ему уйти. Он больше не чувствует прежний страх. На самом деле, после этого признания, ему стало легче. Даже если сегодня между ними все закончится, Томас будет в порядке, пока Ньют знает о его чувствах. Может быть, он торопится, но у него нет другого выбора — сейчас или никогда. И он готов к тому, что Ньют просто уйдет, но вместо этого он чувствует, как его рука сжимает его собственную, и Ньют впервые за этот диалог поворачивается к нему, чтобы встретиться глазами. «Хорошо», — все, что он говорит, прежде чем Томас чувствует, как его рука пустеет, и Ньют выходит на улицу. Томас тяжело падает на кровать, но на душе ему удивительно легко. В последний момент Ньют мягко улыбнулся, и эта улыбка достигла его глаз. Мысль об этом заставляет сердце Томаса потеплеть, потому что он знает — глаза не лгут.