По записям души

Тяжёлые капли холодного дождя падали на избитый, измазанный кровью асфальт. Казалось, даже крупицы воды с неба уже пропитались запахом гнили, вторя вечно веющей смертью сырой земле. Линч довёл последние несколько букв огрызком не то угля, не то мела, а на деле карандашом, и поспешно завернул тонкие пожелтевшие страницы потрëпанной тканевой обложкой, плотно повязав куском той же ткани и упрятав сокровище под полы истерзанного плаща. – Линч! Давай наверх, чую тварей! - раздался голос Джона с высоты второго этажа полуразрушенного здания, около которого крылся Егор. Журналист быстро залез к товарищу, перебираясь по кривым бетонным обломкам, а затем присел рядом, глядя в ту же сторону. – Полезная зараза оказалась всё-таки, этот вампиризм, - Джон вгляделся в силуэты мутантов, понемногу видные в дымке тумана. Даже после получения лекарства у него сохранились некоторые вампирские особенности, которые ранее по большей части попросту усложняли жизнь. Однако с приходом апокалипсиса выяснилось, что чутьё на кровь позволяло писателю ощущать присутствие заражённых заблаговременно до их появления в поле зрения. – Угу, - мрачный незаинтересованный хмык был единственным ответом со стороны парня. – Линч, ну ë моё, что ты вечно там пишешь? - шатен закатил глаза, устало, но полушутливо. – Делаю записи по поводу заражения, я отвечал сто раз, - хмурое бормотание сопровождалось шуршанием карандаша о бумагу. В руках журналиста была та же, что и на улице, записная книжка. Небольшого формата и в тканевой обложке, она была найдена парнями на одной из небольших вылазок в наиболее кишащем тварями районе. Блокнот повидал многое — часть страниц была вырвана, оставалось всего около двадцати, а сама бумага смоклась и искривилась. Тем не менее, Линч настоял на том, чтобы забрать трофей, а затем стал активно пользоваться им при любом случае. Джон нечасто заглядывал внутрь, но когда такое выходило, вечно цокал и с искренним восхищением отмечал мелкий врачебный почерк. Кривые символы с чьего-либо взгляда навряд-ли выглядели, как буквы или слова, из-за чего писатель частенько подтрунивал друга. Если все эти записи делаются Егором для потомков, то почему бы не постараться хоть что-то до них донести? – Хм.. А дай-ка сюда, - Джон взял с чужих рук книжку, в начале безуспешно попытавшись разглядеть последние слова. Получилось "кефир, задрот и ягода", после чего попытки прекратились. Писательская рука удивительно незаметно и быстро обрела в себе огрызок графита и стала спешно выводить на бедной бумаге буквы. – Коралловым светом заката Пусть солнце сияет в лицо. Нам большего и не надо — Покой, тишина и винцо, - с выражением истинного артиста вычел Джон, закончив небольшое письмо, а затем вручил блокнот обратно условному владельцу. На странице кривым и несуразным, крупным, но понятным почерком красовался тот же стих с пририсованным рядом глупым смайликом. И почему-то улыбка на егоровом лице потянулась следом. – Так ты ещё и поэт? - Линч поднял взгляд на приятеля, всматриваясь в глаза под линзами пыльных очков. – Я вообще на всë горазд, знаешь ли! "Особенно, если это влечёт этот живой огонь в твоих глазах, дурашка" Но мысли не озвучивают. *** Так на страницах побитой жизнью записной книжки стали появляться мелкие четверостишия с оттенком столь редкого в апокалиптической обстановке юмора. Мелькала ностальгия по давним вечерам с острыми крылышками, и как-то странно упоминалось биение чужого сердца. Линч даже почти надумал поговорить. Но почему-то не решил, что время. В уголках страниц являлась и проза — короткая глупая история маленького клопа, что обрёл бессмертие и возродил свой народ. И несколько кратких актов рассказа о листике, что нашёл дорогу домой. В череде долгих поисков и вечных скитаний по опасным районам эти строки порой заставляли вновь подняться с бетона и повторить судьбу облаков из стиха — улететь к счастью ввысь. Егор тихими ночами дежурства у последнего источника тепла втайне от никого перечитывал истории глупых насекомых, мысленно тая наивную надежду повторить их судьбу. Джон в это время тихо ворочался на холоде.

***

А затем оказалось, что реальное счастье слишком хрупко, чтобы выдержать такие истории. И автор их был ничуть не крепче. Линч стоял над бетонной плиткой, вертикально вкопанной в землю недалеко от последнего их пристанища. С лица более не слетало слёз, они словно закончились, выжали всë из потускневших зелёных глаз. На этой могиле невозможно было возложить цветы, все они умерли раньше, чем тот, кто мысленно здесь похоронен. Некому будет почтить память лучика света в жизни одного отчаянного журналиста. Десять лет дружбы закончились настолько резко, что судьба, должно быть, злорадно смеётся, сидя неподалёку. Простая вылазка, после которой Джон обещал написать новые строки на полях. Даже погода благоволила случаю — тучи не столь плотно покрыли небо, улучшая видимость. Один слишком медленный шаг. Один небольшой смешок. Абсолютно маленькая, но страшная случайность. И чужое тело с криком исчезло в лапах одной из мутированных тварей. Линч бежал, вытратил все силы, но обнаружил лишь стаю мутантов и несколько лоскутков родного свитера. Он пал на колени, согнувшись в молчании. На крик не хватило сил и осознания. Несколько часов словно исчезли из памяти всего мира — удивительно было, как ни одно существо не посмело нарушить глубокое горе. Он рыдал, как ребёнок, впервые за долгое время. Все воинственно сдерживаемые слёзы разом воплотились в водопад над могилой. Теперь он вновь стоял здесь. Бледнее, чем раньше, сам, но с темнеющими подглазными мешками. К спине — потрëпанный рюкзак, в руке почти святая записная книжка. – И, кажется, теперь всë в мире так, Теперь всë никогда не будет слишком, - практически мысленный шёпот цитатой одного из стихов, значение которого Линч лелеял ночами. Он выучил их все. Бородино забыл, но их запомнил. – Прости меня, приятель, - даже ветру не дано подслушать эту изнемождëнную исповедь. Егор здесь не с той же целью, что и всегда — почтить и осведомить товарища о делах на этом свете. Сегодня он пришёл с удивительно болезненным открытием, решивши сказать, наверное, уже всë. – Я должен признаться, знаешь, - вещи безвольно свалены наземь, сам он сидит, уперев спину на плиту, не имея сил смотреть на могилу весь монолог, - Когда ты ушёл, я продолжил блокнот. Стал перечитывать твои каракули, писать рядом наблюдения.. Я даже пытался писать стихи, знаешь? Не вышло, я снова убедился, насколько ты был незаменим для меня.. Несколько минут нерешительных вздохов отделили части истории, словно давая Джону время ответить. Чёрт знает, быть может, он действительно отвечал. – Я рисовал тварей, делал заметки. Запоминал их в деталях — все лишние конечности, щупальца, язвы... Потом рисовал. А один раз подумал нарисовать тебя. Отдельно от них, выше и светлее, чтобы ты.. Как солнце. Грел хотя бы страницу. Прошло почти три недели с той мысли, представляешь? Я каждый день понемногу рисовал. Форму лица, нос, глаза, уши, очки... И вчера я признался. Себе. Теперь тебе признаюсь. Голос дрогнул, а затем, после добротного удара кулаком о твёрдый асфальт, сорвался и стал звучать хрипло и неровно. – Я протëр тот угол до дыр, приятель. На глаза ушло пять дней, на очки четыре, на волосы шесть. Я метался. А какой формы были очки? Они ведь были прямые сверху? Просто круглые?.. Я не знал. Я думал, это мелочь. Всегда ведь всматривался в глаза, вот очки и не помню! Но глаз я не вспоминил тоже! Ни рта, ни носа, ни ушей — ни черта я не сохранил! Понимаешь, Джон?! Я забыл. Забыл твоё лицо. Забыл твои руки. Шерсть свитера. Забыл то тепло, когда мы жались ночами в одном уголке. Я, кажется, сейчас даже не помню твой голос! Я, блять, боюсь! Джон! Я не хочу, чтобы ты исчез! Ты... Единственный. Единственный смысл моего выживания здесь. Не Лили, вероятно, погибшая ещё в начале, там, на площади. Не Лукас, уже несколько месяцев неведомо где страдающий. Им я в одиночку не помогу. Только ради тебя я встаю по утрам. Только ради тебя я всë ещё не навожу на себя оружие. Ты делал это отвратительное существование... Важным. Мне это нравилось. Это успокаивало. Я это любил. Я любил... Тебя. Люблю. Буду любить до последнего, мать твою, вздоха. И я забыл, понимаешь?! Возглас, вероятно, согнал бы птиц с ближайших веток. Но на ближайших ветках висели лишь ошмëтки плоти. Смолкнувший журналист покинул могилу довольно быстро. Не было больше сил сидеть и осознавать истину происходящего. Полностью исписанная тонкая книжонка осталась лежать на земле рядом с плитой, плотно завязанная куском ткани. А на в самом её завершении, на внутренней стороне обложки, рисован был портрет — целиком и полностью зачёркнутый во всех деталях. И было в этих линиях нечто, напоминающее то вечно недовольное лицо в глупых очках. Линч тяжело ступал по знакомой, но по ощущениям такой чужой земле, не оборачиваясь, не поднимая глаз. На лице застыла смесь пустоты, отчаяния и отдалённого понимания истины. Оказалось, это страшнее апокалипсиса — забыть лицо любимого человека.