Блокнот

      У доски объявлений возле раздевалок Руди уже ждал — навис над ней своими ста восьмьюдесятью сантиметрами, растрёпанная светлая чёлка в разные стороны, баскетбольный мяч под мышкой как всегда некстати. — Надин, — он согнулся пополам, чтобы показать ей что-то на своём телефоне. — Смотри, я тут нашёл старую статью про городской архив, это же твоя тема, да? Они склонились над экраном, головы почти соприкоснулись. Пенелопа увидела их с другого конца коридора. Остановилась на секунду — только на секунду — и продолжила идти своим темпом, не сбавляя, не ускоряя. Лицо безупречное. Взгляд прямо. Руди. Этот длинный блондин с мячом, который всегда торчит рядом с ней. Она знала, кто он — капитан баскетбольной команды, безобидный, шумный. Не угроза. Совершенно не угроза. Надин смеялась над чем-то на его экране — запрокинула голову, прикрыла рот ладонью, как делают люди, которых смех застал врасплох. Какая разница, с кем она смеётся. Пенелопа прошла мимо, не повернув головы. Никакой.

***

Марк Коэн пригласил её на кофе в пятницу после уроков. Кофейня на Мейн-стрит, деревянные столики, запах корицы. Марк был именно таким, каким выглядел — умным, внимательным, с хорошей осанкой и привычкой смотреть в глаза когда слушает. Он рассказывал про свою прошлую школу, про теннис, про Лондон. Пенелопа слушала. По-настоящему слушала — это было что-то новое. Обычно она просто качественно изображала внимание, но Марк говорил интересно, без самолюбования, и она поймала себя на том, что задаёт уточняющий вопрос и ждёт ответ. Они просидели два часа. Вышли в сырой вечер, и Марк проводил её до угла, придержал дверь кафе, не пытался взять за руку без разрешения. Спросил про следующий раз. Пенелопа сказала — можно. Ехала домой и думала, что это было неплохо. Приятно. Правильно. И почти убедила себя в этом.

***

Ноябрь они встречали уже парой. Марк ждал её у входа каждое утро, нёс её сумку до раздевалки. Свита одобрила немедленно — красивый, из хорошей семьи, теннис это не баскетбол, куда изысканнее. Оливия сообщила, что это "идеально". Пенелопа ходила с ним под руку и улыбалась нужным людям в нужное время. В среду на перемене к Марку подошла Сандра Ли — высокая, из одиннадцатого, с манерой говорить, положив руку собеседнику на плечо. Она смеялась над чем-то, наклонялась к нему слишком близко, и её пальцы задержались на его рукаве на несколько секунд дольше, чем требовала вежливость. Марк мягко, но чётко сдвинулся в сторону. Кивнул на Пенелопу. Сандра убрала руку. Поппи наблюдала за этим со своего места и думала о том, что нужно ответить Оливии на вопрос про выходные. Не о Марке. Не о Сандре. О том, что видела утром в школьном коридоре — как Надин что-то горячо объясняла Элис, тыча карандашом в свой блокнот, а Элис слушала с видом человека, который уже всё решил и просто ждёт, пока собеседник тоже придёт к этому выводу. Почему она это помнит? Зачем она вообще смотрела? — Поппи? — Марк тронул её за руку. — Да, — она улыбнулась. — Слушаю.

***

Ночью, когда незачем было изображать что-либо, Пенелопа лежала в темноте и чувствовала тихую, методичную злость. Не на Сандру. Не на Марка. На Надин. На то, что та умудрялась занимать всё доступное пространство в голове Пенелопы, не делая для этого ровным счётом ничего. Просто существовала — со своим блокнотом, своим прямым взглядом, своим отвратительным спокойствием — и этого хватало, чтобы Поппи теряла нить разговора с человеком, который стоял прямо перед ней. Ненавижу её, — подумала Пенелопа чётко и почти с облегчением от того, что наконец нашла слово. Ненавижу, что она у меня в голове. Ненавижу, что я это замечаю. Ненавижу, что не могу перестать. Она перевернулась на другой бок и закрыла глаза.

***

Во вторник после литературы всё началось с Руди. Он влетел в класс на последних секундах звонка — красный, запыхавшийся, мяч почему-то всё равно с ним — и схватил Надин за рукав прямо посреди того, как та укладывала тетради. — Срочно. Идём. — Руди, у меня— — Срочно, Надин. Говард сидит у директора. Надин замерла. — Говард? Мистер Говард из Уорлок? — Он самый. Я видел, как он зашёл. Они уже минут двадцать там. — Руди нетерпеливо дёрнул её за рукав. — Окно кабинета выходит во двор, там можно— Надин уже шла к выходу. Рюкзак остался на парте. Блокнот рядом с ним — раскрытый, придавленный пеналом. Она даже не обернулась. Класс опустел. Пенелопа вошла через тридцать секунд после того, как их шаги стихли в коридоре. Она шла за своим учебником, который оставила на задней парте утром — просто за учебником, никакой другой причины. Увидела рюкзак. Раскрытый блокнот. Пенал сверху. Подошла. Посмотрела на блокнот. Взяла его. Убрала в сумку. Подхватила учебник и вышла — спокойно, не торопясь, привычным шагом человека, у которого всё идёт по плану.

***

Во дворе они нашли нужное окно — узкое, приоткрытое, на высоте чуть выше головы. Надин залезла на бортик клумбы, Руди придерживал её за локоть. Голоса из кабинета были отчётливые. Мистер Говард говорил ровно — молодой голос, уверенный, без спешки. Именно так, наверное, говорят люди, которые привыкли, что их слушают. Директор отвечал реже, короче, и в его интонациях Надин слышала что-то похожее на осторожность. Она писала прямо на ладони — цифры, имена, ключевые слова. Блокнота под рукой не оказалось, но она не останавливалась. Через двадцать минут Руди шёпотом сообщил, что у него тренировка через десять минут и он умрёт, если опоздает. Надин махнула рукой — иди. Осталась ещё на пять, потом соскочила с бортика и быстро пошла обратно. В классе забрала рюкзак, не глядя, и направилась в редакцию. Села за стол. Открыла рюкзак. Пауза. Вытащила всё содержимое на стол — методично, предмет за предметом. Учебники. Папка. Пенал. Наушники. Ключи. Блокнота не было.

***

Она вернулась в класс почти бегом. Пусто. Парты ровные, свет тусклый, последние ноябрьские сумерки ползли в окно. Надин быстро прошла к своей парте, наклонилась, проверила под сиденьем, рядом — ничего. Выпрямилась. И увидела Пенелопу. Та стояла у дальней стены — спиной к ней, боком к окну, одна нога скрещена перед другой, плечо небрежно опирается о стену. Фиолетовый костюм, который так ей идёт, тёмные локоны через плечо. В руках — блокнот. Свет из окна падал на неё наискосок, резкий и золотистый — закатный, почти театральный — и очерчивал силуэт с такой неуместной точностью, что Надин на секунду просто стояла и смотрела, прежде чем успела подумать хоть что-нибудь. Потом подумала. Пенелопа перелистнула страницу. Остановилась. Чуть наклонила голову — рассматривала что-то внимательно. Надин знала что. Между последними страницами заметок лежали снимки — те, что Элис отдала ей несколько недель назад. Фотографии Пенелопы. Та, у окна. Та, у костра. Та, где она смотрит в сторону, и в профиле есть что-то незащищённое. — Потеряла что-то, Росс? Голос — ленивый, насмешливый. Поппи даже не повернулась сразу, перелистнула ещё страницу, будто разговор её не особенно занимал. Надин пошла к ней — быстро, без предисловий — и протянула руку. — Отдай. — Что именно? — Поппи наконец подняла взгляд, и на губах была улыбка, которую Надин уже знала. Та самая — предвкушающая, острая. — Уточни. — Блокнот. Ты знаешь. — Блокнот? — она приподняла его, демонстративно разглядывая. — Этот? Лежал на парте. Кто-то забыл. — Верни. Надин потянулась — Поппи подняла руку вверх, лёгким, почти небрежным движением, и улыбнулась шире. В её глазах зажглось то самое — живое, острое, что появлялось только в моменты, когда она видела реакцию на свои действия. — Зачем ты украла его? — Надин не повышала голос. Смотрела прямо. — Я не крала, — Поппи чуть склонила голову, — я нашла. Это разные вещи. — Она снова перелистнула страницу — медленно, с выражением человека, у которого есть время. — Тебе стоит лучше следить за вещами, которые имеют для тебя ценность, Росс. Это элементарно. Надин шагнула к ней. Прижала Поппи к стене — не грубо, но без колебаний — и потянулась к блокноту. Взгляд был прикован к нему, рука поднялась к руке Пенелопы. Поппи не успела среагировать. Не потому что было быстро. А потому что внезапная близость выбила что-то изнутри — как будто земля на секунду сдвинулась под ногами. Надин была рядом — близко, слишком близко, тепло чужого дыхания, запах того самого нелепого тропического шампуня — и Пенелопа обнаружила, что стоит и смотрит на неё. Просто смотрит. Без единого заготовленного слова. Надин забрала блокнот. Отступила на шаг. Прижала его к груди обеими руками — крепко, как прижимают что-то важное, когда важность осознаётся только в момент потери. Пенелопа не шевелилась секунду. Потом — стряхнула с себя это, как стряхивают воду. Распрямила плечи. Подняла подбородок. Прошла мимо Надин к выходу — каблуки чёткие, спина прямая, всё на своих местах, всё под контролем. У двери остановилась. Шагнула обратно — медленно, почти лениво — и наклонилась к уху Надин. Не касаясь. Почти. — Больше не теряй, — произнесла тихо. — Жаль будет. Мне понравились фото. Выпрямилась. Надин не повернулась. Стояла прямо, смотрела в стену напротив и крепче прижимала блокнот к себе. Но кончики ушей — Поппи видела их в профиль — залились ровным розовым. Пенелопа улыбнулась. Повернулась и вышла из класса — не торопясь, в полной тишине, унося с собой эту маленькую победу и что-то ещё, безымянное и неудобное, от которого не помогали ни правильная осанка, ни каблуки, ни вся её отточенная годами непроницаемость.