Bad idea

      Тема отношений и их разрыва всегда была одной из самых сложных. После расставания человек редко понимает сразу, насколько глубоко был погружен в эмоциональное давление. Первые дни в одиночестве вообще проходят странно, складывается ощущение, будто тебя погрузили на дно водоёма или ударили чем-то тяжёлым по голове.       Даже спустя время Оскар просыпается с сильным чувством напряжения во всём теле. Чувство тревоги стало самым главным в его жизни, да и появилась привычка угадывать чужое настроение, чётко подбирать слова и тон, чтобы никакая фраза не задела чьи-то чувства. И только спустя несколько секунд, после отключения будильника, приходит понимание — в квартире никого нет. Никто не хлопает шкафчиками на кухне, ворча себе под нос. Никто не ходит демонстративно громко, показывая обиду. Никто не вздыхает так, чтобы он обязательно услышал и почувствовал себя виноватым, даже если не понимает, что сделал не так.       Но легче от осознания не становится, только расслабляются плечи. Оскар словно погряз в этих ощущениях. Потому что пассивный абьюз не заканчивается в день расставания. Он остаётся внутри человека, прожившего это, надолго. Это отражается в привычках. В страхе говорить о своих чувствах. В постоянной необходимости оправдываться даже перед самим собой.       Самое страшное в таких отношениях — в них почти невозможно распознать эмоциональное насилие, пока ты находишься внутри, потому что привыкнуть можно абсолютно ко всему. Нет чёткой точки, где всё начинает идти не так. Сама проблема входит в жизнь плавно, медленно, подготавливает, лишает внимания и в конечном итоге, когда человек теряет бдительность, начинает медленно разрастаться. Сначала тебе просто чаще делают замечания про внешний вид или поведение. Потом начинают высмеивать то, что тебе важно, но подают это как шутку. Потом любое твоё недовольство называют драмой или чрезмерной чувствительностью. И однажды ты вдруг замечаешь, что прежде чем что-то сказать, мысленно проверяешь, не вызовет ли это раздражение у другого человека и не последует ли за этим обида, с полным игнорированием попыток извиниться.       Всю проблему Оскар понял только после расставания. Уже будучи в пустой квартире, где не осталось ни её косметики в ванной, ни кружки на кухонном столе, вообще никакого намёка на её присутствие в квартире. Пустое пространство ощущалось дискомфортно, придётся заново обживать пространство и налаживать быт. И вот, лёжа в постели глубокой ночью, в голове всплывают моменты, когда приходилось извиняться практически за всё: за усталость после работы, плохое настроение, за время, проведённое с друзьями, за любой неправильный ответ, который испортил ей настроение. И каждый раз это казалось нормальным, ведь Пиастри был действительно «виноват» за то, что всё идёт не так. И именно ему нужно найти подход и компромисс в их отношениях.       Любая попытка Оскара рассказать о том, что его задевает, каким-то образом превращалась в разговор о том, как сильно он ранит её своими претензиями. Она никогда не повышала голос и не устраивала драматичных сцен. Каждый раз её голос звучал спокойно, даже обиженно, с ноткой саркастической усмешки, от которой только росло чувство вины. — Я уже поняла, что рядом с тобой невозможно быть хорошей. Может, проблема не во мне, а в том, как ты всё воспринимаешь? — говорила девушка после каждой ссоры.              И тогда у Оскара не оставалось слов, спустя двадцать минут разговора уже не понимая, с чего конфликт начался. Оставалось только чувство вины и необходимость успокоить её, хотя ещё недавно поддержки хотел он сам. И со временем теряется доверие к собственным эмоциям, жизнь превращается в вечный период ожидания лучшего. И хуже всего холода и бесконечных упрёков было то, что временами девушка действительно была нежной и любящей, показывала своё желание быть рядом. Именно это держит людей в таких отношениях дольше всего.       После тяжёлых разговоров и длительного игнора она могла внезапно стать ласковой, прижаться к нему ночью, спокойно разговаривать за завтраком, улыбаться так тепло, с влюблённым взглядом, будто ничего не произошло. И Оскар цеплялся за эти моменты как за доказательство того, что всё можно исправить и всё действительно произошло по его ошибке.       Поэтому после расставания его не разорвало на части сразу, наступила стадия эмоционального онемения. Раньше вся его жизнь была выстроена вокруг чужого эмоционального состояния. Теперь приходилось учиться слушать собственные мысли. И только всё наладилось в жизни, как девушка появилась снова, простым уведомлением посреди ночи: «я завтра приеду за вещами. Как твои дела?» Оскар был слишком слаб, чтобы резко пропасть из её жизни. Девушка же была только рада этому и начала писать каждый день. «Сегодня увидела парня в похожей куртке и вспомнила тебя». «Сегодня была в кафе, где мы познакомились. Помнишь те печеньки? Они до сих пор там продаются». «Мне тяжело вот так просто вычеркнуть человека, ты же всё-таки дорог мне».       Она не делала попыток для стабильного общения, но и не прекращала его совсем. И самое страшное не в том, что она постоянно просматривала аккаунты и не уходила полностью, а то, что часть Оскара всё ещё жаждала её внимания. Не потому, что было хорошо рядом с ней. Просто эмоциональное состояние Пиастри стало зависеть от её присутствия, привязанность затягивала узел на шее только сильнее.       Только спустя три месяца удалось отпустить хотя бы часть происходивших событий. Жизнь постепенно начала приходить в норму. Возобновилось стабильное общение с друзьями, появилось желание выходить на улицу и пробовать что-то новое. Квартира тоже становилась более комфортной, пустые полки заполнились новыми вещами: фигурками из любимых фандомов, книгами и свечами. И вроде всё налаживается, только в голове мысли всё ещё запутывались. Особенно рядом с Джорджем.       Рассел именно тот человек, что был рядом с самого начала. Именно он становился частым свидетелем их ссор, и как отношения близятся к разрыву. Состоя в отношениях, Пиастри перестал подпускать к себе кого-либо, дружба отошла на второй план. Джордж замечал это практически сразу, любые изменения в поведении и привычках друга: как Оскар стал реже смеяться, как постоянно выглядел уставшим, как начал избегать встреч и разговоров. Расселу же не хватало смелости спросить.       А после расставания Пиастри, именно Джордж приезжал к нему поздно вечером с едой, когда Оскар несколько дней подряд нормально не ел. Рассел всегда старался найти время, чтобы вытащить друга погулять вечером. Даже если Пиастри предпочитал погрязнуть в своих мыслях, Джордж всё равно заставлял выйти на улицу, чтобы проветриться. Для отвлечения говорил о чём угодно: о работе, о случайных людях на улице, о глупых видео, которые видел утром.       Пиастри не нужна глубокая эмоциональная поддержка и разговоры о том, насколько неправильно поступила бывшая, разорвав отношения слишком резко. Оскар просто нуждался в отвлечении и присутствии кого-то рядом. И Джордж давал ему это.       И была в этом только одна проблема под названием «чувства к лучшему другу», которую Рассел никак не мог доверить австралийцу. Любовь британца никогда не была громкой и эмоционально яркой. Его здравый смысл успешно ограничивал некоторые моменты, но эта любовь проявлялась в мелочах, которые Джордж не мог контролировать самостоятельно, а Оскар не пресекал их. Эти мелочи были простыми: он всегда внимательно слушал Оскара, даже когда тот говорил какую-то бессмысленную ерунду от усталости. Эта любовь расцветала даже в том, как Джордж автоматически запоминал, какой кофе нравится Оскару и какую еду он обычно забывает купить домой. В том, как смотрел на него чуть дольше положенного, когда Пиастри наконец начинал улыбаться искренне. Джорджу хотелось заботиться об Оскаре, и это чувство было болезненно сильным. Оскара не хотелось менять или спасти от каких-то немыслимых бед. Расселу просто хотелось быть рядом.       Он видел, насколько друг тяжело переносил расставание, хотя сам австралиец отчаянно пытался делать вид, что держится нормально. Но вид моментов, когда Оскар вздрагивает от уведомлений, или замыкается в себе посреди разговора, постоянно извиняется даже за самые обычные вещи: «Извини, наверное, я слишком много ною», — всё это заставляло что-то сжиматься в груди у Джорджа, это было тягучее и неприятное чувство. Потому что не хотелось видеть разочарование в чужих глазах.       Но как бы ни хотелось крепче обнять Оскара, сказать всё, что думает, чаще всего британец продолжал молчать. Как минимум из-за осознания факта, что Оскар сейчас воспринимает любые сильные чувства как потенциальную угрозу. Каждый раз, когда Джордж был слишком обходительным, Пиастри старался замять это и напрягался так сильно, что становилось стыдно даже британцу. Когда Рассел покупал ему кофе без просьбы или встречал после работы, чтобы подвезти, Оскар весь вечер чувствовал странную тревогу, нежелание оставаться в долгу.       Слишком долго любая забота в его жизни оказывалась чем-то временным, за чем позже обязательно следовал упрёк. Поэтому теперь даже рядом с Джорджем, который ни разу не сделал ему больно, Оскар не мог полностью расслабиться и позволить заботиться о нём. Пиастри откровенно пугало и то, насколько Рассел внимателен к нему. В момент, когда вечером они сидели дома, Джордж спокойно рассказывал что-то о работе, и вдруг поправил сползший плед с плеч Пиастри, его руки задержались на плечах так естественно и приятно, словно это было самым обычным действием для них. Рассел быстро вернулся к разговору, а у Оскара внутри вместо тепла от заботы поднялась паника, и он больше не слушал Джорджа внимательно. Австралиец возненавидел себя за желание отдалиться практически сразу. А Рассел это замечал. Замечал, когда Оскар отказывается от встреч или предложения помощи, когда он оказывался слишком близко в эмоциональном плане.       Но вместо обиды Джордж чувствовал только желание приблизиться ещё сильнее. Эти чувства были странно глубокими и зацикленными на одном человеке, что временами становилось больно. Он был готов ждать столько, сколько потребуется, не планировал оглашать свои чувства до тех пор, пока «другу» не станет лучше. Для Джорджа самым важным было видеть, как тот возвращается к привычной жизни и улыбается так ярко, что сердце перестаёт биться от этого зрелища.       Только иногда, в тихие вечера, когда Оскар сонно клевал носом во время просмотра фильма, Джордж не сдерживал желания слегка приобнять его за плечи и уткнуться носом в каштановые волосы, но приходилось как можно быстрее прекратить это и вернуться домой, даже не предлагая остаться на ночь.       Но сначала Оскар отказывается замечать изменения в их взаимоотношениях с Расселом. С Джорджем слишком спокойно, настолько, что со временем уходит тревожность от нахождения кого-то заботливого рядом. После месяцев эмоционального выгорания Пиастри цепляется за ощущение тепла и заботы, словно за спасательный круг. Любое проявление внимания становится причиной, чтобы Оскар не искал возможности отдалиться, и это слишком противоречит его страху сближаться. Но Джордж становится частью его жизни так естественно, что австралиец так и не понял, в какой момент начал искать его взглядом в толпе, проверять телефон в ожидании сообщений именно от него, бессознательно подстраивать свой день так, чтобы вечер они провели вместе, откровенно скучать, когда не удаётся встретиться. И Оскар всё списывает на нехватку внимания и дружескую привязанность.       Но несмотря на свои убеждения, всё чаще начинает ловить себя на том, что не слушает Джорджа во время разговора, а рассматривает, как падает свет на чужое лицо, мягкую усталость в чужих глазах и жестикулирование. Начинает замечать то, чего не замечал раньше. И почему-то сердце стучит необъяснимо быстро, появляется странное чувство, какое он никогда не испытывал к парням. И вместе с этим чувством приходят мысли, к которым он оказывается совершенно не готов.       Всю жизнь Оскар считал себя человеком, который точно определился с ориентацией, и не может идти и речи о том, чтобы ему нравился кто-то помимо девушек. И теперь, когда подобные чувства появляются к человеку того же пола, что и у него, сознание отказывается воспринимать это как правду, цепляется за факт наличия отношений только с женским полом почти отчаянно, как за последнее доказательство стабильности. Мысль о том, что чувства к Джорджу тоже вдруг окажутся настоящими, разъедает изнутри. Пиастри просто не знает, как воспринимать себя и собственную жизнь, если внезапно осознаёт это.       И Оскар пытается игнорировать даже наличие этой мысли неделями. Намеренно избегает слишком долгих зрительных контактов. Старается реже касаться Джорджа даже случайно. Иногда старается намеренно отвечать холоднее и избегать встреч по вечерам, просто из-за страха желания быть рядом с этим человеком. Но чем больше он сопротивляется, тем очевиднее становятся вещи, которые невозможно объяснить обычной дружеской привязанностью.       Это осознание ломает только сильнее, появляется откровенная неприязнь к себе и этим чувствам. Несмотря на начало чего-то нового, никуда не исчезает привязанность к прошлому. Его бывшая всё ещё остаётся внутри него, не как любовь в чистом виде, скорее эмоциональная зависимость, привычка долгих лет, в течение которых он строил вокруг неё весь свой мир. И даже если Оскар вычеркнул её из своей жизни, мысли о ней продолжают появляться перед сном, и как назло, после этого она снится. И в этих снах отражаются самые приятные моменты, которые они прожили вместе. И после таких эпизодов чувство привязанности к Джорджу начинает ощущаться как предательство собственных убеждений. Он не готов принять любовь к человеку своего пола, особенно по отношению к Расселу. Ведь именно рядом с ним Оскар впервые за долгое время чувствует себя в безопасности. Пиастри настолько привык к любви с эмоциональными качелями, что спокойная влюблённость Джорджа воспринимается чем-то почти невозможным. Попытки понять, почему рядом с Расселом ему хочется одновременно прижаться ближе и немедленно сбежать, ни к чему не приводят.       Потому что если он признаёт наличие чувств к Расселу, то это будет означать, что он никогда не был тем человеком, образ которого пытался себе навязать. Вместо этого Оскар предпочитает считать влюблённость в Джорджа временным помешательством, ровно до тех пор, пока не встретит привлекательную девушку. Но рядом с Расселом держит то, с какой нежностью британец относится к Оскару, как с любовью смотрит на него. И хочется плакать от переполняющей нежности и одновременного желания исчезнуть, лишь бы не сталкиваться с тем, насколько сильно ему теперь нужен этот человек.       Расселу же всё труднее скрывать собственную влюблённость, которая живёт в нём уже долгое время. Он может говорить всё, что угодно, но глаза выдают все его мысли. Оскар предпочитает игнорировать внимательность голубых глаз, и то, как они блестят рядом с ним. Как взгляд становится мягче, когда Оскар смеётся, устало трёт лицо ладонями. Особенно глупо Пиастри ощущает себя в те моменты, когда во время разговора замечает, что Джордж слушает внимательно, не отводя глаз, полных тепла. И от чужой любви становится неприятно, ощущение мерзости к себе растёт, ведь чувства к Расселу «неправильные», а между ними теперь слишком много того, что невозможно назвать просто дружбой.       Они проводят вместе почти всё свободное время. Джордж по привычке встречает его после работы, и это становится настолько естественной частью жизни, что Оскар уже заранее ищет глазами знакомую фигуру возле здания, всё доходит до того, что Пиастри различает машину Джорджа по звуку двигателя. Рассел всегда улыбается так ярко и смотрит любяще, что внутри у Оскара всё болезненно сжимается.       Становится странно то, насколько много Рассел проводит в квартире Пиастри. Они могут часами молча сидеть рядом, и эта тишина не давит. Наоборот, становится уютной. Но при разговоре Джордж иногда невзначай касается его плеча, поправляет воротник куртки или проводит рукой по волосам Оскара. И с каждым таким прикосновением внутри Пиастри растёт одновременно что-то тёплое и панически тревожное. Оскар точно знает, что британец любит его не как друга, пусть и не хочет показывать этого, любит по-настоящему сильно. И если бы Оскар не начинал понимать, что отвечает ему тем же, внутри бы не росла паника.       Всё дело в том, что австралиец слишком хорошо помнит, как выглядит любовь, которая превращается в зависимость. Помнит, как постепенно растворялся в другом человеке, и не хочется испытывать это чувство снова.       Но Джордж всё равно остаётся рядом, несмотря на то, как Оскар держит его рядом и одновременно далеко. Рассел неосознанно приближается к другу, говорит о некоторых эмоциях более открыто, словно прощупывает почву, и Оскар это замечает, пугается ещё сильнее. И эта реакция вызывает у британца стыд за собственные чувства. Время шло, неопределённость отношений напрягала только сильнее. Джордж точно знал, что с этим человеком у них ничего не выйдет, но то, как Оскар даёт надежду на взаимность, не позволяет убедиться в невозможности отношений окончательно.

***

      И вот самый обычный вечер, Джордж встречает Пиастри после работы как обычно. Но Оскар замечает, как друг нервничает.       Он делает это практически незаметно, любой другой человек не обратил бы внимания на эти изменения в поведении. Но австралиец слишком хорошо успел изучить его за последние месяцы. Джордж слишком часто проводит ладонью по рулю, стучит по нему указательным пальцем, неловко поджимает губы прежде, чем начать разговор. Даже улыбка теперь не кажется тёплой, а напряжённой.       На улице моросит мелкий дождь, май в этом году оказывается холодным и дождливым, на улице неприятно находиться даже пять минут, а внутри машины тепло и тихо, не играет даже радио. Оскар устало ёрзает на сиденье рядом, бросает рюкзак назад и негромко выдыхает. — Ты какой-то странный сегодня, — наконец подаёт голос, когда замечает, что машина не выдвигается с парковки уже пять минут. — Да? Может быть. Просто на работе устал, — Джордж тихо усмехается, но звук получается нервным.       Оскар обычно рядом с Расселом расслабляется быстро, но сейчас напряжение британца настолько велико, что его можно почувствовать кожей. Оно висит в воздухе между ними, прячется в затянувшихся паузах, в том, как Джордж избегает смотреть ему прямо в глаза. И Пиастри замечает, как даже самые обычные диалоги становятся неловкими, словно Рассел хочет сказать что-то, но каждый раз переводит тему. Да и Оскар не особо слушает очередную историю друга с работы, его внимание сосредоточено на том, как дрожат чужие руки на руле и как нервно он заикается в простых словах. И когда до дома Оскара остаётся всего ничего, в салоне наступает тишина. И она не была такой, какая обычно повисает между ними. Эта пауза была дискомфортной и проникающей прямиком под кожу. От этого липкого чувства тревоги пересыхает в горле. — Слушай, Оскар, ты, конечно, можешь считать меня долбоёбом, но больше не могу делать вид, что это просто дружба для меня, — после тяжёлого вздоха выпаливает Джордж, стоит им остановиться на парковке у дома австралийца.       Рассел сжимает руки на руле и даже не смотрит в сторону Оскара, а у второго внутри мгновенно что-то ломается. Глаза раскрываются в откровенном шоке, он даже не сразу понимает, что перестал дышать. Пиастри не был готов к этому разговору именно сейчас. — Так, и? — у самого Оскара голос напряжённо дрожит. Он смотрит на Джорджа с искренним непониманием.       Пауза неприятно затягивается, и сердце у двоих, кажется, готово выпрыгнуть из груди от напряжения. Джордж наконец поворачивает голову к нему, и в его взгляде столько открытой, уязвимой нежности, что Оскару становится больно смотреть в эти глаза. — Я понимаю, как ты к этому относишься, — продолжает Рассел тише, проводя вспотевшими ладонями по коленям. — Знаю, что ты сейчас не ищешь отношений. Но, господи, Оскар… я слишком сильно тебя люблю.       Эти слова звучат почти шёпотом, словно их запрещено произносить. Джордж не выдерживает взгляда напротив, отводит взгляд вниз, выдыхает дрожаще. И эта реакция показывает всю честность чувств Рассела. Это разбивает Оскара окончательно. Потому что в голосе Джорджа нет ни давления, ни требования ответа, ни попытки что-то получить взамен. Только констатирование факта наличия чувств.       У Оскара начинает дрожать тело от внезапного переизбытка эмоций. Страх, нежность, паника, привязанность — всё смешивается в один ком внутри. Он смотрит на Джорджа и понимает, насколько сильно тот сейчас рискует их дружбой и собственными чувствами, насколько было страшно британцу признаться.       И впервые за очень долгое время Оскару хочется наплевать на свой страх быть с человеком. Но после слов Рассела в машине стало снова мучительно тихо. Настолько тихо, что Пиастри слышит собственный пульс, который слишком сильный, отчего начинает болеть голова. В голове слишком много мыслей одновременно, и Оскар не может заставить себя сказать хоть что-то.       Минуты тянутся, дождь за окном только усиливается, и никто не торопится выходить из машины. Джордж продолжает молчать, но по его потускневшему виду ясно, что он сделал выводы. Глаза заметно потускнели, плечи опустились, и пальцы сейчас неловко крутят кольцо. Но британец не разрывает тишину, словно ждёт подтверждения своего вывода. И от этого зрелища Оскар начинает сильнее ненавидеть себя, потому что не хочет делать Джорджу больно, не хочется его разочаровывать, да и как бы он ни игнорировал эту мысль, он безумно боится потерять Рассела из-за собственного страха.       Оскар никогда раньше не видел, чтобы человек после признания в любви выглядел не требовательным, не уверенным в своих чувствах, а наоборот — почти виноватым за то, что вообще их испытал. Только эти расстроенные глаза заставляют понять, насколько велика любовь Пиастри. Даже несмотря на страх принять собственную ориентацию, который до сих пор сидит где-то под рёбрами тяжёлым комом. Несмотря на то, что иногда воспоминания о бывшей всё ещё возвращаются внезапными вспышками. Несмотря на то, что он до сих пор не до конца понимает самого себя.       Он всё равно хочет остаться рядом с Джорджем. Потому что за последние месяцы Рассел стал для него чем-то намного большим, чем просто человек, в которого он случайно влюбился. Джордж стал тем, с кем Оскар впервые за долгое время чувствовал себя безопасно. Человеком, рядом с которым не нужно было постоянно быть настороже, чью любовь не обязательно заслуживать. Возможно, именно рядом с ним Оскар сможет наконец научиться жить иначе.       Надежда на то, что рядом с Джорджем он сможет разобраться в себе. Принять ту часть собственной личности, от которой сейчас хочется одновременно плакать и прятаться. Научиться не бояться чужой нежности и просто перестать жить прошлым. Оскар медленно моргает, окончательно переварив слова, которые сказал британец. — Джордж, — тихо зовёт он.       Рассел сразу поднимает голову. В его глазах столько напряжения и плохо скрываемого страха, что Оскар забывает все слова, которые только что тщательно подбирал. И снова затягивается пауза. — Я не знаю, как правильно, — признаётся Оскар наконец. — Правда не знаю. Я до сих пор… запутался во всём этом. Просто это что-то новое для меня, и я ещё не понимаю, как сам к этому отношусь.       Джордж же не перебивает, только слегка нервно кусает нижнюю губу, пальцы на кольце замирают. — Но я знаю, что не хочу тебя терять, — продолжает Оскар после тяжёлого вздоха. Голос Оскара неконтролируемо дрожит, показывая, как парень боится самого факта отношений, раствориться в другом человеке. Боится собственных чувств к мужчине, потому что раньше никогда не сталкивался с этим настолько глубоко и лично. Но мысль о том, что Джордж однажды исчезнет из его жизни, пугает его намного сильнее. — Я хочу попробовать, — почти шёпотом говорит Оскар. — Если ты… если ты готов к этому.       И видно, что мир Джорджа тоже рухнул. Британец замирает, и в его взгляде читается недоверие к собственному слуху, не верит, что услышал эти слова правильно. А потом выражение его лица меняется так резко, что у Оскара голова идёт кругом. В глазах Рассела появляется что-то настолько светлое, настолько живое, что становится невозможно смотреть слишком долго.       И всё же Джордж не бросается к нему сразу, он лишь медленно наклоняется ближе, словно Оскар — что-то хрупкое, чему страшно навредить даже случайным движением. — Я готов, — тихо отвечает Джордж. — На всё, что тебе нужно.       И в этих словах лишь глубокая любовь. Оскар чувствует, как в груди поднимается странная смесь облегчения, и что руки теперь дрожат от желания обнять. И сейчас Пиастри себе не отказывает в этом: он обхватывает руками чужую шею, прячет лицо в изгибе плеча. Руки Джорджа обнимают в ответ мгновенно, успокаивающе гладят спину. — Всё хорошо, — тихо звучит голос британца. — Я знаю