Яблоко в карамели

Воздух здесь тяжелый и спертый, будто его не проветривали годами. Он пахнет сыростью, старым гипсокартоном, который впитал в себя дешевый стиральный порошком с приторным «цветочным» ароматом и едва уловимым железным привкусом — возможно, от ржавых труб. Плитка на стенах когда-то была белой, но теперь она приобрела цвет грязного молока, а в межплиточных швах темнеет грибок. Лампочка над раковиной не прикрыта плафоном, она дешевая, матовая, и дает ровно столько света, чтобы подчеркнуть все морщины и дефекты, но не дать тепла. Она гудит так, что он почти не слышит, но тело чувствует как легкую вибрацию в зубах. Со старого крана срывается капля и с глухим, влажным «плюм», ударяется об дно ржавой раковины. Звук не мелодичный, а плотный, вязкий, будто кто-то пальцем бьет по пустому ведру из-под шпаклевки. Ритм неровный, но обманчиво постоянный. Капля… пауза… две капли почти подряд… потом снова долгая пауза. Мозг невольно начинает считать, предугадывать, ждать. Это становится ритуалом. Прошло уже, наверное, три часа, как она капает. Или три дня. Время здесь теряет смысл. Капли — единственные часы, которые не врут, но и не говорят правды. Они просто есть. Позвоночник выгнут дугой. Плечи сгорблены так сильно, что лопатки торчат острыми углами под тонкой хлопковой тканью футболки — слишком большой для этого тела, выстиранной до дыр. Человек опирается костяшками о холодный край раковины, потому что ноги подкашиваются. На запястьях тонкие шрамы. Одни старые, с коркой, которые он намерено не сдирает. Другие — свежие, розовые, будто им всего пара дней. Они еще блестят, как воск, и слегка вздуты, болят при любом повороте кисти. Но боль привычная, фоновая — как капающая вода. Она просто стала частью фона существовании.  Сначала руки просто намочены. Кожа трещинами впитывает влагу, но как только человек начинает тереть ладони друг о друга, вода преобладает бледно-розовый оттенок. На краю раковины лежит странный предмет: кулон в форме яблока, залитый когда-то карамелью. Кулон сделан из дешевого металла, который уже начал темнеть от влаги. Карамель давно засохла, потрескалась, но всё еще держится, как будто карамель пыталась удержать форму яблока, но внутреннее давление разорвало ее изнутри. На свету она блестит как янтарь — красиво и мертво. Человек поднимает кулон. Смотрит на него. Его пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. Кулон давит на свежие шрамы на ладони. Это больно. Но он не разжимает руку. Я не хотел, чтобы так вышло. Правда. Но когда ты семь лет носишь в себе одну и ту же правду, она начинает гнить. Сначала незаметно. Ты всё еще улыбаешься, пьешь кофе, разговариваешь с людьми. Ты думаешь: «Я справлюсь. Я переживу. Я просто забуду». Но правда не забывает. Она лежит внутри тебя, как карамельное яблоко, которое кто-то надкусил и выбросил в урну. Снаружи всё еще красиво. А внутри — черви, гниль, пустота. И однажды ты понимаешь: гнилое яблоко в карамели невозможно есть. Его можно только подбросить кому-то другому. Человек выключает воду. На секунду в темном зеркале отражается лицо — бледное, с провалами под глазами. Но отражение слишком быстро исчезает.

***

Пахло дешевым стиральным порошком и вчерашним раменом. Джисон открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. На нем была трещина — длинная, изогнутая, похожая на молнию. Он заметил её в первый же день, когда снял эту студию. И до сих пор не заклеил. Почему-то ему нравилось на неё смотреть. Молния никуда не убегала. В отличие от воспоминаний. Он сел на кровати. Простыни сбились в комок. Под подушкой что-то хрустнуло. Джисон замер. Медленно, будто боясь обжечься, запустил руку под подушку. Пальцы нащупали бумагу. Он вытянул — это был рисунок. Свой же. Уголь, растушевка пальцами. На рисунке были два силуэта, между ними — яблоко, обвитое карамельными нитями. Джисон не помнил, когда рисовал это. Он вообще часто не помнил того, что делал по ночам. Иногда просыпался в другой одежде. Иногда находил на столе новые рисунки — всегда на одну и ту же тему. Иногда на запястьях появлялись царапины, и он не знал, откуда они. Врач говорила: «Это защитный механизм. Ваш мозг стирает травматичные эпизоды. Но тело помнит. Тело всегда помнит». Джисон тогда кивнул, хотя ничего не понял. Он отложил рисунок на тумбочку, встал и пошел в ванную. По пути взгляд зацепился за аптечку. Белая пластиковая коробка с красным крестом. Он открыл её — внутри стояли три банки с рецептурными препаратами. На одной было написано: «Принимать утром и вечером. Без пропусков». Он высыпал в ладонь две таблетки, проглотил, не запивая. Потом посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел парень с больными глазами. Не в переносном смысле — именно больными. Темные круги, воспаленная кожа век, взгляд в никуда. «Ты выглядишь как мертвец», — подумал Джисон. Он умылся, оделся и вышел.

***

Лавка называлась «Сладкий дым». Глупое название, но Джисону оно нравилось. Она стояла в старом районе, где дома помнили ещё прошлый век, а асфальт помнил ещё более древние времена. Хозяева — пожилая пара, которая уже десять лет грозилась закрыться и каждый год откладывала это решение. Джисон работал здесь два года. И любил это место болезненной, почти иррациональной любовью. Здесь пахло сахаром, маслом, ванилью. Здесь было тепло даже зимой, потому что плиты для карамели работали с утра до вечера. Здесь Джисон мог исчезнуть. Он зашел через черный вход, накинул фартук и вышел в зал. — О, живой! — Чонин уже стоял за стойкой, нарезая яблоки дольками. Тихий парень с мягкой улыбкой и руками, которые никогда не дрожали. — Я думал, ты сегодня не придешь. Опять не спал? — Спал, — соврал Джисон. — Врешь. — Немного. Чонин усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то тревожное. Джисон заметил это. Он вообще замечал лишнее. Мозг, который отказывался помнить собственные ночи, почему-то отлично запоминал чужие микровыражения. Чонин был взволнован. — У тебя всё нормально? — спросил Джисон, принимаясь заваривать мед. Чонин помедлил. Почесал переносицу. — Не знаю, — сказал он тихо. — Моя девушка последние дни странная. Говорит, что кто-то следит за ней. — Кто? — Говорит, тень. Фигура в капюшоне. Ну я думаю показалось чего . А она… она не спит по ночам. Смотрит в окно. — Чонин с силой воткнул нож в яблоко. — Я не знаю, что делать. Джисон хотел сказать что-то ободряющее. Что-то вроде «всё будет хорошо» или «это просто паранойя». Но слова застряли в горле. Потому что он знал, как это выглядит — когда не спишь по ночам и смотришь в окно, боясь, что тень окажется реальной. — Позови полицию, — сказал Джисон вместо этого. — У них нет оснований. — Тогда... просто будь рядом. Чонин кивнул. Больше они к этой теме не возвращались. В лавку зашел первый посетитель. Старушка, которая каждый вторник покупала три карамельных яблока — себе, умершему мужу и коту. Джисон отпустил ей одно бесплатно. Она улыбнулась беззубым ртом, и на секунду ему показалось, что мир может быть добрым.

***

Колокольчик над дверью прозвенел в 11:37. Джисон не смотрел на дверь — он как раз заворачивал карамель в прозрачную пленку, пальцы двигались автоматически, без участия мозга. Но что-то заставило его поднять голову. Может быть, запах. Не карамели. Не ванили. Дорогой парфюм. Древесный, с горьковатой нотой — будто кто-то сжег старую книгу и добавил в пепел апельсиновую корку. Человек, который вошел, не вписывался в этот мир. На нем было пальто, которое стоит как зарплата Джисона за три месяца. Туфли, которые не знают луж. Волосы уложены так, будто их трогал только ветер и только в хорошую погоду. У него было красивое лицо. Правильное. Симметричное. Такое лицо бывает на рекламе часов, которые никто не покупает, но все хотят. И глаза. Глаза не улыбались. Джисон замер. Чонин что-то спросил у него, но звук исчез. Будто кто-то нажал на пульте. Джисон видел только этого человека. Он его знал. Нет. Не так. Он знал его всем телом, прежде чем мозг успел включиться. Пальцы перестали слушаться. Леденящая волна прошла от затылка до копчика. — Джисон? — сказал человек. Голос был низкий, спокойный. Почему-то именно от спокойствия стало страшно. — Я... Джисон хотел ответить, но слова не пришли. Губы открылись и закрылись, как у рыбы, выброшенной на берег. Человек сделал шаг. Еще один. Теперь они разделялись только стойкой. — Ты не изменился, — сказал незнакомец. — Те же глаза. Та же растерянность. — Мы знакомы? — выдавил Джисон. Вопрос прозвучал глупо. Он и сам это понял. Но это было единственное, что пришло в голову. Человек улыбнулся. Улыбка была красивой — правильные зубы, правильный изгиб губ — но в ней не было тепла. Улыбка опытного игрока, который знает, что делает. — Ты правда не помнишь? — спросил он. Джисон покачал головой. — Вообще не помнишь? — Я... — Джисон судорожно вдохнул. Воздух вдруг стал слишком плотным. — У меня проблемы с памятью. Я не... Он не договорил. Потому что человек вдруг наклонился, и под стойкой, через секунду его рука появилась снова — с маленьким подносом, на котором лежали три карамельных яблока. Поднос выскользнул из пальцев Джисона. Звук падения был оглушительным в тишине. Карамель разлетелась осколками. Яблоки покатились по полу. Одно закатилось под витрину. Второе остановилось у ног Чонина. Третье — прямо перед незнакомцем. Он наклонился. Поднял яблоко. Стряхнул пыль с карамели. — Ты всегда был неуклюжим, — сказал он, рассматривая яблоко. — Даже когда дарил мне яблоко в карамели. Джисон смотрел на него расширенными глазами. В голове пронеслось что-то — обрывок, кусочек, вспышка. Лето. Жара. Рука, протягивающая яблоко. Чье лицо? Не помню. — Кто вы? — прошептал Джисон. Незнакомец положил яблоко на стойку. Чиркнул визиткой по дереву. — Минхо, — сказал он. — Ли Минхо. Мы учились вместе. Три года. А потом ты меня забыл. Он развернулся и вышел. Колокольчик прозвенел.

***

Джисон стоял, опираясь руками о стойку, и пытался дышать. — Джи... — Чонин подошел к нему, коснулся плеча. — Ты белый как мел. — Сейчас пройдет. Но не проходило. Перед глазами плыло. Комната казалась слишком яркой, слишком громкой, слишком настоящей. Джисон хотел выключить свет, звук, себя. — Я сейчас, — сказал он и почти побежал в туалет. Там он рухнул на колени перед унитазом, и его вырвало. Дважды. Тягучей желчью и остатками вчерашнего ужина. Когда спазм прекратился, он поднял голову и посмотрел на свои руки. На запястье левой руки были свежие царапины. Они появились утром? Вечером? Джисон не помнил. Но они были здесь и кровоточили. Он подставил руку под холодную воду. Смыл кровь. Царапины остались — тонкие, параллельные, почти художественные. Будто кто-то водил иглой по его коже во сне. В кармане завибрировал телефон. Джисон вытер руки о джинсы, достал экран. Неизвестный номер. Он хотел сбросить, но палец нажал «принять» сам. Не надо было. — Не ври ему, Джисон, — сказал голос. Искаженный, механический — явно через определитель. — Ты всё помнишь. Ты просто делаешь вид. — Кто это? — Джисон был уверен, что голос дрожал. — Тот, кто знает правду. Тот, кто видел тебя в ту ночь. — В какую ночь? — Ты знаешь в какую. — Пауза. — Прошлое не исчезает, Джисон. Оно ждет за углом. Сегодня оно вошло в твою лавку. И завтра войдет снова. Гудки. Джисон смотрел на погасший экран, стоя на коленях в тесном туалете, пахнущем хлоркой и страхом. Он не помнил никакой ночи. Но тело почему-то дрожало.