Пепел под снегом

ГЛАВА 3. СЕМЬ НОЧЕЙ И ОДИН ПРИЁМ I Он пришёл на следующую ночь. Амелия не была уверена, что он появится — слишком легко обещать мазь незнакомой девочке под яблоней. Слишком просто забыть на утро. Люди из этого замка забывали о ней каждую секунду. Но Рафаэль пришёл. Он опустился на корточки рядом с ней, молча вытащил из кармана плаща маленькую баночку с тёмной мазью, пахнущую мятой и чем-то горьким. — Руки, — сказал он. Амелия протянула ладони. Они дрожали — не от холода, а от странного, незнакомого чувства. Кто-то смотрел на её раны не с брезгливостью, а с… она не знала, с чем. Рафаэль не ужасался. Не сочувствовал. Он просто — фиксировал факт. — Марго бьёт линейкой, — сказал он, втирая мазь в трещины на её костяшках. — У неё плохой удар. Слишком резкий. Следы будут долго заживать. — Откуда вы знаете? — прошептала Амелия. — Я видел, как она била кукол, когда нам было десять. — Он криво усмехнулся. — Куклы не жаловались. Ты — первая, кто остался жива после её игр. Амелия хотела спросить, почему он не остановил сестру раньше. Почему позволил этому случиться с ней. Но язык не повернулся. Он делал больше, чем кто-либо — он хотя бы приходил. — Ноги, — сказал Рафаэль, когда закончил с руками. — Я сама, — Амелия дёрнулась. Он посмотрел на неё — холодный взгляд, который вдруг потеплел на полградуса. — Как хочешь. Но не пропускай. Если начнётся заражение, ты умрёшь. А мне будет хлопотно искать другую собеседницу. Он отвернулся, давая ей время. Амелия стянула юбку до колен, быстро, сгорая от стыда, намазала рубцы мазью, зашипела от боли — и снова прикрыла ноги. — Готово. — Умница, — сказал он равнодушно, но в голосе скользнуло что-то, похожее на одобрение. Они сидели под яблоней, пока не начало светать. Рафаэль рассказывал об академии — скучно, без огонька. О преподавателях, которые «тупее своих учебников». О товарищах, «которые думают, что храбрость — это напиться и пойти дуэлью». — Вы никого не любите, — заметила Амелия. — Нет, — согласился он. — А ты? — Я не знаю, — честно ответила она. — В приюте любить было некого. А здесь… здесь страшно любить. Рафаэль посмотрел на неё долгим взглядом. — Умный ответ. Для четырнадцати лет. Он встал, отряхнул плащ. — Завтра в то же время. Не опаздывай. И ушёл. II Так повторилось семь ночей. Каждый вечер, после того как Марго засыпала (а засыпала она быстро — утомлялась собственной злобой), Амелия кралась в сад. Босиком, чтобы не скрипели башмаки. В одной нижней юбке, чтобы не шелестело платье. И каждую ночь находила Рафаэля под яблоней. Он никогда не опаздывал. Иногда читал при свете маленького фонаря — книги на латыни, которые Амелия не понимала. Иногда просто сидел, глядя на звёзды, и молчал. Она привыкла к его молчанию. В нём не было угрозы — только усталость. — Вы такой же одинокий, как я, — сказала она в пятницу, когда он в очередной раз перевязывал ей ладонь. — Не сравнивай, — ответил он. — У меня есть выбор быть одному. У тебя — нет. На шестую ночь он принёс ей платок — тонкий, шёлковый, с вышитой буквой «А». — Чтобы вытирать слёзы, — сказал он. — Ты слишком много плачешь для девочки, которая клялась не плакать. — Я не плачу, — возразила Амелия. — Плачешь. Во сне. Я слышал. Она покраснела до корней волос. Как он мог слышать её сны? Зачем он вообще приближался к её каморке? — Не бойся, — сказал Рафаэль, угадав её мысли. — Я не сплю в этом доме. Моя комната дальше по коридору. У меня чуткий слух. Он помолчал. — И ты стонешь во сне. Негромко. Но мне слышно. Амелия опустила голову. Стыд жёг шею. — Не стыдись, — Рафаэль коснулся её подбородка двумя пальцами, заставив поднять лицо. — Бояться не стыдно. Стыдно делать больно другим. Ты не делаешь. Ты просто… выживаешь. На седьмую ночь он не пришёл. Амелия прождала до рассвета, замёрзла, разрыдалась в воротник платья — и ушла ни с чем. Она решила, что всё кончилось. Что он устал. Что она слишком скучная, слишком жалкая, слишком никчёмная даже для его скуки. Но наутро всё перевернулось. III За завтраком Марго была странно тиха. Она не позвонила в колокольчик. Не позвала Жанну. Сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. — Амелия, — сказала она, когда та внесла поднос. — Да, мадемуазель? — С сегодняшнего дня… наказания прекращаются. Амелия замерла с подносом в руках. Горячий шоколад качнулся в чашке, выплеснулся на край блюдца. — Я… не понимаю, — прошептала она. — Отец узнал, — Марго скривилась, как от зубной боли. — Кто-то ему донёс, что я… ну, что я слишком жестока с компаньонкой. Он сказал, что у меня плохая репутация в городе. Что слухи ползут. Что я позорю семью. Её голос дрожал. Не от раскаяния. От злости. — Если ты кому-нибудь расскажешь, — Марго подняла на Амелию глаза, полные слёз и яда, — я всё равно тебя убью. Поняла? — Поняла, мадемуазель. — Не называй меня «мадемуазель»! — Марго швырнула подушку в стену. — Ах, какая же я дура! Я знаю, кто это сделал. Это Рафаэль. Он всегда лезет не в своё дело. Думает, что он благодетель. Что он лучше всех. Амелия не подала виду. Но внутри всё оборвалось. Он. Это был он. Рафаэль, который семь ночей перевязывал её раны. Который принёс шёлковый платок и назвал «умной». Который сказал «стыдно делать больно другим». Он сдержал слово. Не просто мазь — он вытащил её из клетки. — Убирайся, — буркнула Марго и отвернулась к стене. — Иди работай. Но помни — я тебя ненавижу. Ещё сильнее, чем раньше. Амелия вышла. В коридоре она прижалась спиной к стене, закрыла глаза и прошептала: — Спасибо, Рафаэль. Эхо не ответило. IV Но покой длился недолго. Через три дня в замке был приём. Герцог де Рошфор принимал соседей — графов, баронов, виконтов. Съехались со всех окрестностей. Кареты выстроились в аллее, слуги в ливреях бегали с подносами, оркестр играл в гостиной. Амелии велели прислуживать. Она надела чистое платье — серое, мешковатое, наспех перешитое из старой скатерти. Волосы убрала под чепец. Руки спрятала в длинные рукава — никто не должен был увидеть рубцы. — Смотри под ноги и не поднимай глаз, — наставляла экономка мадам Бушар. — Ты — тень. Тебя не существует. Поняла? — Да, мадам. И она поняла. Как только зал наполнился гостями — в шёлке, бархате, драгоценностях, которые стоили больше всей её жизни, — Амелия впервые почувствовала стыд не от боли, а от своего места. Она разносила вино на подносе, опуская глаза, когда мимо проходили дамы с высокими причёсками и мужчины с орденами на мундирах. — Кто это? — услышала она чей-то шёпот. — Новая компаньонка Марго. Из приюта. Представляешь? — Боже, какая дурнушка. — И платье убогое. Амелия не подняла глаз. Она научилась. Но когда хрустальная люстра зажглась в полную силу и зал засиял сотнями свечей, она случайно подняла взгляд — и увидела Рафаэля. Он стоял у камина в чёрном мундире с серебряными пуговицами. Причесанный, наглаженный, с холодной улыбкой для каждой подходившей дамы. Вокруг него вились девушки в пышных платьях — смеялись, трогали его за рукав, заглядывали в глаза. Он был из их мира. А Амелия была с подносом, в скатерти, с рубцами под рукавами. Он мельком посмотрел в её сторону. Только на секунду. Их взгляды встретились — её серые, виноватые, и его голубые, ледяные, далёкие-далёкие. Он кивнул. Едва заметно. И отвернулся к очередной блондинке в бриллиантах. Амелия опустила взгляд на пол. Тёплый паркет, на котором она стояла, вдруг показался ей самым родным местом во всём этом замке. Потому что он не врал. Потому что он не делал вид, что она — кто-то. Она — никто. И даже Рафаэль, который приносил мазь и слышал её стоны во сне, сейчас, при свете люстры, был недосягаем. Как луна. Как Бог. Как другая жизнь. V Вечером, когда гости разъехались и люстры погасли, Амелия вернулась в каморку. На подушке лежал конверт без подписи. Она разорвала его дрожащими пальцами — внутри был листок с одной фразой: «Ты справилась. Он в восторге. Твоя свобода близка. Р.» Она не знала, что значит «близка». Не знала, что он планирует. Но впервые за долгое время Амелия легла спать без страха за завтрашний день. Она свернулась калачиком, прижала письмо к груди и закрыла глаза. — Спасибо, Рафаэль, — прошептала она в темноту. В окно светила луна — холодная, серебряная, такая же далёкая, как его глаза. Но Амелия больше не плакала. Она сжимала в кулаке надежду, которую он ей дал, и чувствовала: что-то меняется. Возможно, сама жизнь.