Сломать Судьбу

«...И это не из удальства

Или из ярости бесцельной,

А чтоб в тоске найти слова

Тебе для песни колыбельной».

– «Я кончился, а ты жива», Б. Пастернак

Он умрёт за три часа. Именно за три, не более: час на расследование, два на суд. Быть может, ещё каких-то несколько минут будет перед казнью, но, Гандам уверен, это мелочи, которые учитывать нет смысла – исход от того не поменяется. Он собирается сгубить сам себя и сам же удивлён тому, как спокойно принимается им этот факт. Может, это просто дело в том, что спустя два дня в Доме Веселья не так уж много сил осталось на глупый самоанализ, ибо большая часть тех, что вчера ещё была, уже ушла на разработку плана и Комнату Последней Смерти. А может, это просто потому, что сама его смерть в сути своей – борьба. Его смерть – жизнь для тех, эту борьбу продолжит. Его борьба для того, кто о ней, наверное, никогда не узнает. И хорошо, если не узнает, так и должно быть, так Танаке и хочется – чем меньше груза на чужих плечах, тем проще ему же самому будет умирать. Он битый час убеждает себя, что готов. Готов вернуться в ад и пройти его снова, чтобы снова вернуться к свету и снова мечтать об аде. Колесо Сансары, бесспорно, но именно оно и гремит нежным голосом в мыслях: «Ты ценишь жизнь больше, чем себе признаёшь». И Гандаму не с чем не согласиться: контраст тьмы со светом всегда давал обоим определённый привкус, которого просто так и не достичь. Он, как ему казалось раньше, познал вкус жизни, а потому не страшился смерти. Однако всё равно уверенные руки мелко подрагивают иногда, всё равно холодит с каждым часом сильнее смертное тело, всё равно истощённое, но ещё не загубленное окончательно сознание продолжает крутить в голове сотни сомнений, и всё равно ненавистное сердце заходится странным стуком переживаний даже не за себя, а первее всего за кого-то другого. Определённого кого-то, кому, будь они да хотя бы в другой части острова – сейчас, на контрасте с Домом Веселья, это в очередной раз понимается особенно чётко – хотелось дать себя разобрать по кусочкам, как тому всегда нравилось делать, дать понять, насколько глубоко корни странного чувства в Танаку проникли, дать увидеть, как этот определённый кто-то чётко встал в организм новой деталью, без которой раньше жилось, а сейчас жизнь представлялась лишь пустым существованием. У Гандама остаётся час до начала пролога к его погибели, и в кармане куртки что-то странно шуршит. Просыпаются от шуршания Девы Разрушения и смотрят на него с ожиданием, просыпается и его увядающее понемногу сознание: из кармана он выуживает маленькую конфету. Наверное, брал когда-то в ресторане на первом острове, а потом совсем про неё забыл. А сейчас конфетка лежит в руке словно артефакт древних, за которым окончательное решение: кто точно сможет пережить те часы, в которые Танака будет приносить в жертву идеал ради спасения, а кто будет уповать лишь на безжалостную к ним судьбу. И Гандам, как её вершитель, даже не задумывается над тем, кого артефакту сегодня спасать. Ровно три стука в одну из соседних дверей, и ровно три слова, когда долго-долго не следует никакого ответа: – Прости, я войду. И ясно сразу, почему с той стороны встретило его, по обыкновению, лишь молчание: Казуичи пытается согреть всё более и более холодеющее тело под невозможно тонкой простынёй, которая в этой комнате вместо одеяла, и может на вошедшего только смотреть тусклым взглядом. Гандам, пожалуй, с уверенностью может сказать, что знает какого это, когда от голода начинает мутнеть сознание и невозможно даже поднять руки́, и потому ещё больше хочется бросить всё и утащить его к себе в комнату, укрыть нормальным одеялом, быть может обнять даже, в наивной попытке своим таким же ледяным телом согреть хоть сколько-то. Но тогда не выйдет плана, тогда настанет конец борьбы и конец его самого, что покажется ужасно бессмысленным – он выйдет жертвой обстоятельства, коей быть не хотел. Остаётся лишь глядеть в ответ так же пронзительно, и, хочется верить, не менее красноречиво. Касаться просто так нельзя – слишком странно выйдет – а потому Гандам аккуратно касается взглядом: проходится нежно по яркой, не смотря ни на что, фигуре, к которой глаз стал так привычен за всё минувшее время, чуть задерживается на мозолистых руках, которые хотелось бы держать в своих, отпустив всё прочее, случайно прыгает к ногам, с которыми хотелось бы весь мир обойти, задержавшись где-нибудь в одиноких японских деревеньках в отдалении от всех, и неизменно заканчивает глазами – карими, как он узнал когда-то, сейчас как и всегда спрятанными за розовой стеной. – ...Ты чего хотел-то? – Танака выныривает из простор невозможных реальностей в след за тихими нотами знакомого голоса, которые выводят его на поверхность как из чащи леса. – В моём владении оказалось то, что я хотел бы передать тебе, Механик, если ты не имеешь против того каких-либо возражений. – тот смотрит чуть удивлённо, и делает попытку из последних сил хоть немного приподняться. Выходит неуклюже, но и чёрт с ним, и без того их механизмы держатся сейчас на честном слове и последних крупицах надежды. В бледной ладони Соды тут же оказывается его, Гандама, подношение. У механика троится в глазах, и он тратит битую минуту на то, чтобы разобрать что же ему только что отдали. А когда разбирает, то в разваливающейся комнате уже остаётся один. И где-то там, по красным клубничным коридорам, Танака с уверенностью двигается на свой эшафот, отбросив наконец всё лишнее и позволив себе продвигаться вперёд лишь на силе того сладостного, упоительно свежего и яркого чувства, которым – он перед концом готов себе признаться – на самом деле давно пронизано всё его естество. А в руке Казуичи остаётся конфета. Кислая, со сладкой гранатовой начинкой.