плохая сука

— блять, нет, это вообще дикуха. давай назад отмотай. согнувшийся в три погибели мартин снял наушник с одной стороны и начал насиловать тачпад с вдвое большим ожесточением. демка была, коротко говоря, хуёвая и, что бы они с ней ни делали, как и сколько ни крутили, спасти её было невозможно. сонхён, видя, что ещё немного — и он взорвётся, молча отмотал назад. бит, если мягко, слабоват, текст гениален: там про то, какая бони прошманда, а ещё завывания мартина. вот такой вот хит получился. тянет на спотифай хот сто. главное, что от души.бони отшила мартина ещё год назад, но задело так, что тилипало его до сих пор, и не по-детски. короче, малая дала хороший заряд вдохновения. учитесь, музы. пару раз даже получилось неплохо. на коротеньком семпле, который красноречиво назывался «поплачь», они собрали двести подписчиков на саундклауд. правда, сразу же после следующего дропа от них пятьдесят отписалось, но это всё цифры, это вообще не главное и по-ублюдски. настоящие пацаны хуй ложили. да они в принципе подружились-то на этой почве: талант к музыке — читать как нарциссизм в критической форме — и любовь к западу. сначала ходили в школьное уч-пространство, писали на микрофон проводных наушников и тексты в заметках. выходило, кстати, вайбовенько. восемь уроков, а потом заёбанным голосом шипишь в телефон фристайл про задницу исторички и шоколадное молоко. а потом сонхён летом пошёл работать к папе и с первой зарплаты купил нормальный микрофон. это было началом конца. потому что у мартина дома была звукоизоляция и, как следствие, абсолютная тишина. ну, теперь уже нет. потому что они оккупировали его спальню в одиннадцатом классе каждый день и сидели там по десять часов, пока мать мартина не решалась заглянуть в комнату. продолжалось это долго и нудно, пока не поступили в университет. последним свободным летом сонхён вообще у него дома практически жил — уже завёл себе матрасик и собственную полку в шкафу, а ещё расположение родителей мартина. потому что у него руки, в отличие от дитя любви, не из жопы. сонхён поступил на экономический, мартин — на журналистику. совместных пар ноль, пересечений в корпусах — меньше равно один раз в неделю. короче, всё очень печально. виделись теперь намного реже, мартин вообще завёл себе какого-то джухуна с архитектурного, который тоже, оказывается, шарил за стиль. ходили втроём на потусить, а ещё по воскресеньям выплёскивали накопившуюся творческую энергию в любимое дело. джухун с ними пару раз посидел, послушал тексты про зайку боню и сказал, что больше не придёт. почему-то. а сонхён это слушает уже третий год. в это воскресенье всё шло очень туго. за окном май, тридцать градусов, ебанутое солнце, сессия, и вообще этот писк в микшере раздражал и без того закрученные в узел мозги. вентилятор в уголке ситуацию уже тоже не вывозил. сонхён, не выдержав, снял наушники и кинул куда-то под стол. хотелось пить и ещё… чего-то… — ещё один круг — и я, клянусь, сойду с ума. это просто, блять, невозможно. может, по пиву хотя бы? мартин его вообще не слушал и, задумчиво качая головой в оооочень качовый бит, махнул рукой, мол: «вали» — и не отвлекай. сидели так уже три часа, задница затекла нещадно, хотелось размяться, а желательно вообще искупаться в бассике на заднем дворе. но это уже потом. иначе они никогда с этим дерьмом не закончат. хозяйка дома была женщиной прогрессивной: в подсобке всегда стояла палета колы лайт и светлого пива. а ещё — наказанный робот-пылесос, потому что он пугал их мерзкого кота за миллион вон. не дай бог помрёт животинка от инфаркта — это ж какие деньги будут просраны. и это, между прочим, её цитата. на втором этаже у них был балкончик, по дубовым ступенькам вниз — гостиная с кухней. а ещё перед самой лестницей была белая дверь с красноречивым постером: «вход без стука — штраф сто баксов». насмешил. там была, святая святых, комната младшего брата мартина. мелкий говнюк учился с ними в школе и сторонился их как чумы. на вопросы одноклассников говорил, что их не знает, а однажды, когда они пытались забрать его пораньше домой, вообще напиздел охраннику, что его хотят украсть. там потом такое началось… короче, считал их последними отбросами еще с класса седьмого. хотя репутация у них была достаточно неплохая, а сонхён, обладая симпатичным личиком, так вообще имел хорошую поддержку от девочек младшеклассниц. за мартином тоже бегала пара, хотели урвать себе рэпера, ну и что, что ему шестнадцать и он в битах полный лох? девочки, он же рэпер… стучать в комнату мелкого говнюка он, конечно, ебал, поэтому открыл дверь почти что с ноги. мартин всё равно не услышит. постер на входе был красный и зубастый, самодельный и страшный, потому что выцветший. комната внутри — синяя и спокойная, с мягким ковриком и постерами оазиса на стене. воображуля. — вышел нахуй отсюда. — и тебе привет, кони. конхо стоял у зеркала боком к двери и крутился туда-сюда, рассматривая посадку новых джинсов. те, как всегда, спадали с тощей задницы, в шлевках вместо ремня — шнурок от конверов. сразу видно, у мальчика мама и папа хорошо зарабатывают. бомжоныш, весь в мартина. голову поворачивать не царское дело, поэтому сонхён, закрыв дверь с таким же хлопком, вальяжно зашел к нему. — ты тупой? я сказал выйди. сверху на нем была короткая футболка. по виду так вообще с детского плеча, но это, наверное, сейчас так модно. штаны ниже приличного, трусы с резинкой суприм до пупка и блядушная маечка. стиляга растет, что сказать. кожа у него была цвета жженого сахара, блестящая и напитанная, совсем не такая, как у бледного мартина. с ним генетика сыграла злую шутку: на солнце он сгорал за минут пять максимум. кстати, именно поэтому они еще не в бассейне. вредные часы… — неа. конхо обратил на него внимание, только когда сонхён остановился в шаге сзади, заправив руки в карманы спортивок и игриво прикусив губу. потому что конхо, хоть и говнюк, тянуло к нему с такой силой, что сопротивляться получалось вот разве что схватив себя за штаны и пустив кровь из губы. чтобы отрезвляло. — ты зашел помолчать? — руки угрюмо сложены на груди, не хватает только топнуть ногой в пол. сукаааа. а еще надо обязательно так вскидывать бровь. — че надо? их глаза встретились в зеркале, и конхо раздраженно прищурился. — всё, не беси меня, выйди. а потом он как ни в чем не бывало принялся закручивать в ухо кристалик. в свое маленькое бесстыжее ухо. и у сонхёна, будьте понимающими, сорвало крышу. грудь вплотную к спине, руки вцепились в худые бока, а губы — в мозолящую глаза длинную шею. вкусная мерзкая малолетка. — сонхён! блять! отцепись. даже если бы хотел, он бы от него ни за что не отцепился. потому что ом сонхён, двадцать лет, был от него зависим. прямо как нормальные люди от кислорода. а еще он ему не верил. — я сто раз говорил, я не пидорас. фу! левой рукой сонхён вжал его в себя, правую запустил под тесную маечку. конхо был совсем худым, от присутствия спорта в жизни — жилистым, но мышечную массу набрать ему было тяжело, оттого грудь была почти плоской, с еле очерченными силуэтами мышц. но кто хочет, тот всегда найдет, да? сонхён вот сразу нашел, что сжать. конхо же отбивался как мог. вцепился пальцами ему в руку и давай со всей дури давить. извивался всем телом и натруженно мычал. противно ему, бедненькому, когда любимый хён целует. — зайка, — целовать его, пока он брыкается, было не особо удобно, поэтому сонхён в целях усмирения сжал в пальцах маленький коричневый сосок. в ответ прозвучал звонкий удивленный стон, владелец которого походу сам от себя такой подставы не ожидал. — хён так соскучился… никакие подслащивающие речи на конхо не работали — это, к сожалению, было понятно уже давно. работала только грубая мужская сила. он продолжал выворачиваться и елозить, пока не попытался оттолкнуть его назад, и, как следствие, вжался задницей в заметно твердеющую ширинку. конечно же, совершенно случайно. сонхён, не отрываясь от его шеи, посмотрел в зеркало, а там картина маслом. довольно блестящие глазки, явно в отвращении прикушенная губа, и кадык гуляет ходуном, от скопившейся во рту слюны. сонхёну жизненно необходимо попробовать этот рот прямо сейчас. он, сука, просто обязан его сожрать. от переполняющих чувств сонхён втянул в рот мочку, в которую еще не успели вставить крохотную сережку, с которой все и началось, а конхо, все еще сопротивляясь, хотя уже больше для виду, устало откинул голову ему на плечо. — мартин заметит, что меня нет примерно через десять минут, — рука, до этого державшая его за живот, принялась развязывать двойной узел шнурка на поясе и, справившись с задачей на отлично, ловко юркнула вниз. там его уже ждали. конхо, как настоящий пубертатник, был готовенький от одного дуновения ветра и дрочил минимум два раза в день. потому в брендовых трусах уже было жарко и тесно, и сонхён, сжав его член сквозь ткань, принялся растирать влажное пятно большим пальцем. — идём в кроватку? — нет. капитуляции сегодня не предвиделось. конхо больно сжал его запястье, хоть бедрами и продолжал позорно вжиматься в руку, а потом вообще попытался его укусить за подбородок. дикий. — у нас очень мало времени. не выделывайся. с очередным рывком головы в попытке его ударить терпению пришел конец, и сонхён, резко дернув его за плечо, повернул конхо к себе лицом. рука из штанов вылетела, чтобы схватить его за лицо, на что конхо недовольно простонал. это называется и хочется, и колется. рутина. глаза обиженные, брови нахмуренные и, конечно же, оттопыренная нижняя губа, потому что все должно быть так, как он хочет. хочет, чтобы сонхён уламывал три часа, пока он не согласится, значит так тому и быть. и кто бы мог подумать, что сонхёну только в кайф. пресмыкаться перед капризной малолеткой, лишь бы он дал себя потискать. он вообще неожиданно, но ради него на все-все готов. костлявые руки уперлись ему в грудь, уже не с таким напором, сопротивляясь чисто из гордости, и сонхён, выучивший руководство по управлению ан конхо наизусть, опустил одну руку с талии на худосочную задницу, сжимая ее с такой силой, что конхо сквозь зубы заскулил. вот так он любит, чтобы заставили. желательно вообще, чтобы вжали лицом в подушку и не церемонясь стянули трусы. — еблан. я не хочу. ага. знаем, уже проходили. два пальца, точно так же оооочень нехотя, спустились ему в ложбинку между ягодицами, а потом еще ниже — и надавили на мягкое место под яичками. в самую чувствительную точку, прямо сквозь трусы. конхо вжался в него всем телом и застонал, широко открыв рот. задницу отставил назад, подстраиваясь под прикосновение, а руками, до этого сжимавшими футболку, начал просяще поглаживать его по груди. где-то на задворках сознания сонхён понимал, что десятью минутами они не отделаются, но почему-то поверил в себя. последние две недели у него был спецкурс по проф предмету, на котором домашки давали столько, что он не вылезал из библиотеки. как следствие, дома у мартина не бывал, свой личный наркотик не вкушал. фляга свистела конкретно. свободной рукой он отодрал конхо от своего плеча и крепко обхватил шею. на всякий случай, чтобы не рыпался. — открой рот. зрачки уже пьяные-пьяные. рассудок — тридцать процентов, возбуждение — семьдесят, сопротивление — два. конхо, немного подумав, послушно приоткрыл губы. рот у него всегда был какой-то припухший, наверное, потому что он постоянно мазал его розовой гигиеничкой диор, а язык, как у кутенка, гладкий и блестящий. вот этих два фактора не уживались в сознании сонхёна и спускали его с поводка. не в силах больше ждать, он буквально набросился на его рот, без единой здравой мысли в голове. потому что хотелось так, что сводило желудок. судя по грудному стону конхо — ему тоже. сонхён втянул в рот его юркий язык, предварительно проверив всю внутреннюю поверхность щеки, в унисон поглаживая острый кадык. вкусный, маленький, хорошенький… стоило начать его целовать, конхо становился послушной деткой и только тихо постанывал в рот. но сегодня детка, видимо, тоже очень соскучилась, потому что спокойно покоящаяся у него на груди рука скользнула вниз и нагло схватила его прямо за стоящий колом член. вот теперь уже и двадцати минут не хватит. обычно это выглядело так: если конхо и даст себя потрогать, то все удовольствие сонхёна заканчивалось на том, чтобы довести его до оргазма и втихую подрочить себе свободной рукой. потому что школяр у нас не голубой, а член у него встает, потому что рефлексы. такое же… было в новинку. рука, будто не в первой, жадно лапала его по всей длине, и сонхён, чтобы не спугнуть, только поцеловал его глубже. разнеженный конхо растекался у него в пальцах и податливо лакал языком в ответ, на пробу потираясь возбуждением о его бедро в трениках. но было как-то неудобно. там и рука, и сонхён держит за шею, и ноги подкашиваются. короче, он недовольно заурчал и с влажным чмоком отлепился. и молчит. никогда в жизни, сука такая, инициативы не проявит. всё сам, сонхён, всё сам… методом дедукции догадался, что пора в кроватку. по устало прикрытым глазам. идти туда, слава богу, было три шага, пятясь назад. слава богу, потому что конхо повис на нем мертвым грузом и тащить эту хоть худую, но не особо легкую тушку было напряжно. под наигранно недовольное «нет я так не хочу» он аккуратно уронил его в плюшевый матрас и не совсем аккуратно залез сверху, по дороге стягивая с него джинсы сразу с трусами до колен. колени у него, кстати, были худые и острые. от майского солнца слегка розовые там, где ноги переходят в бедра, и сонхён, умирая от распирающей грудь нежности, поцеловал его сначала в одно, а потом во второе. конхо, в силу мерзкого характера, начал болтыхать ногами. сонхён в силу большой любви вжал его бёдра в кровать и прижался открытым ртом к внутренней стороне. начиналось это всё, кстати, примерно так же. пересекались в основном на кухне. привет, привет. пошел нахуй. вот так. только вот в последние два месяца, за волной безразличия, конхо поверх стакана воды, который он очень долго и с вожделением пил, стрелял в него многозначительными взглядами и невзначай задевал рукой за бедро, оглядываясь вслед. сонхён же не дурак, все понял. один раз зашел по дороге колу занес, хотя его не просили. второй задержал руку чуть дольше, чем нужно, на плече. в третий забрел к ним в гости за наушниками, забытыми на подоконнике еще год назад. конхо одиноко смотрел киношку в кровати, грустно жуя соленый попкорн. смотрел, кстати, ужастик. сонхён, как ответственный старший, присоединился, чтобы было не так страшно, и прямо в джинсах залез в его белое постельное белье. первая попытка потерпела крах, конхо вывернулся из его полуобъятий в самый ответственный момент со словами: « фу, ты ебанулся что ли? отодвинься». но он сидел сбоку такой лохматый и прикольный, что сонхён совершил и вторую попытку, и третью, и четвертую, пока конхо наконец-то не открыл рот, впуская его внутрь. ну, а что? мама воспитала бойца. пришел, увидел, победил. пубертат, гормоны скачут, сегодня хочет, завтра не хочет, а у сонхёна к нему животный голод и потребности, понимаете? если нужно, а нужно очень даже, он сам за него решит, как он и где хочет. хотел конхо всегда, но ролевая игра у них продолжалась и по сей день. каждый раз по одному и тому же сценарию. не буду, не трогай, а в глазах бесы и притирается поближе. но какой бы ни был сволочью, за это и нравился, за это и любили. характерный, самовлюбленный, ужасно разбалованный и капризный. всё, как вы заказывали. кожа между ног у него была нежная и теплая, и сонхён вжался носом в паховую складку, вдыхая поглубже. а потом прикусывая, так, чтобы точно остался красноречивый след. заклеймил. конхо в ответ возмущенно замычал и засунул ему пальцы в волосы — то ли чтобы притянуть поближе, то ли чтобы оттолкнуть. наверное, еще сам не определился. но когда сонхён своим влажным ртом оказался где-то на лобке, опасно близко к подергивающемуся члену, дернул за пряди на затылке так, что по ощущениям там осталась проплешина, отводя куда-то подальше. — нет-нет-нет-нет, остановись. сонхён, блять, ты животное. конхо приподнялся свободной рукой на локте, чтобы выстроить зрительный контакт и обиженно скуксился. густые брови домиком, взгляд сквозь влажные ресницы. не так он хочет. надо переиграть. — что ты хочешь, детка? — не ртом. — почему? — я стесняюсь, — взгляд куда-то в сторону. приплыли. — и пиздец. тоже самое, как когда тебе девочка сосет, большая разница. давай, убери руки. сонхён уже почти цапнул его за мешающий обзору палец, но застыл с приоткрытым ртом, потому что: — мне… мне никогда не. на самом деле, вообще никак. что…? — скажи, что ты шутишь. и лучше бы он правда шутил. потому что от осознания, что это все его, и никакие девочки его не трогали, и походу даже ветер не ласкал, у сонхёна минимально начали плавиться мозги. как… он не заметил за эти два месяца? говорили они мало и в основном препирались. времени всегда было впритык, чисто на пососаться, потому что переписки и личные встречи кони, как и все пидорское, отрицал. а сонхён шел на поводу, лишь бы давался. вот настолько он глубоко и по самые уши. — мой маленький. у конхо была своя компания малолеток, с которыми он без конца где-то шлялся. и сонхёну даже в голову не пришло, что будучи в окружении симпатичных девочек двадцать четыре на семь, он мог остаться девственником. ну, фактически уже нет, потому что за последние два месяца он был троган и глажен вдоль и поперек. но до этого выходит, что был чистым и невинным цветочком, который сонхён, сволочь невоспитанная, особо не церемонясь, растоптал. — я тебя просто обожаю, ты знаешь это? и тут он неожиданно засмущался. зарылся лицом в локоть, и сонхён, не в силах совладать с переполняющими чувствами, поднялся, чтобы быстро поцеловать его прямо в приоткрытый рот. оппозиция пала, сопротивление сложило свою артиллерию, и конхо, наконец сжалившись, обнял его за шею и потянулся за отстранившимися губами вслед. и не успел. видок, конечно, у него был отличный. скулы в красных пятнах, на голове гнездо, а дальше, от носа и аж до подбородка все блестело от размазанной слюны. сонхён постарался. а потом постарался это все убрать, проведя языком сплошную прямую. конхо на это только мяукнул, и от этого сдавленного тонкого звука у сонхёна опасно дернулся член. шея у него была горькая от стойкого одеколона, и он скользнул ниже. сначала к острым ключицам, потом к узким ребрам. а рукой схватил между ног. время уже поджимало, а конхо разнылся, и ему вообще не много надо было, чтобы кончить. за два месяца сонхён уже знал от и до, где потрогать, за что сжать. желательно большим пальцем под красной головкой и так, с усердием. он, конечно, не признавался, но только так и любил. наверное, именно за этим и крылась причина формирования их интереснейшего союза. какому семнадцатилетке хватит на него сил и терпения? тут нужен человек на опыте, со стабильной психикой. сонхён, густо сплюнув себе в руку, принялся ему дрочить, ритмично и с оттяжкой. но так, чтобы не слишком быстро. потому что не заслужил, пускай помучается. а конхо, маленькая хитрая сука, знал, как с ним бороться. широко открыл рот и, закатив глаза, начал громко порнушно стонать. пошло, грязно и из-под ресниц проверяя реакцию. от звукоизоляции сплошные плюсы, да? сонхён на это только снисходительно прищурился. ну, потому что как бы он себя не любил, не было это так хорошо. одно дело, когда он полчаса его в задницу пальцами трахает, другое — банальная дрочка. на инстинктах или, может, по инерции сонхён засунул в приглашающе открытый рот три пальца, но не глубоко, пока что предупреждающе. и чтобы не забывался, пережал и без того красный член у основания. — будешь так широко открывать рот, я тебя в него вытрахаю по самые гланды. ты меня понял? конхо обиженно застонал и, обняв ногами за талию, притянул его к себе поближе. на этот раз вплотную. — сонхёни? еще. пожалуйста? я буду очень хорошим. очень-очень. ну, а что сонхёни? сонхёни перед ним был слаб, а иногда даже бессилен. как можно устоять перед этими круглыми глазками и розовыми губами? а еще когда он шепчет притворно нежным голосом, а не орет благим матом, так вообще, считайте, сонхёни в трансе и за себя не отвечает. потому его рука покорно вернулась в действие на истекающем члене, а губы — на чужие пухлые и искусанные. самые-самые сладкие и вкусные. до этих губ сонхён вообще никогда не любил целоваться, а тут подсел как на наркотик. — дай. — что дай? — за член потрогать дай. сонхён, до этого смотревший ему между ног, в ахуе на секунду даже остановился. а потом осознав, что именно конхо попросил, сам его руку к себе на ширинку и положил. загребущие пальчики сквозь тяжелое запыхавшееся дыхание ловко расправились с молнией, а потом уже не так уверенно, но очень точно залезли ему в трусы. — я хочу видеть, — сонхён на это выгнул бровь, потому что интересные запросы. а потом так невинно: — пожалуйста? пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. кто вообще придумал это идиотское слово, которое действовало на сонхёна как валерьянка на кота? или дело вовсе не в слове? стесняться ему было нечего, потому трусы он стянул вниз за секунду. конхо смотрел на него, прикусив губу, и вернул руку на место как-то очень осторожно, бережно. сонхён еле сдержался, чтобы не съязвить, что это член, а не хрустальная ваза, когда это недоразумение сжало его с такой силой, что он чуть не рухнул вперед. — детка, не надо так делать. — больно? а то не понял. — очень. бо-бо, поцелуешь? зрительный контакт был потерян, и для кого только сонхён строил жалобную мордашку? только вот когда он проследил за чужим бесстыжим взглядом и понял, что конхо, блять?, реально облизывается на его член, быстро прижал поближе, закрывая лицом весь обзор. потому что если сейчас сложится уравнение: его член плюс эти губы — у них появится одно неизвестное. а если конкретнее: какой им будет уготован конец. опомниться конхо не успел. и хорошо, потому что сейчас не до капризов. сонхён начал дрочить ему с такой скоростью, что у него заломились брови и в немом стоне приоткрылся рот. вот это уже без вешалки, вот в это верилось охотно. на свое возбуждение было уже как-то похуй. сейчас главное успеть до того, как… — сонхён, ээээй, ты где? в кромешной тишине коридора раздался ор, и сонхён понял, что пиздец. вот именно до этого они и должны были успеть. ладно, все не так критично, еще можно было отмазаться, что зашел позаебывать мелкого и заболтались. болтать им, конечно, было не о чем, по версии мартина, но уже лучше, чем данное положение. на три четверти миссионерское. он уже было хотел подтянуть трусы наверх, когда конхо мертвой хваткой сжал его ногами и плаксиво покраснел. — нет-нет-нет-нет, сонхён. нет. я не шучу. нет, я тебя не пущу. — зайка, там твой брат долбоеб сейчас поставит на уши весь кооператив. в подтверждение мартин опять заорал, судя по эхо, откуда-то с первого этажа: — блять, да где ты? сонхён, ты че в толчке утонул? конхо на это только сжал его член потуже и, соблазнительно облизывая губы, продолжил усердно водить рукой. вот так вот. любой ценой, но своего добьется. — мне похуй, сонхён. пускай делает что хочет. — а сонхён на уговоры не велся и, только сжав от внутреннего напряжения и непонятно откуда вылезшей силы воли скулы, строго на него смотрел. и тут, чтобы наверняка, в ход против него пошел запрещенный прием. — я тебя умоляю. любимый? ну вот что за зараза? ладно, блять, похуй. все равно рано или поздно бы это произошло. а мартин заебал, из-за него вечно спешат и никакого удовольствия. конхо уже вообще раскис. глаза на мокром месте, губы дрожат, а член в противовес дальше колом. хорошенький. любимый. и сонхён реально забил. потому что у него в руках мечта, и тут вопрос, как он вообще допустил, чтобы он был в таком состоянии и слезно просил о таких глупостях. губы нашли друг друга как пазл. костлявые руки запутались в его уже лохматых волосах, и конхо, всхлипнув ему в рот, начал «нечаянно» кусать его за язык с такой злостью, что стало понятно — три минуты и конечная. у него на пике срывало крышу и любые тормоза. сначала не заставишь, потом за уши на оттащишь. вот такой вот чудесный характер. там внизу уже было так мокро и скользко, что удивительно, как еще не хлюпало. сонхён спустя три плавных фрикции втянул в рот его язык особенно глубоко, и конхо, на секунду задержав дыхание, с громким высоким стоном кончил. в сжатый кулак и таким количеством спермы, что, кажется, потекло до локтя. щеки розовые, ресницы мокрые, из уголка рта тянется нить слюны. он своими длинными руками принялся блаженно гладить сонхёна по спине. а потом, смущенно прикусив губу, посмотрел вниз. оценить всё это безобразие. идиллию прервал стук в дверь. — кони? сонхён у тебя? возбужденная пелена с глаз сошла, а на ее место пришло осознание произошедшего. очень стремительно и ошеломляюще. так, как оно обычно и бывает. конхо, все еще державший его за стояк, только растерянно приоткрыл рот. — я зайду? ой-ой-ой… — НЕТ, мартин. его нет. а еще я голый, я переодеваюсь. стой на месте! — у тебя… все хорошо? вопрос был в тему, потому что голос у конхо был после оргазма охрипший и уставший, немного заторможенный. сонхён на это все умилительно улыбнулся и, не дав ответить, прижался с поцелуем. в ответ ему снова очень сопротивлялись. — ммм… да! мартин, секунду! за секунды три он был отпихнут в сторону с небывалой силой, а потом накрыт с головой белым пуховым мохнатым покрывалом. кто, сука, спит в плюс тридцать под зимним одеялом? дверь, несмотря на ответ, с хлопком открылась, и в комнату ввалился обеспокоенный мартин. с жестянкой пива в руках. упс, не дождался получается посыльного. конхо, по легенде переодевавшийся, не учел одной проблемы. джинсы вместе с трусами, снятые в пылу страсти, валялись посреди комнаты. шмотки сонхёна — прямо под кроватью. мартин застыл на входе, собирая глазами все их остановки, пометрово, а потом остановился на взъерошенной кровати. вернее, где-то чуть ниже. расхлестанный конхо всё в той же тишине проследил за ним взглядом, а там… прикол, торчащие из-под короткого одеяла ноги в белых высоких носках. с мартина оцепенение сошло с первого. — сука, я так и знал! блять! сонхён, тварь ты ебучая. а названный, точнее обозванный, лениво откинул край одеяла с головы, потому что все-таки пиздец жарко, надо проверить, че у малого с терморегуляцией. и зевнул. — знал, так че орешь? — да потому что, блять, я просил помогать с ним иногда, а не трахать. сбоку неожиданно ожил притихший от неловкости конхо: — да че ты несешь, не трахал он меня! — пока что. про вот этих коротких два слова он еще пожалеет, потому что от конхо ему прилетело декоративной подушкой в голову, а от мартина нежное «ебало завали». и вообще, какого хуя сонхён крайний? он недовольно повернул голову на конхо, а сипсик уже сидит на грани ссоры. истеричка. такое состояние было критическим и ликвидировать его нужно было в течении минуты. потому он, особо не задумываясь, наклонился вперед и, прерывая пагубный мысленный поток в его маленькой черепушке, прижался губами к губам. народные методы, а какие рабочие… мартин, все еще в дверях, все еще в ахуе, кинул в них свой тапок: — сука, я вас просто ненавижу! вы мне жизнь испортили, понятно? хах, минус в карму, получается?