И мне приснятся овечки

      Это неправда, что ты понимаешь чувство, когда оно приходит.              Ложь и то, что распознаёшь его спустя время.              Со мной так и вовсе беда — я ни понять, ни распознать не мог. Не получалось. Хоть я и пытался. Изо всех сил.              В какой-то из дней, когда погода в Шотландии сменила серость на тусклый и бледный солнечный луч, я сидел на Чарах и нашёл себя, уставившимся на оконную раму. Этот бледный, тусклый луч блестящим языком вылизывал краску на окне, и я глядел на кружащиеся в свете пылинки и чувствовал, как увлажняются глаза.              Осознание того, что я вот-вот зареву, ударило меня куда-то в затылок. Сердце сделало кульбит и забилось в диком приступе паники.              Я не мог позволить себе этого глупого состояния, поэтому выбежал из класса.              Но от него не убежишь. Оно стало толкать меня в спину и ставить подножки на лестнице. Гнало на улицу.              Слёзы уже текли по щекам, когда я очутился на опушке Леса. Там я увидел поваленный дуб и рухнул на него, словно какая девица в романе.              Я был себе противен.              Задыхаясь, я рыдал. Чувствовал сырой ствол губами, пальцами цеплялся за кору, бил носками ботинок землю. Даже не знаю, становилось ли мне легче. Ошеломляющая волна вырвавшегося и неясного горя сотрясала всё моё естество. Это было и унизительно, и сладко. И была надежда, что я смогу оставить это здесь, где никто не увидит. Оставить и больше никогда здесь не появляться.              Но тут я услышал, как хрустнул сучок. Страх остановил моё рваное дыхание. Я метнул взгляд в сторону и увидел его. Снейп хмурился и кривил рот.              Как ни странно, я всё ещё ощущал сладость, помимо унижения. Только, может, она ещё подёрнулась какой-то дрожащей дымкой, которую я не мог разобрать.              Снейп с невозмутимым лицом не стал делать вид, что не заметил меня, а продолжил собирать чёртовы поганки или что он там делал. Поигрался ножом в руках, осмотрев меня с ног до головы, повернулся к дереву и срезал под корень какой-то нарост.              Я хотел сказать: «Вы!» или «Какого чёрта!», а потом стал думать и понял, что тут, в сущности, слова совсем не к месту.              Снейп же, очевидно, так не считал.              — Вы нарушаете экосистему своими жидкостями, Поттер. После вас тут вырастут одни лопухи.              И снова скривился и нахмурился одновременно. Лопухи у него явно не в почёте. Поддел меня и продолжил кромсать поганки.              Я раскрыл рот, наверное, потому что оскорбился, но мне сложно понять, что я чувствовал. Я глядел на него во все глаза, на свидетеля беспорядка, который я уже замуровывал в своей памяти так далеко, чтобы и самому не найти, и не мог поверить. Он-то не забудет. Будет вспоминать меня, такого жалкого, при следующих встречах. Будет смеяться в душе, а мне показывать своё уничижительное презрение. Да ведь мне придётся его убить!              Эта мысль и его насмешка про лопухи сыграли в дженгу в моей голове, и когда все детальки посыпались, я просто захохотал.              Я перекатился на спину, лежал на земле, сдобренной слезами и недавним дождём, и смеялся. Я что-то понимал, но всё ускользало, ничто не хотело задержаться во мне, чтобы быть обдуманным и взвешенным. Я слышал, как Снейп цыкнул и даже представил, как выгибается его бровь от усталого раздражения. Что взять с этого Поттера? Разве Снейп не обвинял его в пустом нытье и расхлябанности все эти годы? Ничего удивительного он тут не нашёл. И он просто удалился.              Мне же полегчало.              Чёрт его знает, отчего мне стало легче. В груди словно скопилось желе, что-то тёплое пыталось просочиться через кожу. Я хотел лежать на земле, глядеть в небо и чувствовать себя вот так — легко. В пространстве, которое оставил мне после себя Снейп. В котором я был не один, ведь только что здесь был и он. Словно я всё ещё мог идти по его следам, не сбиваясь с пути…                            Я всё-таки замуровал этот случай в своей памяти. Думаю, мне хотелось сделать вид, что ничего не было. А что вообще это означало, я даже не мог помыслить.              Какое-то время я чувствовал себя нормально. Работоспособным.              Джордж устроил в Хогсмиде барахолку. Что-то вроде как у Горбина в Лютном переулке. И вот я ходил туда, трогал все вещи, то ли искал проклятия, то ли что. Сам не знаю. А там были всякие статуэтки вымышленных животных, даже таких, которых нет в энциклопедии у Ньюта, фолианты с пылевыми клопами между страниц, закупоренные зелья, которым сотни лет (тут я думал о Снейпе), колбочки, скляночки, одежда с бахромой, приборы, назначение которых навсегда останется тайной. И среди груды этих ненужных старых и выброшенных вещей я чувствовал себя на своём месте. Там было зеркало, и когда я на него смотрел, отражение глядело на меня в ответ с маской скепсиса и качало головой, словно говоря: «Парень, ты хочешь быть мусором. Что за дичь, парень».              Я мог на целый час остаться в этом месте. Трогал всё подряд, пытаясь почувствовать что-то, названия чему ещё не придумал, пока Рон с Гермионой, как нормальные люди, закупались в «Сладком королевстве», а оставшиеся деньги выкладывали за пиво в «Трёх мётлах». Отражение Рона в том зеркале крутило пальцем у виска, глядя на меня.              И, видимо, Гермиона заметила, что я глядел на одну вещицу дольше обычного, потому что подошла ко мне перед отбоем в гостиной Гриффиндора и положила мне в ладони брошь. Это была брошь в виде пучка сиреневых сухоцветов, сделанная то ли из глины, то ли из камня, чёрт его знает. Девчачья вещь, если честно.              — Зачем это? — спрашиваю. Потому что и правда не знаю, что с ней делать.              — Я её проверила, кажется, магии нет. Но ты так смотрел, будто тебя околдовали. Значит, нравится.              — Как смотрел?              — Долго и не моргая.              Я не стал цеплять её на мантию. Но не буду врать: гляжу на неё перед сном и ношу в кармане. Мне кажется, что я и запах этих цветов чувствую — тонкий и горький аромат трав.                            На Зельях мы сидели по одному. Снейп вился коршуном над котлами, кривился, хмурился и выглядел так, будто ему за нас больно. Меня это забавляло. Потому что я это чувство полностью разделял. Вот бы он удивился, узнай, что у нас есть что-то общее.              Я толок, смешивал, взвешивал ингредиенты, отмерял дозы и проверял температуру. Ему ничего не нравилось, всем он был недоволен. Тут меня догнало осознание, как на Чарах тогда, что я ничего не могу сделать, чтобы угодить ему. Нет способа и нет причины это делать. Я же не хотел быть его любимчиком в самом деле? Я же не мог заслужить его расположение ко мне спустя столько лет? В конце концов, какое нам обоим дело до зелий? Теперь, когда всё закончилось, когда все предоставлены сами себе. От этой мысли я разволновался и встал посреди урока со скамьи.              Была тишина, только бессменное бульканье жижи в котлах и скрежет пергамента. И тут вдруг Поттер вскочил ни с того ни с сего. Глаза забегали, задышал, словно загнанный. Все подумали: «Ну вот, опять. Опять его приступы. Сколько можно». Я тоже так думал. Снейп смотрел, смотрел на меня, потом махнул рукой в мою сторону и развернулся обратно к чужому котлу. Тоже подумал — припадочный.              Хотя всё это думал я сам про себя. В своей воспалённой голове.              Никто даже не ждал моих объяснений. Я медленно сел, взялся за ножик, потом отложил его от греха подальше. Тело дрожало, я плохо себя контролировал. Было ощущение, что реальность рвётся перед моими глазами, как старая бумага.                            С потолка в Большом Зале время от времени словно в вальсе спускались розовые и белые яблоневые лепестки. Один из них упал в мой суп, и я долго любовался им, представляя, что это не суп, а озеро, и от лепестка далеко расплываются друг за другом по воде ровные круги. Каждый круг с одинаковым расстоянием от другого. Волны расходятся, подчиняясь законам природы. Затем вода успокаивается. Почему же во мне волны всё расходятся и усиливаются, и ничто не становится на свои места?              Потопив лепесток в супе, я понял, что чувствую тоску. Что это чувство стало моим плащом, и я ходил в нём, не снимая. Прикрываясь от решений, которые караулили меня за каждым углом.              Если Гермиона пыталась со мной поговорить об этом, мне становилось хуже. Дело не в том, как она это делала, какие слова подбирала или что за выражение было на её лице. Дело во мне. Я боялся этой страшной волны внутри, не мог на неё смотреть, и говорить о ней было погано. Я смирился с тем, что она есть, но признавать её существование, дать ей этим актом силу — я не мог. Казалось, это больше меня.              К сожалению, Рон и Гермиона смотрели на меня как на проблему.              — У него лёгкая деперсонализация.              — А мне кажется, ему скучно. Нам нужно снова в поход с палатками, как в том году…              — Рон, ты что такое говоришь-то?              — А что? Смотри, как он на Лес пялится.              Я не видел их лиц, стоял и действительно смотрел с Астрономической башни на Лес. Думал, собирал ли Снейп сегодня там свои поганки или уже наросли лопухи и место потеряно навсегда.              — Всё это… нормально. Тут не нужно ничего исправлять.              — Что ты имеешь в виду?              — Война, наше возвращение в школу… Всё, что мы сейчас чувствуем, всё, через что проходим, — нормально. И каждый справляется по-своему. У Гарри просто… ему тяжелее. Впрочем, профессор Снейп наверняка смог бы понять.              Тут я, конечно, повернулся.              — Почему?              Гермиона нахмурилась, будто это было очевидно.              — Так ведь он тоже, ну…              Да. Тоже с того света вернулся.              Только это я валялся в слезах на бревне, а не он. Это я хожу призраком по школе, натыкаясь на все углы. Это я рассеянно путаю классы и невидящим взглядом пялюсь в потолок. А он — он просто…              — По-моему, Снейпу это пошло на пользу, — Рон озвучил мою мысль, усмехнувшись. — Даже злости поубавилось. Я встретил его ночью после отбоя, когда бегал на кухню, и он ничего не сказал. Просто отпустил меня! Я ему даже пирог предложил, но он отказался.              Гермиона запахнула потуже свой кардиган — всё же на такой высоте порывы ветра могли вытянуть из человека всю душу.              — Это кощунственно, но да. Для него это, должно быть, как освобождение. Он посвятил этому половину своей жизни. Всё время отдавать долг…              Я снова часто-часто задышал. Не смог дольше там находиться и кинулся вниз по лестнице.                            Ещё я разрыл на барахолке какую-то груду маггловских вещей и выудил оттуда блок-флейту. Я хотел разобраться, как на ней играть, и решил, что лучше всего это делать в ванной старост, раз Выручай-комнаты больше нет.              В мыльной пене по горло я выключил журчащие фонтанчики с водой и решил проверить эхо. Ни о чём не беспокоясь, я от души, громко и протяжно крикнул пару раз и, удостоверившись, что все русалки попрятались и рядом нет привидений, поднёс флейту к губам.              Первый звук был пронзительным и фальшивым. Я подвигал пальцами, открывал и закрывал отверстия, дул то слабее, то громче. Выходило просто чудовищно. В этой ситуации самым нелепым был даже не голый я с флейтой во рту в ванне старост, а несчастный человек, что услышал мои потуги посреди ночи, так как я по рассеянности забыл наложить оглушающие чары. Услышал и стал вынужденным свидетелем.              — Поттер, снова вы. — Кончик палочки Снейпа целился прямо в мой лоб.              Я был так ошарашен, что замер, ничего не сказав в ответ.              Снейп убрал палочку тут же. Он не был удивлён. Прошёлся медленно вдоль кромки ванны, не поднимая глаз, убрав руки за спину.              — Что же вы без компании? Все испугались вашей прорвавшейся музыкальности?              — Профессор, я... — хотел попросить прощения за эту нелепость, но потом вспомнил, что это Снейп, и я перед ним ни в чём не виноват. Даже в том, что он видит меня насквозь во всех смыслах.              — Продолжайте.              — Я честно не понимаю, что вы тут делаете.              Он перестал гипнотизировать меня своей походкой, остановился.              — Я патрулирую это крыло, да будет вам известно. Ночь нежна, но вдруг я слышу душераздирающие звуки. И я не только про жалкие трели вашей дудки, — он оглядел меня, и мне показалось, что он усмехается. Не очень видно в полумраке. — Возомнили себя Шуманом?              Если бы я ещё знал, кто это.              — Нет...              — Что вы там бормочете? Громче!              Я вздохнул и поднял на него глаза со своей дудки, как он её назвал.              — Я чувствую себя крайне неловко. И не понимаю, почему вы злитесь, — и тут я сам себя удивил. — Отвернётесь или не хотите дать мне одеться?              Снейп всем своим видом показал, как его физически ранит чушь, которую я генерирую.              Почему-то я чувствовал рядом с ним то, что мог понять. Это было облегчение. Снова. И ещё толика веселья.              Он порывисто прикрыл глаза ладонью, будто у него раскалывалась голова, скривился и ринулся в коридор. И так как я больше не играл, то слышал, как он яростно уносился подальше от этого места. От меня.                            МакГонагалл пригласила меня к себе. Спросила, почему я так скатился в учёбе. «Ладно Зелья, профессор Снейп тебя тянет, как может. Но ЗОТИ?»              Я просто не тренируюсь. Если честно, в голове пустота. Просто не понимаю, зачем это нужно. Какой от меня вообще толк?              Она явно не поняла моих вопросов. «Общество скажет вам спасибо, Поттер, если в рядах Министерства появится такой аврор, как вы». Она даже не лукавила — относится ко мне хорошо. Но это не ответ на мои вопросы.              И вот я ходил с этими вопросами как с писаной торбой. Я связал свои неясные чувства, которым нет названия, с ответом на них. Особенно меня волновало, какой от меня толк. Словно это всё на свете сразу бы и объяснило, остановило войны и вылечило рак.              Ещё я нашёл на барахолке попрыгунчики. Нимбусы без крыльев. Катал их двумя пальцами за обеденным столом, подпирая рукой свою бедовую голову. Пара штук скатилась со стола и поскакала под лавку. Я было полез за ними, стараясь не упустить из виду, и наткнулся на чёрные глаза властителя подземелий. Он чинно проходил мимо, пока я ползал по полу на коленках. Под этим взглядом я хоть и почувствовал себя бестолковым идиотом, но ещё и выдохнул. Оказывается, задерживал дыхание. Он ничего не сказал, хотя определённо ему было что сказать.              Когда я ложился спать, я засыпал, глядя в окно. За ним таяли сизые облака на тёмно-синем небесном полотне. И звёзды мерцали и кружились, пускаясь в пляс...              Гермиона всё планирует досконально. Потом осуществляет то, что запланировала. И этот процесс — он непрерывен. Чем бы она ни занималась, она параллельно составляет план по другим занятиям. Повзрослев, я стал понимать, какая в этом кроется несокрушимая сила: ты всегда подготовлен и не окажешься в ситуации, когда от внутреннего беспорядка кидаешься со слезами на бревно. Я пытался планировать, как она. Хоть что-то. Хоть иногда. Но это мучало меня сильнее костероста, я совершенно не хотел никакого плана. Более того, план пугал меня своей неумолимостью. Что если придётся его нарушить? Зачем тогда я планировал? Я не понимал, почему для Гермионы это работает, а для меня — нет. Надеялся, что это можно выработать.              Пока был работоспособен, стал планировать, когда буду делать домашку. Когда домашка была сложная, делал план, с какой стороны к ней подобраться. Заставлял себя так пару недель, паникуя от того, сколько времени это занимает, и задаваясь (как обычно!) вопросом, стоит ли оно того?              Осознал, что всё вокруг постепенно теряло смысл. Не только мои экзамены и карьера, но и привычные моционы вроде похода в Хогсмид, посиделок у камина, полётов на метле. Когда я понял, что меня больше не радует полёт, я ужаснулся и снова побежал в Лес.              И снова упал там на бревно. Долго вдыхал вечерний воздух, глядя в серые сумерки. Над Астрономической башней вился какой-то хищник, а в теплицах под ней вспыхивали и гасли волшебные фонарики. Весна стремительно подходила к концу.              Мне отчаянно хотелось, чтобы я перестал чувствовать всё это, чем бы оно ни было. Чтобы страх отступил. Я даже не представлял, что это за страх. И тут я хлопнул себя по лбу. Конечно! Надо посмотреть, во что превратится боггарт! Так будет понятней, с чем я борюсь.              Единственный на всю школу боггарт так и жил в платяном шкафу в кабинете ЗОТИ.              Я прямо тогда встал с бревна, утираясь рукавами, и пошёл за ним. Меня совершенно уже не волновали такие мелочи, как отбой.              В кабинете в темноте было зловеще, но мой иррациональный страх был другого толка и снисходительно смеялся над подозрительными тенями и внезапными звуками.              Я поднялся по лестнице в учительский класс и подошёл к шкафу. Боггарт совсем не подавал признаков жизни. Для меня он стал решением всех моих проблем, и я не переживал, что снова занимаюсь какой-то ерундой в ночное время.              Я отошёл на несколько метров, оглядываясь. Взмахнул палочкой — ручка шкафа повернулась. Под лунный свет, льющийся из окон, из-за чёрного проёма двери вышел... я сам. Я смотрел на себя в темноте: на растерянное лицо, бледные пятна на щеках, очки отбрасывали острые блики. Он смотрел на меня в ответ.              Чушь какая-то, подумал я. И тогда он поднял руки и начал сам себя душить. Лицо при этом становилось всё радостней.              Первым порывом было броситься к нему, разжимать руки, но я опомнился. Почувствовал страх, и ничего смешного в голову совсем не приходило. В голове завертелась лихорадочная карусель: что последнее меня развеселило? Живоглот? Нет. Шутка Рона? Тоже нет. Что же, что?              Я шепнул заклинание. Тот Гарри раздулся, и у меня мелькнула мысль, что не сработало. Но тут всё почернело, завертелось, и передо мной уже стоял Снейп в плавках и блок-флейтой у губ. Он нахмурился, но резво заиграл довольно приличную мелодию, чем-то напоминающую неофициальный валлийский гимн регбистов.              Даже не уверен, стало ли мне смешно. Но это определённо было нечто.              По дороге в спальню я пытался напеть этот гимн, чтобы потом попробовать воспроизвести его в следующем заплыве в ванной старост.                            Иногда мне всё же хотелось поговорить с кем-то. И вроде я мог поговорить с Гермионой, но она так растерянно на меня смотрела, что я чувствовал, будто у меня крупные проблемы.              Поэтому решил держать всё в себе.              На Зельях варили очередную жижу со слизеринцами. Ну ладно, не жижу — это был веритасерум. Я намудрил и не захотел ничего переделывать, достал из кармана попрыгунчик и стал снова катать его по столу. Так, чтобы Снейп не видел.              Тут случилось что-то непредвиденное. Я нажал на попрыгунчик чересчур сильно, и он под моим «чёрт-бы-меня-побрал» взглядом вдруг отпрыгнул от стола и плюхнулся прямиком в котёл Малфоя. Весь класс повернулся в мою сторону. Но ненадолго — из котла Малфоя вдруг выстрельнул поток ярко-красного варева, с шипящим звуком обрушившись на его лицо. Класс повернулся к Малфою. Он дико заорал. Снейп захлопнул книгу, которую читал, и резким взмахом палочки очистил котёл от жижи, а Драко — от красных подтёков. Вся его кожа была обожжена и при этом на глазах становилась угольно-чёрного цвета.              Меня продрал страх.              — Урок окончен, все свободны. Поттер, идёте с нами в больничное крыло.              Мы шли, Малфой подвывал, но с перепугу даже не ругался. Я тоже молчал. Снейп шелестел мантией и ничего не говорил.              Когда мы пришли, мадам Помфри беззаботно переставляла скляночки, радуясь, что у неё как никогда мало работы. Но недолго она радовалась, завидев нас.              — Боюсь, что у меня нет мази для мистера Малфоя. Маггловский предмет в составе...              — Антидот с Поттера, — я с ужасом поглядел на Снейпа. Тот смотрел на меня чуть хмуро. — Только он знает, что за дрянь бросил в котёл.              Справедливо.              Мадам Помфри, кажется, была в ещё большем ужасе от этой идеи, чем я.              Когда мы шли обратно по коридору, Снейп резко повернулся ко мне, и я натолкнулся на его грудь. Дурацкий, совершенно неуместный смешок чуть было не вылетел у меня изо рта, но я сдержался — ещё хотел немного пожить. Лицо у Снейпа было такое, словно ему опять больно, но в этот раз конкретно от того, какой я бестолковый.              — Поттер, — он выдохнул, пытаясь сдерживать, по всей видимости, ярость. — Мне, конечно, не понять, какими путями в вашей голове рождаются идиотские идеи одна другой хлеще, но, ради Мерлина и всех людей, которые хотят просто спокойно доработать и уйти на заслуженную пенсию... Вы можете взять себя в руки и перестать разваливаться?!              Тут он почти схватил меня за грудки. Так сильно был взволнован, что ему нужно было меня тряхнуть. Но не стал. Хотя я был бы даже не против. Может быть, что-то действительно тогда встало бы на свои места в моей голове.              — Я возьму себя в руки, сэр, — я захотел и пообещал ему. Я почувствовал, что мне это нужно. Нужно больше, чем ему этот пресловутый пенсионный покой. Его губы дрожали. Взгляд был встревоженный. — Но...              — Что? — рявкнул он.              — Вы хотите уйти из школы?              Я заглянул ему в глаза.              Он отвернулся, постоял ко мне боком, нервно постучал носком ботинка.              — Добудьте такой же предмет, что метнули в котёл. И несите ко мне в кабинет. Будете исправлять своё положение.              Я кивнул.              — Пятнадцать баллов с Гриффиндора за безответственную выходку и лицо мистера Малфоя. И благодарите, — тут он пригвоздил меня к стене тяжёлым взглядом, — что не пятьдесят.              Да кого в самом деле волновали эти баллы…              Я сразу побежал в Хогсмид за попрыгунчиком. Тот, что попал в котёл, был последний, остальные растерялись по всему замку. Ни в одной куче старья я не нашёл похожий, поэтому Джордж обещал поискать дома и прислать Сычиком.              Вечером я не мог уснуть, ворочаясь, снедаемый чувством незавершённости. Когда день ещё не закончился в голове, хотя ночь за окном давно зазывает в мир снов.              Я встал, прошёлся туда-сюда, нерастраченная энергия зудила во всём теле, хотелось опять куда-то побежать, хоть в Лес, а может быть, вообще на другой конец острова, в Брайтон, опуститься там на каменный пляж и отдаться волнам, потихоньку слизывающим тебя с берега и уносящим в открытый океан.              Ночью мне снилось, что я перебегал улицу, держась с кем-то за руку. Держали меня крепко и нежно, я чувствовал любовь и очень отчётливо понимал её. Потом с этим кем-то мы стояли между рядами с ёлочными игрушками в супермаркете и неистово обнимались. Я целовал шею, щёки, а меня держали так крепко, надёжно и уверенно, будто мы одно целое. И я не мог бы отделиться и упасть.              Во сне я любил и был любимым.                            В течение дня, однако, меня догнала нервная дрожь вчерашнего происшествия. Из-за меня пострадал человек, и ответственность внезапно ударила меня поддых, а страх снова сжал сердце. Малфой пострадал не просто из-за несчастного случая, а потому что я был беспечный, бестолковый и непростительно разваливался на части. Витал в облаках. И хоть я этого и не желал, это произошло.              Меня настигла паника. На Трансфигурации я дышал изо всех сил, задувая свечки в метре от меня. Все косились, но, скорее всего, уже забили на мои странности.              Я старался не упиваться жалостью к себе. Вспоминал прикосновение тёплых мягких ладоней из сна, пытался оживить ощущения. Как жаль, что с каждой секундой они улетучивались всё дальше и таяли в стратосфере без надежды на возвращение.              После занятий я шёл по коридорам, всё ещё пытаясь нормально дышать. И оказался возле больничного крыла. Вспомнив, как боггарт пытался меня душить, я сделал шаг в просторный зал с ровными рядами больничных коек. Малфой с абсолютно чёрным телом вместо лица лежал на спине недвижимо. Я подошёл к нему, сжимая кулаки вдоль туловища.              — Малфой, прости, — свой голос я услышал прежде, чем решился говорить. — Прости, ради Мерлина. Я идиот.              Он слабо пошевелился. Я нервничал, что ему больно и что мне совершенно нечего предложить ему в качестве помощи сейчас.              — Поттер? О, чёрт, как же ты… Фонишь.              — ...Что?              — Уйди! От тебя всё только хуже становится…              Всем сердцем я разделял эту мысль.              — Хорошо. Ещё раз прости.              Я вылетел оттуда пулей, не желая доставлять ему ещё больших страданий. Из-за извинений мне вроде как по всем законам должно было стать легче. Но не стало. Я выбежал обратно в коридор, пробежал какое-то расстояние, споткнулся и повалился вбок, на стену. Тусклое бледное солнце мимолётно прикоснулось к моей щеке, тут же спрятавшись в складках туч за высокими окнами.              На этом месте я налетел на Снейпа вчера. Воспоминание об этом чуть ослабило узел в моей груди.              По крайней мере, я дал ему обещание, которое смогу сдержать.                            Через пару дней Невилл нашёл один из моих попрыгунчиков в спальне, так что мне не пришлось больше ждать письма от Джорджа.              Я сразу понёс его Снейпу.              Он отворил дверь своего класса передо мной, прошептал что-то похожее на «входите» и широкими шагами проследовал к бурлящему котлу позади себя.              Я, как дурак, держа попрыгунчик прямо перед собой, тоже подошёл к котлу, затем поднял глаза на Снейпа в немом вопросе.              — Бросайте, — только и сказал он, не глядя на меня, кивком указывая на котёл.              Так просто? Из-за нервного возбуждения я утратил силы на размышления, поэтому, не задумываясь, бросил попрыгунчик в котёл. Тот забурлил и опасно покраснел, прямо как жижа в котле Малфоя. В последний момент шальная мысль мелькнула в моей голове, что Снейп решил преподать мне урок.              И правда.              Фонтан из котла точно так же, как пару дней назад, взвился в воздух и обрушился на моё лицо.              В следующие мгновения я ослеп. Но меня захлестнули другие чувства. Я услышал, как часто и взволнованно бьётся моё сердце, ощущал, как кровь течёт по артериям, как незаметно колеблется температура тела и кровяное давление. Я ощущал тело куда более остро, чем обычно. И эмоции — я чувствовал их. Волнение главенствовало надо всем. Даже над раздражением и тоской. Над привычным страхом, над уже залёгшей неприязнью, над старой болью. И было ещё чувство — тёплое и обволакивающее. Всеобъемлющее, но неназванное. Непреодолимое, огромное, безобидное, но всесильное. Что это за чувство? Я старательно пробовал его на вкус…              Появилось ощущение, как в руке оказался флакон, как ноги несли меня туда, потом обратно. Вдруг под ладонью я ощутил нежную кожу, большим пальцем раздвинул чужие губы.              Через пару секунд ощущения стали пропадать, зато я вдруг почувствовал, что сейчас захлебнусь.              — Тише, тише, — это Снейп. Рядом. Держал меня под голову и что-то вливал мне в рот.              Зрение потихоньку возвращалось, и я откашлялся, но Снейп рук не убрал, и я продолжил пить то, что он давал.              Не надо быть семи пядей во лбу — я стал подопытным. Снейп ни за что бы не стал рисковать, не протестировав антидот на ком-то перед использованием.              Внутри стало горько. Настолько он меня не жалеет.              А чего я, собственно, хотел? Я и сам к себе жалости не испытываю, почему жду, что будет испытывать он?              — Я рад... что сумел помочь, — тихо прохрипел я, когда допил антидот.              Снейп вздохнул, не убрав ладони с моего затылка.              — В голове прояснилось?              — Нет.              — Как и ожидалось, — он скептически поджал губы. Кажется, я начал его раздражать.              — То есть, да.              — Что «да»?              — Прояснилось. Я снова вижу и… вроде бы чувствую своим телом.              Его взгляд стал цепким.              — А до этого чьим?              Я мысленно споткнулся.              — Я не понял.              Снейп накрыл лицо ладонью. Потёр переносицу.              Я скосил взгляд и заметил на столе ещё один флакон, такой же опустошённый. И ещё один, полный. Он выпрямился, взял его в руки и направился к дверям.              — После вас, — послышался его голос из-за спины.              Я всё смотрел на второй пустой флакон.              Может ли быть, что он уже испробовал зелье до меня? Но на ком — на себе? И что всё это значило?              Пока мы шли, я пытался сложить два и два. Снейп сделал антидот без меня, и мой попрыгунчик уже был ему не нужен. Но он попросил принести его ещё в тот день, значит, уже тогда захотел меня проучить. И вообще, проучить ли он меня хотел? Зачем это представление?              В больничном крыле Снейп влил антидот в Малфоя, которого стало бросать из стороны в сторону, когда мы подошли. Если от жижи с попрыгунчиком на лице ты обретаешь сверхчувствительность и вместо себя чувствуешь других людей рядом, то я представляю, как паршиво ему было в нашем присутствии. Хотя это мои домыслы. Мне от присутствия Снейпа было... ну, об этом надо подумать позже.              Малфой стал приобретать нормальный цвет лица. Он часто дышал, а когда слепота отступила, заморгал.              — Славно, мистер Малфой. Думаю, что теперь ничто не помешает мадам Помфри выписать вас сегодня. Смею предположить, что вам хватило этих дней, чтобы передохнуть, — он повернул свой величественный нос в мою сторону. — Поттер, больше никакого колдовства над предметами. В следующий раз последствия могут быть более плачевными.              — Но я не колдовал, о чём вы, сэр?              — О ваших, — тут он сделал паузу, — игрушках, конечно же.              — Но я не колдовал над ними.              Снейп снова подарил мне устало-раздражённый взгляд. Я стушевался под ним.              — Если вы даже не осознали, что колдовали, то это ещё более печальное зрелище.              — Но что я сделал?              Он сжалился.              — Эмпатическая магия. Ваше состояние повлияло на предмет, на котором скопились магические узелки вашей концентрации. Предметы, заколдованные таким образом, используют для влияния на разум и чувства другого человека. Это тёмная магия в прямом смысле. Но ваша магия на маггловском предмете вместе с веритасерумом, которому бесполезно обучать ваш класс, сотворили противоположное. Тот, на кого попало зелье, — сам становится заложником чужих чувств. Тех, что поблизости, конечно.              На этих словах Малфой дёрнулся так, что мы оба на него обернулись. Он переводил обречённый взгляд то на меня, то на Снейпа.              — Заканчивайте с этим, — Снейп невозмутимо повернул голову в мою сторону. — И когда я говорю с «этим», я имею в виду вас всего. Вас это тоже касается, мистер Малфой.              Он скривился напоследок, припечатав меня глазами к полу, развернулся и широкими шагами покинул крыло, словно полководец, ведущий за собой армии на смертный бой.              Я стоял, мало что понимая. Малфой, глядя на меня, в изнеможении тёр лицо руками.              — Поттер, он бесится и... и волнуется, что у тебя крыша едет. А ты, честно, свали подальше! Нигде от тебя житья нет… Какого чёрта ты ведёшь себя так, словно у тебя одного может поехать эта чёртова крыша?!              Он ругался, а я стоял рядом и смотрел в пол.              — Придурок слепой. Вали отсюда!              Мне дважды повторять не нужно. Я сразу покинул крыло.                            Если честно, я бы покинул не только крыло, но и Хогвартс. Я всё равно забил на учёбу. Я хотел полетать по Шотландии. Мне понравилось путешествовать с Роном и Гермионой в прошлом году, Рон прав. Хоть об этом и жутко вспоминать.              В какой-то момент то, что ты делаешь, перестаёт восприниматься дорогой, которая куда-то ведёт. И становится просто действиями, которыми ты заполняешь пустоту своей жизни. Словно взялся обставлять комнату: вот здесь у тебя уголок чаепития ровно в пять, вот тут утренний ритуал йоги, а вот здесь пластинки с песнями, которые слушаешь только в тихий вечер воскресенья. И самое интересное — у всего этого нет смысла, нет значения. Это просто движения, которые нужно делать или которые тебе нравятся. Вот и вся жизнь. Никаких тебе чудес.              Короче говоря, я свалил. Просто сел на метлу и полетел в ночь с рюкзаком. Весна кончалась, а мне казалось, что вот-вот кончусь я сам.              Летел, летел, когда был уже хрен пойми где, просто приземлился. Положил метлу. Аппарировал.              Меня перенесло к озеру, окружённому ивами. По форме оно было как змейка, берега спускались к воде с небольшой высоты, ивы склоняли свои тяжёлые ветви. Над водой уже стоял туман. Утро.              Я лёг прямо на влажную землю, впитывая ощущение, как намокает моя тонкая рубашка. Стало холодно, и я смежил глаза.              Проснулся я, когда солнце нагрело лицо. Всё затекло, по телу ползали жуки, и я резко дёрнулся, пытаясь их стряхнуть и кривясь от боли. Голова была абсолютно ясной, никаких мыслей не было. Ни мыслей, ни страданий.              Я сел, разглядывая дикий парк, в котором очутился. Листья деревьев приятно шелестели под порывами лёгкого ветра. Тоненькие веточки ласкались к воде, разбрызгивая капли, словно крохотные драгоценности. Птичий щебет, как и положено в мае, с каждой минутой набирал обороты.              И вот я сидел там, на берегу, смотрел по сторонам и понимал, что мне смертельно стыдно. Обычно стыд — это когда тебя оценивают и после этого ты думаешь: «Со мной что-то не так». Вина — когда ты думаешь: «Я сделал что-то не так». Меня же никто не оценивал, я не совершал никаких преступлений (кроме попрыгунчика в котле Малфоя), я сам оценил мир вокруг и решил, что я его недостоин. Я решил, что я весь — сплошное «не так». Нигде не находил я себе места, ничего не хотел делать, не мог понять своих чувств, чужие и вовсе были лабиринтом. Я был облаком, гонимым шальным ветром. Абсолютно свободен, абсолютно беспомощен перед миром. Я не мог взять на себя никакую роль и ни в чём не находил значения. Всё, что делает человека живым, давило на меня, словно я становился день от дня всё дальше и дальше от людей и самой жизни. Может быть, я уже отрицал мирское и подсознательно становился каким-то чёртовым монахом? В каком монастыре мне идти, если ни в какие божественные чудеса я не верю?              Я не жалел себя, мне было стыдно. Словно ребёнок, который всё никак не научится ходить. Внезапно я почувствовал, что Снейп смотрел и разговаривал со мной так, словно именно так он и думал. Он не видел во мне взрослого человека, даже после всего, что произошло, а точнее, как раз после этого я стал вести себя так инфантильно, что не мог бы заслужить его уважения.              Да, я просто жалок. И вот теперь я начал себя жалеть.              Я захотел вдруг нечеловечески, чтобы у меня был якорь. Чтобы что-то крепко держало меня изо всех сил, не отпуская, даже когда я превращаюсь в ураган. Чтобы меня держали, как в том сне, когда я не мог упасть, когда я всё-всё понимал и не было никаких дурацких страданий. Я почувствовал, понял и осознал, что вся эта жуть, что происходила со мной, — это отчаянная, сломившая меня, заставившая преклонить перед ней колени жажда любви.              Той любви, которую нельзя потребовать. Той, что казалась невозможной. Той, что берегла меня все эти годы и которой я лишился. И без которой теперь был гол как сокол, хотя ещё год назад даже не подозревал, как она меня хранит. И которая никогда мне не принадлежала.              Без неё я, как потерявшаяся овечка, бродил среди берёз, жалобно блеял и не мог сдвинуться с места. Вот так, Гарри, ты и дошёл до дна. Признай, какая же это блажь — так отвратительно водить за нос себя и всех вокруг. Повзрослей.                            Внезапно где-то в отдалении я услышал шум. Треск веток, шуршание плаща.              Я увидел его. Это в самом деле был Снейп. Это он, и меня начало нервно потряхивать.              Мне кажется, что я не выдержал бы тогда никаких грубостей, никакого сарказма или устало-раздражённого взгляда. Я обнажился сам перед собой и не смог бы перенести чужого взгляда свысока.              Он озирался по сторонам, а мне даже не пришло в голову спрятаться. Я ждал, когда его чёрные глаза найдут меня и я буду наказан. За весь этот цирк, за показуху, за неуместность. За то, что мне не принадлежала та любовь. И что я до сих пор тяну на себя это одеяло. Я понял, что не смогу сдержать слёз.              Всё так и вышло: он наткнулся на меня, прощупывая густые кроны скрывавших меня ив, и без колебаний направился ко мне, прижав ладонь к груди. Шёл он, надо сказать, не как обычно. Шаг не был широким и властным, он ступал медленно, но как-то неумолимо. Когда он вырос передо мной, я понял, что не сводил с него глаз и смотрел прямо в них, совсем не смущаясь. Слишком уж непривычной была обстановка, этот весенний пейзаж утра, как картина. И он в ней.              Он окинул меня всего взглядом и вдруг... улыбнулся. Глаза его прищурились, сбоку появились лучистые морщинки. Солнце осветило его, как явление ангела. Лицо стало хитрым и одновременно каким-то... ну, другого слова не подобрать, особенно под утренними лучами, — нежным. Это бы выбило почву у меня из-под ног, но я, хвала небесам, сидел на бренной земле.              — Побег не удался, так ведь?              Вот уж странное замечание. Я, в целом, ещё мог бы оседлать метлу и улететь. А нет, я же аппарировал. Тогда я могу аппарировать. Хотя в такой близости от него получится только вдвоём.              Я смолчал. То, что он не стал сразу меня чихвостить, почему-то сняло нервную дрожь.              — Красивое место, — он покрутился вокруг. Вёл он себя странно.              — Зачем вы пришли?              Не то чтобы я не понимал, зачем. Но если бы я молчал дальше, то почувствовал бы себя, словно сбежавший пациент психушки.              Он склонил голову, поправил манжеты, поглядел куда-то вбок, словно выискивая что-то на горизонте. Носок его ботинка нервно пристукнул.              Потом он вздохнул и, представьте себе, сел рядом со мной. Его брюки поползли вверх, и я увидел щиколотки и часть икры, обтянутые чёрными длинными носками. Всё это было так непривычно.              Он пошуршал в кармане, выудил оттуда что-то и передал мне, не глядя.              Я взял, недоверчиво, но как-то оголтело разглядывая его ясный профиль. Седина на висках, кустистые брови, ресницы...              Потом взглянул, что это вообще я взял. А там была брошь в виде сухоцветов. Я дёрнул головой.              — Это моя?              — Эта — моя, — он взглянул на меня и, о боги, снова улыбнулся. До чего же хитрое у него становится лицо от улыбки! — А твоя, похоже, где-то с тобой.              Я сунул руку в карман и действительно: в руку легла вторая такая же брошь. Только моя была тусклая, а у Снейпа чуть поярче.              Я вопросительно повернулся к нему.              — Вообще, они обе когда-то принадлежали Ровене и Елене. Так они чувствовали настроение друг друга и местонахождение. Чтобы меньше пересекаться и конфликтовать, — он улыбался даже как-то заговорщически и смотрел на меня, и я жадно поглощал этот дар.              — Откуда у вас?              — Выручай-комната подкинула, когда я подумал о тебе.              — Разве она не исчезла?              — Как видишь. И работает исправно. Я отыскал там и твои… — Он снова сделал эту умопомрачительную паузу! — …игрушки, чтобы сделать антидот, и эту брошь.              Я отвернулся. Сердце словно пробудилось ото сна и начало ускорять темп.              Он говорит мне «ты», он мне улыбается. Пришёл сюда и сел рядом.              — Если у вас… уже был попрыгунчик… Ты мог мне сказать, я бы не стал приходить. Всё равно ничего не сделал.              — Я хотел, чтобы ты пришёл.              Я изо всех сил пытался не вздохнуть слишком потрясённо и вообще не выглядеть так, будто всё это меня так взволновало, что я сейчас на всё плюну и кинусь ему на шею. И буду бесконечно обнимать.              — Зачем?              Титаническим усилием воли я заставил себя поднять на него глаза. Я должен увидеть, как он ответит.              Он посмотрел на меня серьёзно, опустил ресницы. Одной рукой нервно начал щипать траву у моих лодыжек.              — Я видел, как ты мучаешься. И хотел, чтобы ты понял, — он сделал вздох и выгнул бровь, — что я не собираюсь больше это терпеть.              — Меня?              Он скривился, словно лимона съел. А я улыбнулся.              — Нет, что за вздор! Твои страдания юного Вертера! Ради Мерлина, они совершенно тебе ни к чему!              Ах, если бы я хоть в этот раз не ударил в грязь лицом и знал, кто этот злосчастный Вертер.              — Я не знаю, кто это.              Он устало потёр переносицу. Мне было весело следить за его маленькими мучениями, потому что я тоже чувствовал себя неловко перед ним. И не один чёртов раз.              — Ни словами, ни делами тебя не возьмёшь… А через своё новоизобретённое зелье ты бы сам почувствовал, как я отношусь к тебе, Гарри, — он взял себя в руки и посмотрел прямо на меня. — Я переживаю и волнуюсь.              Тут я честно подумал, что сплю. Это просто не могло быть реально.              — Не веришь? Я понимаю.              Конечно, не верю!              Помолчали.              — Я хочу верить.              Мы оба смотрели в землю. Я даже не думал, что Северус (я уже называю его по имени!) может быть так спокоен, когда говорит такие вещи мне. Мне! Гарри Поттеру!                            Всё вокруг было таким умиротворяющим. Птицы всё больше просыпались, и начинался птичий гвалт, а не пение. Мимо нас спешно пролетел первый шмель. По носку Снейпа взбирался отчаянный муравей.              Сердце во мне уже не помещалось, начиналась буря. Опираясь на древо, я вскочил на ноги, словно пьяный. Пытался отдышаться. Услышал, как он неспешно поднялся тоже.              Встал сзади меня и тихо положил мне на плечо свою ладонь. Тяжёлый и тёплый жест.              Меня так тряхнуло, как будто бы я чуть не упал, а он успел поймать. К горлу подкатил ком, лицо пылало.              Я понимал, что происходит, но боялся этого. Боялся! Что если это неправда? Что если я додумываю? Мне нужно было моё бревно. Глаза забегали, и всё вокруг расфокусировалось, поплыло.              Он аккуратно развернул меня, уже дрожащего, взял за плечи.              — Держись, — только сказал он.              Его ладони легли на моё лицо. Они были такие мягкие, тёплые. Такие желанные.              Я поднял на него глаза, из глаз потекло.              И он обнял меня. Притянул к себе, обхватил крепко, словно укрывая, его подбородок лёг на мою макушку, и он легонько покачал меня из стороны в сторону, утешая.              Это было так невыносимо нежно, что моё сердце просто не выдержало. Я схватил его, обхватил руками поперёк рёбер, сжал со всей силы, не чтобы причинить боль, а чтобы он стал моим якорем.              — Не волнуйся так, — его голос был волной теплоты.              Я снова взглянул в его лицо.              — Я не понимаю... — шепчу, и его ладонь находит мою щёку, большой палец стирает дорожки слёз. — Мне страшно.              — Я с тобой, — выражение его лица становится уязвимым, в глазах я вижу... что это такое я вижу?! — Ты нужен мне, Гарри.              Первый всхлип, или, скорее, рёв белуги, вышел из меня. Слёзы и, наверное, сопли пошли навзрыд. Я начал заикаться, вся тяжесть рвано и болезненно выходила из меня. Стыд, но не уничижительный и едкий, что съедал меня утром, а смущённый и принимаемый, горел на моих щеках, которых коснулись его губы.              Сквозь слёзы я рассмеялся.              Он улыбнулся, его брови вскинулись вверх, словно он обрадовался, что до меня, дурака, дошло наконец. Чёрные глаза смотрели на меня с нежностью, утешали и жалели меня. И это было совершенно не жалко и не глупо. Даже несмотря на моё в прямом смысле плачевное состояние.              Видит бог, я хотел остаться так навсегда. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я не мог поверить, что это реальность, и боялся, что сейчас сойду с ума.              Но время шло, а он не исчезал. Таяли мои рыдания, я успокаивался. Я вцепился в его плечи, почти повис на нём. Он всё ещё покачивал меня и даже как будто что-то монотонно шептал. Он держал меня, держал. А я был счастливо опустошён.              — Может, ты голоден? — сказал он вдруг в промежутке между шёпотками.              Я что-то мыкнул. И ощутил, как из глубины его груди раздался одобрительный смешок. Вибрации вошли в моё тело, как какой-то наркотик. Я обмякаю.              Он подхватывает меня на руки, я вижу перед собой верхушки деревьев и его подбородок. Листья шелестят, шелестят. Над нами проносятся ласточки, на мою щёку опускается пух. Он аппарирует.