Нести его крест

Глава 14 — Когда умолкли колокола

1178 год

«Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно.» (Иов 1:21)

Как и всякая радость, ниспосланная Господом королевским домам, весть о беременности королевы перестала принадлежать одним лишь Балдуину и Магдалине, превратившись в событие, значение которого выходило далеко за пределы их семьи. Дети государей редко бывают только детьми своих родителей. Ещё не родившись, они уже становятся частью истории, надежд, страхов и расчётов множества людей, которые никогда не будут держать их на руках и, возможно, даже не увидят их лиц. Такова была судьба всех наследников, появлявшихся под сводами дворцов. Их существование начиналось задолго до первого крика в колыбели, потому что вместе с ними рождались новые союзы, рушились старые замыслы и менялось само течение будущего. Новость о второй беременности Магдалины распространилась по Иерусалиму с той удивительной быстротой, которой всегда обладают известия, способные повлиять на судьбы государств. Сначала о ней узнали служанки и повитухи, затем слух достиг дворцовых чиновников, писцов и духовенства, а вскоре уже шёпотом передавался из уст в уста под аркадами королевской резиденции, в тенистых внутренних дворах, среди торговцев на улицах Святого города и даже среди паломников, прибывших поклониться величайшим святыням христианского мира. Весенний Иерусалим жил ожиданием. После великой победы при Монжизаре, когда многим казалось, что Господь собственною десницей сохранил королевство от гибели, новое известие воспринималось как продолжение того же небесного благословения. Во время богослужений священники возносили благодарственные молитвы за здоровье королевы, бароны спешили выразить свою радость государю, а простые слуги улыбались друг другу так искренне, словно счастье королевской семьи становилось и частью их собственной жизни. Однако если рождение первого сына воспринималось прежде всего как чудо, дарованное молодым супругам, то теперь многие видели в новом ребёнке значительно больше. Они видели будущее. Видели продолжение династии. Видели возможность того, что дом Балдуина, уже укреплённый рождением наследника, станет настолько прочным, что все разговоры о других ветвях престолонаследия постепенно утратят своё прежнее значение. Впрочем, человеческая природа редко ограничивается одними только светлыми чувствами, а потому рядом с искренней радостью, столь естественной для христианского королевства, постепенно начинали рождаться и другие мысли, значительно менее возвышенные, но не менее сильные. Бароны Галилеи, люди дома Ибелинов и многие из тех, кто ещё недавно поддерживал корону исключительно из преданности самому Балдуину, теперь чаще обращали свои взгляды к молодой королеве и её детям. После брака Марии Комниной с Балианом Ибелином связи между двумя семьями сделались ещё прочнее, и всё больше влиятельных рыцарей и сеньоров начинали видеть своё будущее рядом с той ветвью династии, которая с каждым годом становилась сильнее. Подобно растениям, тянущимся к солнцу, люди неизменно стремились приблизиться к тому, что обещало им безопасность, влияние и надежду на завтрашний день. И если для одних эта новость стала причиной благодарить Господа, то для других она прозвучала подобно далёкому раскату грома, предвещавшему бурю, которой ещё только предстояло разразиться. В тот вечер Агнес де Куртене принимала исключительно самых близких. Комната, скрытая от посторонних глаз тяжёлыми сирийскими занавесями, освещалась десятками лампад, отражавшихся в золотых нитях ковров и серебряных чашах с фруктами. Рядом с хозяйкой дома сидела Сибилла, а напротив расположился Рено де Шатильон, недавно вернувшийся из своих владений. Новость он узнал ещё до того, как переступил порог: — Похоже, Господь особенно благосклонен к вашему сыну, миледи, — произнёс Рено, отпивая вино, — в Иерусалиме давно не рождалось столько надежд. В его голосе не было ни насмешки, ни той открытой радости, с которой эту новость встречала большая часть двора. Напротив, Рено де Шатильон говорил с осторожностью человека, привыкшего видеть за любым проявлением королевской милости не только благословение Бога, но и последствия, которые неизбежно последуют за ним. Сибилла, до сих пор молчавшая, медленно опустила глаза на тонкие пальцы, лежавшие на складках её платья, словно не желая, чтобы кто-либо из присутствующих смог прочитать по её лицу мысли, внезапно омрачившие её сердце: — Все говорят только об этом, — тихо произнесла принцесса, — даже сегодня после службы епископ Тира поздравил меня так, словно ребёнок уже появился на свет. Агнес долго молчала, и за всё это время ни одна тень не промелькнула на её лице. В отличие от Сибиллы, чьё сердце легко отражалось во взгляде и интонациях, мать короля давно научилась скрывать свои чувства под маской безупречного спокойствия, выработанного годами придворной борьбы, разочарований и побед, благодаря чему только немногие могли с уверенностью сказать, о чём она думает в действительности. — Люди всегда спешат служить завтрашнему дню, — наконец спокойно произнесла она, — а завтрашний день имеет дурную привычку никогда не совпадать с человеческими ожиданиями. — Если родится ещё один мальчик, — осторожно заметил Рено, — многие бароны окончательно забудут о существовании других наследников. Сибилла невольно подняла голову: — Других наследников? — в её голосе прозвучала боль, — вы говорите так, словно речь идёт обо мне. Рено сразу склонил голову: — Простите, госпожа. Я лишь говорю о настроениях двора. Агнес медленно поставила кубок на стол: — Нет, Рено прав. Люди слишком легко забывают, что Господь распоряжается человеческими судьбами значительно свободнее, чем сами люди, — она подняла взгляд на дочь, — поэтому никогда нельзя отдавать своё будущее в руки чужих надежд. Строительство Шастеле постепенно начинало поглощать Балдуина всё сильнее. Если прежде обязанности государя удерживали Балдуина в Иерусалиме, то теперь всё большая часть его жизни была связана с северными рубежами королевства, и порой проходили целые недели, прежде чем король вновь появлялся во дворце, ненадолго возвращаясь в столицу только затем, чтобы вскоре снова отправиться к Бродам Иакова, где среди строительных лесов и грохота камня постепенно воплощалась в жизнь его самая дерзкая мечта. Для многих баронов это была всего лишь новая крепость. Для самого Балдуина — нечто значительно большее. После Монжизара он впервые почувствовал, что способен не только защищаться, но и навязывать свою волю противнику. Шастеле должен был стать символом этой новой эпохи, каменным вызовом, брошенным Саладину, и доказательством того, что Иерусалимское королевство ещё обладает силой диктовать условия своим врагам. Очередной раз прибыв вместе с небольшой свитой к месту строительства, Балдуин долго стоял на возвышении, откуда открывался вид на тысячи людей, занятых работой. Под палящим весенним солнцем стучали молоты, скрипели повозки, нагруженные известняком, а десятки каменщиков, сирийских мастеров и наёмных рабочих поднимали всё новые ряды белых стен, которые уже начинали господствовать над окружающим ландшафтом. Рядом с королём находились магистр тамплиеров Эд де Сент-Аман и старший мастер-строитель, пожилой армянин по имени Вардан, служивший короне уже многие годы. Развернув пергаментные чертежи на деревянном столе, Вардан почтительно произнёс: — Если Господь будет милостив, Ваше Величество, к концу года мы завершим внешнюю стену. Балдуин нахмурился: — К концу года? Старый мастер поднял глаза: — Камень приходится доставлять издалека, государь. Кроме того, люди устают, а весенние дожди… — Люди могут отдыхать после завершения строительства, — перебил его король, — пока же они должны работать. Вардан осторожно опустил взгляд: — Ваше Величество, я понимаю ваше желание, однако крепости строятся годами. — У нас нет лет, — неожиданно резко ответил Балдуин. Даже Эд де Сент-Аман удивлённо повернул голову в его сторону. Король сделал несколько шагов к краю строительной площадки и посмотрел на север. Туда, где лежали земли врага: — Саладин не станет ждать, пока мы закончим всё в удобное для нас время, — продолжил он уже спокойнее, — каждый день, который мы теряем, работает на него. Магистр тамплиеров внимательно посмотрел на молодого короля: — Вы говорите так, словно ожидаете войны уже завтра. Балдуин едва заметно улыбнулся: — Я ожидаю её каждый день с тех пор, как надел корону. Некоторое время все молчали. Ветер шевелил знамёна с красным крестом, натянутые над лагерем тамплиеров, а далеко внизу рабочие продолжали поднимать камни по деревянным лесам. Затем король снова повернулся к чертежам: — Увеличьте число рабочих. — Это потребует дополнительных расходов, — осторожно заметил Вардан. — Тогда я продам серебро из собственных кладовых. — Государь… — Если понадобится, я продам половину дворца, — неожиданно произнёс Балдуин с той горячностью, которая редко прорывалась сквозь его обычную сдержанность, — но Шастеле будет достроен! В эту минуту Балдуин говорил не как государь, возводящий очередную крепость на границе своего королевства. В его словах звучала страсть человека, который вместе с каменными стенами стремится возвести нечто значительно более долговечное — собственное будущее, будущее своей династии и самого Иерусалима. Во время редких возвращений мужа в столицу Магдалина невольно начинала замечать перемены, которые ещё несколько лет назад, вероятно, ускользнули бы от её внимания. Она видела, с каким нетерпением он ожидал новых донесений с севера, с какой горячностью обсуждал ход строительства и как постепенно в его голосе появлялась особая уверенность, порой напоминавшая дерзость молодости. Ей казалось, что после долгих лет испытаний, болезней и непрерывной борьбы Балдуин наконец позволил себе поверить в то, что судьба может быть не только суровой, но и милосердной. В его взгляде снова появился тот свет, который она помнила по первым годам их брака, когда будущее ещё представлялось бесконечным, а надежды казались сильнее любых страхов. Теперь же эта надежда стала более зрелой и вместе с тем более опасной, потому что рождалась она не из юношеской беспечности, а из убеждённости человека, привыкшего побеждать вопреки обстоятельствам. И пока весь двор восхищался решимостью своего короля, видя в Шастеле символ могущества Иерусалимского королевства и очередное доказательство благосклонности Господа, одна Магдалина иногда ловила себя на необъяснимом беспокойстве, поскольку за все годы, проведённые рядом с Балдуином, она ещё никогда не видела его настолько уверенным в завтрашнем дне. Старый лекарь, подтвердивший вторую беременность королевы, с первых же дней окружил Магдалину таким количеством наставлений и предостережений, словно пытался защитить не только ещё не рождённого ребёнка, но и саму волю Отца, позволившую новой жизни зародиться под сердцем королевы. За долгие годы службы при дворе он прекрасно осознал, насколько хрупким может оказаться человеческое счастье, а потому относился к каждому своему предписанию с той суровой серьёзностью, с какой священники относятся к церковным канонам. Он настойчиво убеждал её больше отдыхать, реже покидать покои, избегать волнений, сократить число приёмов и даже, насколько это возможно, отказаться от участия в бесконечных придворных заботах, которые, по его мнению, были способны истощить даже самую крепкую женщину. — В прошлый раз Господь уже проявил к вам Свою милость, даровав королевству здорового наследника, — ворчал старик, складывая руки на груди и глядя на неё с тем выражением, которое соединяло в себе недовольство, тревогу и искреннюю заботу, — не следует испытывать Его терпение во второй раз. Магдалина неизменно выслушивала его с кротостью, обещала быть осторожнее и даже с самым серьёзным видом соглашалась выполнять все предписания, но жизнь неизменно оказывалась сильнее данных обещаний. Поначалу ей казалось, что речь идёт всего лишь о нескольких днях, которые она сможет посвятить покою, молитвам и заботе о собственном здоровье, а затем постепенно вернётся к привычному течению жизни. Однако дни складывались в недели, а недели незаметно сменяли друг друга, подобно песчинкам в часах, и очень скоро Магдалина начала понимать, что окружающий её мир не намерен останавливаться ради её материнства. Двор продолжал жить собственной жизнью, наполненной заботами, приёмами, бесконечными просьбами и тревожными новостями, а сама королева отчётливее ощущала, что вторая беременность совсем не похожа на первую. Когда-то она могла позволить себе оставаться в тишине собственных покоев, доверяя большую часть забот более опытным людям и находя утешение в присутствии Марии Комниной, которая незаметно брала на себя множество обязанностей. Теперь же многое изменилось, и Магдалине начинало казаться, что вместе с ребёнком под сердцем она носит ещё и невидимую тяжесть короны, которая с каждым месяцем становилась всё ощутимее. На плечи Магдалины легли многие обязанности. Она принимала жён баронов и знатных дам, прибывавших ко двору вместе со своими супругами, встречала благородных паломниц из Европы и Византии, присутствовала на праздничных трапезах, сопровождала короля во время торжественных богослужений и лично следила за тем, чтобы милостыня, ежегодно распределяемая между монастырями, госпиталями и бедняками Иерусалима, доходила до тех, кому была предназначена. Помимо этого, через её руки ежедневно проходили десятки писем, прибывавших из различных уголков королевства. Настоятельницы монастырей просили помощи, жёны сеньоров искали покровительства, вдовы рыцарей обращались за поддержкой, а духовенство напоминало о многочисленных пожертвованиях, без которых невозможно было поддерживать привычную жизнь Святого города. Порой Магдалине казалось, что стоит ей на мгновение остановиться, как окружающий мир тут же напомнит о себе новой заботой. Едва она начинала думать о нескольких днях покоя, которых так настойчиво требовал лекарь, как из Галилеи прибывали новые известия, требовавшие немедленного внимания. Стоило ей приказать приготовить покои для дневного отдыха, как слуги сообщали о прибытии очередных гостей, которых невозможно было оставить без подобающего приёма. Стоило открыть Псалтирь и устроиться возле окна, надеясь провести несколько спокойных часов в молитве, как появлялся казначей с отчётами о расходах на благотворительность, либо настоятельница одного из монастырей просила аудиенции, считая невозможным покинуть дворец, не испросив совета королевы. Жизнь вокруг неё напоминала реку, течение которой не останавливается ни днём, ни ночью, и Магдалина ясно понимала, что теперь уже не принадлежит самой себе в той мере, в какой принадлежала прежде. Ливия, остававшаяся рядом с госпожой с самого начала её жизни в Иерусалиме, наблюдала за этим с растущим беспокойством. С каждым днём служанка настойчивее напоминала королеве о предписаниях лекаря, а в её голосе отчётливее звучала тревога человека, который хорошо знает привычки своей госпожи: — Ваше Величество, вам необходимо отдохнуть, — с неизменным упорством повторяла она. Магдалина всякий раз поднимала взгляд от писем или документов и отвечала с мягкой улыбкой: — Через час, Ливия. Однако этот обещанный час неизменно ускользал от неё, растворяясь среди бесконечной череды дел, подобно вечернему свету, исчезающему за стенами Святого города. Поздним вечером, когда над Иерусалимом уже давно опустилась ночь, а многочисленные огни дворца один за другим гасли за высокими арками галерей, Балдуин возвратился из Шастеле значительно позже, чем обычно. Долгая дорога с севера утомила даже его, но мысли короля оставались среди строительных лесов, каменщиков и бесконечных споров о том, как ускорить возведение крепости. Войдя в покои королевы, он ожидал увидеть супругу уже спящей, однако мягкий свет одинокой свечи, ещё мерцавшей возле окна, сразу привлёк его внимание. Магдалина действительно уснула, но не в постели. Она сидела в высоком резном кресле, слегка склонив голову к плечу, и сон застал её именно там, где она провела большую часть вечера. На её коленях лежала не вышивка, которой она прежде любила занимать долгие часы, и не молитвенник, а целая стопка пергаментов, исписанных аккуратным почерком писцов. Рядом на столике были разложены отчёты о пожертвованиях монастырям, записи о расходах дворцовых мастерских и письма, прибывшие из различных уголков королевства. Свеча почти догорела и её дрожащее пламя отбрасывало на стены покоев длинные золотистые тени, превращая усталое лицо королевы в нечто удивительно хрупкое и беззащитное. Балдуин остановился и несколько мгновений он просто смотрел на неё. Даже во сне на её лице сохранялись следы утомления, а между бровями всё ещё оставалась еле заметная складка, будто заботы не желали отпускать её даже во время отдыха. С неожиданной болью он подумал о том, что ещё совсем недавно Магдалина засыпала с книгой псалмов или с недовышитым узором в руках, тогда как теперь её сон охраняли не молитвы и не спокойствие, а государственные бумаги и бесконечные обязанности. Осторожно приблизившись, король бесшумно убрал со стола несколько тяжёлых свитков, чтобы они не упали на пол, а затем снял с плеч собственный дорожный плащ и бережно укрыл им спящую девушку. Стоило ткани коснуться её плеч, как Магдалина вздрогнула и открыла глаза. Несколько мгновений она смотрела на мужа с той растерянностью, которая появляется у человека, внезапно вырванного из глубокого сна, а затем, осознав происходящее, виновато улыбнулась: — Прости, — тихо произнесла она, поспешно убирая со стола пергаменты, — я совсем не заметила, как уснула. Балдуин присел рядом и с лёгкой усталой усмешкой покачал головой: — Ты обещала лекарю отдыхать. На губах Магдалины появилась слабая улыбка, она пожелала поскорее найти оправдание: — Я и отдыхала. Король выразительно посмотрел на письма, свитки и расчётные записи, по-прежнему лежавшие возле её кресла: — Если это называется отдыхом, — мягко заметил он, — то мне остаётся лишь посочувствовать несчастным монахам, которые проводят свои ночи за переписыванием книг. Несмотря на шутливый тон, в его голосе звучала тревога, которую невозможно было скрыть, и королева, встретившись с ним взглядом, сразу поняла, что на этот раз он беспокоится не как король, а как муж, знающий цену человеческой усталости. — В прошлый раз всё было иначе, — беспокойно прошептал Балдуин. Магдалина слегка улыбнулась, но в этой улыбке было больше грусти, чем веселья. Она отвела глаза к окну, за которым в темноте мерцали огни Иерусалима, и некоторое время молчала, словно сама вновь мысленно возвращалась в те годы, когда их жизнь казалась значительно проще. За стенами дворца шумел ночной город. Тёплый ветер, поднимавшийся со стороны долины Кедрона, осторожно колыхал лёгкие занавеси: — Тогда рядом была Мария, — наконец тихо произнесла она и в её голосе прозвучала та особая нежность, с которой человек вспоминает тех, чьё отсутствие со временем становится частью его собственной жизни, — тогда многие заботы незаметно ложились на её плечи, а я могла позволить себе оставаться просто твоей женой и думать о будущем ребёнке. Двор ещё не разделился на враждующие круги, а сама я не понимала, насколько многое может измениться за несколько лет. Балдуин нахмурился: — А теперь? — мягко спросил он. Магдалина не спеша подняла голову и в золотистом свете догорающей свечи её лицо показалось ему удивительно взрослым, будто за эти годы она успела пройти путь, на который у других людей уходят десятилетия. — А теперь я мать наследника, — спокойно ответила она. В её голосе не было ни тщеславия, ни гордости. Она произносила эти слова с той простой серьёзностью, с какой человек говорит о собственной судьбе, давно переставшей принадлежать только ему одному: — Если я исчезну из дворца на несколько месяцев, люди начнут искать ответы у других, — продолжала она, — кто будет принимать жён баронов и поддерживать связи между домами? Кто будет встречать паломников, прибывающих в Святой город? Кто будет присутствовать на богослужениях и напоминать людям о том, что рядом с королём существует семья, а у наследника есть мать? Имя Агнес так и не прозвучало, да и не было в этом необходимости. Балдуин отлично понимал жену, чтобы нуждаться в объяснениях. Он прекрасно видел, как изменился двор после отъезда Марии, видел новые союзы, новые взгляды и те невидимые линии, которые постепенно разделяли людей под сводами его собственного дворца. Несколько мгновений он молчал, а затем неожиданно поднялся, подошёл к ней и, не обращая внимания на собственную корону и титул, опустился перед супругой на одно колено. Осторожно взяв её руки в свои, король долго смотрел на тонкие пальцы, ещё недавно державшие государственные бумаги вместо молитвенника. — А кто будет заботиться о тебе? — тихо спросил Балдуин. Магдалина улыбнулась, и в этой тихой улыбке, хранившей следы усталости, но не утратившей ни нежности, ни любви, было столько света, что Балдуин ощутил знакомую боль в сердце, неизменно приходившую всякий раз, когда он понимал, насколько бесконечно дорога ему эта женщина. — Ты, — едва слышно ответила королева. Его Величество с неожиданной ясностью осознал, насколько сильно вторая беременность отличалась от первой. Когда-то Магдалина была совсем юной девушкой, ожидавшей рождения своего первенца в тишине королевских покоев, окружённая заботой близких людей и ещё не подозревавшая, сколь тяжёлой может оказаться корона даже для той, кто не носит её на собственной голове. Теперь всё было иначе. Под её сердцем вновь зарождалась новая жизнь, но вместе с будущим ребёнком она несла на себе и множество других забот, ставших неотъемлемой частью её судьбы. На её плечах покоилась ответственность за наследника, за благополучие королевской семьи и за то хрупкое равновесие, которое день за днём приходилось поддерживать среди постоянно меняющегося двора. И, глядя на неё в дрожащем свете догорающей свечи, Балдуин впервые с горечью понял, что вместе с прошедшими годами изменилась не только сама Магдалина, но и весь мир вокруг них. Его юная супруга незаметно превратилась в настоящую королеву, а цена этого превращения оказалась значительно выше, чем ему когда-либо хотелось признавать. Пока Иерусалим готовился к приближающейся Пасхе, а паломники уже начинали стекаться к Святому городу, жизнь самого королевского двора продолжала подчиняться ритму, который в последние месяцы задавал Шастеле. Балдуин по-прежнему проводил на севере значительно больше времени, чем в собственной столице. Строительство крепости поглощало его целиком, и порой Магдалине начинало казаться, что вместе с каменными стенами, поднимавшимися над Бродом Иакова, её супруг возводит нечто значительно более личное — своё представление о будущем, которое после Монжизара впервые перестало казаться ему бесконечной чередой войн и потерь. Лишь в конце марта король вновь вернулся в Иерусалим. Путь оказался тяжёлым. Весенние дожди, сменявшиеся неожиданным теплом, превратили дороги в настоящее испытание, а сам Балдуин, как обычно, позволял себе значительно меньше отдыха, чем требовало его состояние. В первые часы после возвращения он старался не показывать усталости, присутствовал на совете, обсуждал последние донесения и даже несколько часов провёл над картами северных рубежей. Однако Магдалина, знавшая мужа лучше всех, без труда заметила тревожные признаки усталости, появившиеся после возвращения с севера. Во время ужина он ел меньше обычного, отвечал на вопросы с непривычной медлительностью, а на щеках появился тот нездоровый румянец, который она уже успела научиться узнавать за годы их брака. К ночи началась лихорадка. Уже на следующее утро лекарь, осмотрев короля, с таким мрачным видом покинул спальню, что слуги, встретившие его в галерее, сразу поняли: государю необходим покой. — Несколько дней полного отдыха, — заявил старик с категоричностью человека, не признающего возражений, — иначе Господь очень скоро напомнит вам, что даже короли сотворены из той же плоти, что и все остальные люди. Балдуин переносил вынужденное бездействие значительно тяжелее самой болезни. Даже лежа в постели, он требовал приносить ему карты, расспрашивал о ходе строительства и беспрестанно интересовался новостями из Шастеле. Его особенно раздражало отсутствие Раймунда Триполийского, который вместе с частью знати всё ещё оставался на севере и должен был прибыть в Иерусалим только через несколько дней. — Если бы Раймунд был здесь, — раздражённо заметил король однажды утром, — мне хотя бы не пришлось выслушивать доклады через трёх посредников. — Если бы Раймунд был здесь, — сухо возразил лекарь, — он, возможно, сумел бы привязать вас к постели крепче, чем это удаётся мне. Но именно тогда, когда болезнь короля и отсутствие Раймунда уже осложняли положение двора, судьба словно решила подвергнуть Иерусалим ещё одной заботе. В конце марта в город неожиданно прибыли папские легаты. После Монжизара известия о чудесном спасении Иерусалимского королевства облетели всю Европу, а теперь Святой престол направил своих представителей, чтобы передать благословение Папы, обсудить помощь Святой земле и собственными глазами увидеть государство, которое продолжало оставаться восточным оплотом латинского мира. Их приезд оказался совершенно неожиданным, ведь двор ожидал посланников значительно позже. Более того, никто не предполагал, что они появятся именно тогда, когда король будет прикован к постели, а Раймунд Триполийский всё ещё останется за сотни миль от столицы. Когда Балдуину сообщили о прибытии легатов, он немедленно попытался подняться: — Я приму их сам, — упрямо произнёс он, несмотря на то что едва успел сесть на постели, как приступ слабости заставил его вновь опереться о подушки. — Ваше Величество, — почти простонал лекарь, — представители Святого престола не исчезнут, если увидят вас через несколько дней, а вот я вполне могу лишиться своего короля, если вы продолжите испытывать терпение Господа. — Они прибыли из Рима, — раздражённо ответил Балдуин, — я не могу заставить их ждать. — А я не могу позволить вам умереть от собственного упрямства. Спор между королём и лекарем продолжался ещё некоторое время, причём оба проявляли одинаковое упрямство. Балдуин, несмотря на слабость и лихорадку, настаивал на том, что представители Святого престола не должны увидеть Иерусалим без своего государя, тогда как старый лекарь с не меньшей решимостью утверждал, что в подобном состоянии король рискует принести в жертву собственному долгу то немногое здоровье, которое ещё оставалось в его распоряжении. Магдалина до сих пор не вмешивалась. Она сидела возле ложа мужа, слушая их спор и неторопливо перебирая пальцами складки своего платья, но в её памяти уже невольно оживали далёкие воспоминания о Риме, о детских годах, проведённых среди мраморных дворцов и храмов, о латинской речи, звучавшей вокруг неё с самого рождения, и о человеке, которого весь христианский мир называл наместником святого Петра, а она когда-то знала просто как своего дядю. Возможно, именно поэтому известие о прибытии папских легатов не наполнило её сердце тем благоговейным трепетом, который неизменно охватывал многих обитателей Иерусалимского дворца всякий раз, когда представители Святого престола прибывали в королевство, неся с собой дыхание самого Рима и волю наместника святого Петра. Они были посланниками её родины и человека, чья кровь текла и в её собственных жилах. Наконец, когда очередная попытка Балдуина подняться с постели закончилась приступом слабости, Магдалина медленно подняла голову: — В таком случае их приму я, — спокойно произнесла она. Слова прозвучали негромко, однако их оказалось достаточно, чтобы в комнате воцарилась тишина. Балдуин удивлённо поднял взгляд. Лекарь моргнул, словно не сразу поверил услышанному: — Ваше Величество, — начал он с заметным беспокойством, — боюсь, я не могу одобрить подобного решения. На губах Магдалины появилась лёгкая улыбка: — Добрый друг, — мягко произнесла она, — за последние месяцы вы уже успели не одобрить половину моих поступков, и, полагаю, ещё успеете пополнить этот список. Даже Балдуин невольно улыбнулся. Поднявшись со своего места, Магдалина подошла к ложу мужа и осторожно взяла его ладонь в свои руки: — Ты останешься здесь и позволишь Господу вернуть тебе силы, — тихо произнесла королева, глядя ему прямо в глаза, — а я встречу посланников Святого престола от имени Иерусалимского королевства. Балдуин долго смотрел на супругу, и за это время в его взгляде успело отразиться множество чувств, сменявших друг друга подобно облакам, плывущим по весеннему небу. Сначала в его глазах мелькнуло удивление, вызванное неожиданностью её решения, затем его сменило беспокойство, неизменно пробуждавшееся всякий раз, когда речь заходила о Магдалине и ещё не рождённом ребёнке, однако постепенно на смену тревоге пришло спокойное понимание, рождённое воспоминаниями, о которых в Иерусалиме порой забывали даже самые близкие к короне люди. Он вновь увидел перед собой не только свою супругу и королеву Святого города, но и женщину, появившуюся на свет под небом Рима, среди древних храмов и мраморных дворцов Вечного города. Он вспомнил, что латинская речь сопровождала её с первых дней жизни, что обычаи папского двора были знакомы ей с детства и что человек, которого весь христианский мир почитал как наместника святого Петра, являлся для неё не только верховным понтификом, но и родной кровью. Эти мысли неожиданно принесли Балдуину то спокойствие, которого ему так недоставало в последние дни болезни. Он вдруг осознал, что рядом с ним уже давно находится не та юная девушка, которую когда-то привезли в Иерусалим в качестве невесты, а женщина, закалённая испытаниями, взрослевшая вместе с королевством и незаметно научившаяся нести рядом с ним тяжесть власти. Годы брака, рождение наследника, тревоги, победы и потери постепенно превратили Магдалину в настоящую королеву, способную не только разделять с супругом радости семейной жизни, но и принимать на себя часть того бремени, которое судьба возложила на его плечи в столь раннем возрасте. И пока мягкий свет весеннего утра проникал в королевские покои, ложась на белый камень стен и колеблющиеся языки пламени в лампадах, Балдуин с глубокой благодарностью подумал о том, что Господь даровал ему не только любящую жену, но и вернейшего союзника, чья преданность и сила духа значили для него значительно больше, чем советы баронов, поддержка регентов и мудрость самых опытных людей королевства. Весть о том, что посланников Святого престола будет принимать сама королева, вызвала во дворце настоящий переполох. Служанки с рассвета сновали между покоями, готовя одежды, драгоценности и церемониальные покрывала, достойные столь важного дня. Ливия, как и всегда, лично следила за каждой мелочью, не доверяя никому окончательное облачение своей госпожи: — Лекарь убьёт меня, — ворчала она, помогая Магдалине подняться с кресла, — а потом, вероятно, воскресит, чтобы убить ещё раз. Несмотря на шутливый тон, в её голосе звучала неподдельная тревога. На королеву надели тяжёлое платье из тёмно-синего шёлка, расшитого золотыми лилиями и крестами Иерусалима. Поверх него легла длинная мантия, подбитая светлым мехом, а тонкая золотая цепь с изумрудами опустилась на грудь. Тёмные волосы Магдалины служанки тщательно уложили и покрыли лёгкой вуалью, поверх которой Ливия собственноручно закрепила корону. Ощутив тяжесть золота на голове, Магдалина невольно вспомнила день своей свадьбы. В день своей свадьбы Магдалина воспринимала корону как часть того пути, который, как она искренне верила, был уготован ей самим Господом. Принимая её, она принимала и своё предназначение, соглашаясь связать собственную судьбу с судьбой Иерусалимского королевства и посвятить жизнь служению супругу, династии и Святому городу. Теперь она ощущала в ней не блеск золота, а тяжесть возложенного на неё долга, который за прошедшие годы стал неотделим от неё самой. Когда приготовления завершились, Ливия невольно замерла. Перед ней уже не было маленькой девочки, которую она когда-то сопровождала в Иерусалим. Перед ней стояла настоящая королева Святого города. Тем временем в большом зале дворца уже ожидали папские легаты. Их возглавлял пожилой кардинал Бенедетто ди Санта-Сусанна, сопровождаемый несколькими епископами и нотариусами курии. Все они прибыли с уверенностью, что будут приняты самим королём. Когда распахнулись двери и герольд объявил о прибытии королевы, римляне заметно удивились. Однако ещё большее удивление ожидало их спустя несколько мгновений. Магдалина приблизилась к ним с достоинством, присущим женщинам, выросшим среди древних традиций Рима, и, приветствуя гостей, заговорила с ними на чистой латыни. На лице старого кардинала отразилось искреннее изумление: — Ваше Величество говорит на языке Церкви так, словно никогда не покидала Вечный город, — произнёс он. На губах Магдалины появилась мягкая улыбка: — Потому что Рим навсегда останется частью моего сердца, преосвященный отец, даже если Господь определил мне служить Иерусалиму. По мере того как продолжалась аудиенция, первоначальное удивление римских посланников постепенно уступало место всё более искреннему уважению. Они ожидали увидеть молодую королеву, вынужденную временно заменить заболевшего супруга, но вместо этого перед ними предстала женщина, одинаково уверенно чувствовавшая себя как в королевском дворце Иерусалима, так и в разговорах о делах Церкви. Кардинал Бенедетто, внимательно наблюдавший за Магдалиной с самого начала встречи, наконец позволил себе отступить от заранее подготовленных вопросов: — В Риме до нас дошли вести о великой победе при Монжизаре, — произнёс он, задумчиво поглаживая серебряный крест на груди, — однако слухи редко бывают столь же надёжны, как свидетельства людей, живущих среди этих событий. Скажите нам, Ваше Величество, действительно ли Господь вновь даровал Иерусалиму спокойствие? Магдалина мягко улыбнулась: — Спокойствие редко задерживается в Святой земле надолго, преосвященный отец, однако Господь был милостив к нам. После Монжизара королевство вновь обрело надежду, а люди, пережившие те тяжёлые месяцы, получили возможность поверить в завтрашний день. — Ваша речь напоминает мне слова одного из старых кардиналов курии, — с одобрением заметил сопровождавший легата епископ Остийский, — он любил повторять, что надежда является величайшим оружием христианина. Черты её лица заметно смягчились, словно упоминание старого имени на мгновение вернуло её мыслями в далёкие годы, проведённые при папском дворе: — Кардинал Убальдо? — спросила королева. Оба священнослужителя удивлённо переглянулись: — Вы действительно помните его? — с неподдельным изумлением произнёс кардинал Бенедетто. — Ещё ребёнком я не раз встречала его при дворе моего дяди, — спокойно ответила Магдалина, — он всегда был добр ко мне и однажды подарил мне Псалтирь, которую я храню до сих пор. Ни сам факт её знакомства с покойным кардиналом, ни воспоминания о папском дворе не могли удивить людей, прекрасно знавших о происхождении королевы. Однако их искренне тронуло то, с какой теплотой Магдалина говорила о человеке, которого многие в Риме уже успели проводить в последний путь, и с какой ясностью она помнила его имя, его слова и даже подарок, полученный ещё в детстве. Позже разговор коснулся строительства Шастеле, и кардинал, склонив голову, заметил: — В Риме много говорят о новой крепости, которую возводит король. Некоторые даже называют её каменным щитом Святой земли. Взгляд Магдалины на мгновение потеплел: — Мой супруг посвятил этому делу всё своё сердце, — ответила она, — он убеждён, что Господь требует от нас не только молиться о мире, но и защищать его всеми дарованными нам средствами. — Его Величество обладает редким упорством, — заметил один из легатов. — Да, — с тихой гордостью согласилась Магдалина, — я верю, что именно благодаря этому упорству наш Отец уже не раз сохранял Иерусалим. В течение всей беседы Магдалина ни единым словом не упомянула о болезни короля. Она говорила о трудах Балдуина, о его заботах, о его надеждах и планах, однако ни одна тень тревоги не отразилась в её голосе, словно личные переживания были принесены ею в жертву достоинству короны. Когда аудиенция подходила к концу, кардинал Бенедетто долго смотрел на неё с выражением искреннего уважения: — Должен признаться, Ваше Величество, — наконец произнёс он, — отправляясь в Иерусалим, я ожидал встретить великого короля, — старый кардинал слегка улыбнулся, — теперь же Господь позволил мне убедиться, что величие этого королевства заключается не только в его государе. Магдалина смиренно склонила голову: — Всё, чем обладает Иерусалим, принадлежит Господу, а мы лишь временные хранители Его даров. После этих слов пожилой легат медленно перекрестился: — В таком случае, дочь Рима, Святой город находится в надёжных руках. Известия о впечатлении, которое произвела королева на посланников Святого престола, начали распространяться по дворцу с той удивительной быстротой, с какой обычно распространяются все новости, способные изменить отношение людей к тому или иному человеку. Сначала об услышанном шёпотом говорили слуги, сопровождавшие легатов во время аудиенции, затем эти разговоры подхватили придворные дамы, а вскоре рассказы о встрече достигли и баронов, собиравшихся в галереях, внутренних дворах и залах для советов. Говорили, что римские посланники покинули дворец с искренним восхищением, которого уже давно не испытывали во время своих путешествий по миру. Говорили, что в молодой королеве они нашли удивительное сочетание благородства, глубокой веры и того редкого государственного достоинства, которое не приобретается ни воспитанием, ни происхождением, а рождается в людях, сумевших достойно принять уготованную им судьбу. Многие с особым удовольствием повторяли слова кардинала Бенедетто, назвавшего Магдалину дочерью Рима, не забывшей ни своей родины, ни своих корней. Другие утверждали, будто старый легат признался, что давно не встречал женщины, столь свободно чувствующей себя одновременно среди придворных обычаев и церковных дел. Постепенно среди знати начинали говорить, что кровь Вечного города, текущая в жилах королевы, словно снова напомнила о себе под небом Иерусалима, соединяя в одном лице две величайшие святыни латинского мира. Пока Балдуин восстанавливал силы в тишине своих покоев, авторитет Магдалины незаметно, но неуклонно возрастал. Многие бароны, прежде видевшие в ней только благочестивую супругу короля и мать наследника, теперь начинали смотреть на неё иначе. В их глазах она постепенно переставала быть только украшением трона, становясь одной из тех фигур, чьё присутствие способно укреплять союзников, внушать доверие и придавать устойчивость самому королевскому дому. Даже те, кто прежде относился к молодой королеве лишь с уважительной любезностью, теперь всё отчётливее осознавали, что рядом с Балдуином находится женщина, чьё влияние не ограничивается семейными покоями и церемониальными обязанностями, а распространяется значительно дальше, затрагивая саму жизнь двора и незримо вплетаясь в судьбу Иерусалимского королевства. Известия о том впечатлении, которое произвела королева на посланников Святого престола, достигли Агнес де Куртене ещё до наступления вечера, причём каждая новая подробность ложилась на её сердце подобно каплям воды, способным со временем подточить даже самый прочный камень. Сначала одна из придворных дам с нескрываемым восхищением пересказала ей слова кардинала Бенедетто, не подозревая, что каждое её замечание только усиливает недовольство матери короля. Затем один из баронов, присутствовавших при аудиенции, с уважением заметил, что давно не видел, чтобы представители Рима покидали дворец в столь благодушном расположении духа. Позднее до неё дошли и рассказы слуг, сопровождавших легатов, а вместе с ними — обрывки фраз, уже начавших жить собственной жизнью и переходить из уст в уста, как это неизменно происходило со всеми значительными событиями при дворе. Говорили, что посланники понтифика называли Магдалину дочерью Рима и открыто восхищались её благочестием, мудростью и достоинством. Говорили, что кардиналы нашли в ней живое напоминание о Вечном городе и с особым удовлетворением увидели, что племянница Александра III не забыла ни своей родины, ни своего воспитания. Говорили даже, что сам Святой престол теперь будет смотреть на Иерусалимское королевство с ещё большей благосклонностью. И чем чаще Агнес слышала эти разговоры, тем сильнее росло в ней чувство, которое она старательно скрывала от окружающих под маской привычного спокойствия. Её раздражала не сама Магдалина. Её тревожило то, что происходило вокруг неё. Уж очень много людей начинали говорить о молодой королеве, много взглядов обращалось в её сторону, многие видели в ней уже не просто супругу Балдуина, а самостоятельную силу, способную влиять на будущее королевства. Когда солнце начало склоняться к западным холмам, окрашивая стены Иерусалима в тёплые золотистые оттенки, Агнес поняла, что больше не может оставаться безучастной наблюдательницей происходящего. Если прежде она позволяла событиям развиваться своим чередом, то теперь в её душе всё настойчивее крепло желание лично напомнить сыну, насколько опасным может оказаться чрезмерное доверие даже к тем людям, которых мы любим больше всего на свете. Не тратя времени на предупреждения, она направилась в покои сына. Балдуин, всё ещё вынужденный соблюдать предписания лекаря, полулежал на постели с раскрытой книгой в руках. Болезнь постепенно отступала, и впервые за последние дни на его лице появилось спокойствие человека, которому наконец позволили ненадолго забыть о государственных заботах. Увидев мать, король отложил книгу: — Матушка? Однако Агнес даже не попыталась скрыть своего раздражения: — До меня дошли весьма любопытные рассказы о сегодняшнем дне, — холодно произнесла она, остановившись посреди комнаты, — похоже, посланники Рима покинули Иерусалим в полном восхищении. В уголках губ короля обозначилась едва заметная улыбка, больше напоминавшая отражение его мыслей, чем осознанное проявление чувств: — Это говорит о том, что Магдалина прекрасно справилась. — Именно это меня и тревожит. Король поднял вопросительный взгляд: — Тревожит? Шурша тяжёлыми складками своего платья, Агнес неторопливо приблизилась к ложу сына, и в её осанке по-прежнему сохранялось то достоинство, которое долгие годы позволяло ей скрывать самые сильные чувства под маской безупречного спокойствия: — Ты позволяешь Риму проникать слишком глубоко в дела Иерусалима. Сначала племянница Александра, затем папские легаты, затем бесконечные разговоры о её происхождении. Сегодня половина двора только и говорит о том, что кровь Вечного города течёт в жилах нашей королевы. Не прерывая Агнес, Балдуин терпеливо выслушал её опасения: — И что же в этом дурного? — То, что ты король Иерусалима, а не наместник папской курии, — резко ответила Агнес, — королевства погибают не только от мечей. Иногда они погибают, позволяя другим управлять собой. Балдуин молча выслушал мать до конца, и лишь лёгкое движение пальцев, неспешно скользивших по переплёту лежавшей рядом книги, выдавало напряжение, которое он по привычке скрывал от окружающих: — Ты действительно считаешь, что Магдалина способна управлять мной? — Я считаю, что ты доверяешь ей слишком сильно. В комнате повисла тишина. За окнами уже зажигались первые огни вечернего Иерусалима, а в лампадах колебалось золотое пламя. Балдуин долго смотрел на мать. Когда он заговорил снова, его голос оставался спокойным, но в этой спокойной мягкости чувствовалась твёрдость человека, не намеренного отступать: — Я доверяю ей именно настолько, насколько она этого заслуживает. Агнес нахмурилась: — Балдуин… — Нет, матушка, — мягко перебил её король, — ты говоришь о ней так, словно она чужая, — он слегка улыбнулся, — а между тем именно эта женщина сегодня защищала достоинство Иерусалима перед представителями всего христианского мира, пока я лежал здесь, не в силах даже подняться с постели. Женщина крепче сомкнула пальцы и, уже не скрывая раздражения, произнесла: — Как бы ни называли её здесь, она всегда будет римлянкой. — Нет, — спокойно возразил Балдуин, — она моя жена, — после короткой паузы он добавил, — и королева Иерусалима. Слова короля прозвучали спокойно и негромко, однако именно в этой спокойной уверенности заключалась сила, ранившая Агнес значительно глубже, чем могла бы ранить самая горячая ссора. Впервые за долгие годы она с болезненной ясностью увидела то, чего прежде предпочитала не замечать. Магдалина больше не была для её сына молодой супругой, прибывшей когда-то в Иерусалим по воле политических союзов и семейных договорённостей. За прошедшие годы она успела пустить столь глубокие корни в его сердце, что стала неотделимой частью самой жизни Балдуина, подобно тому как древние оливковые деревья, пережившие множество поколений, навсегда срастаются с каменистой землёй, на которой были посажены. Агнес впервые поняла, насколько бесплодными оказались все её попытки сохранить прежнее влияние на сына, поскольку рядом с ним уже находился человек, которому он доверял безоговорочно и чьё мнение значило для него значительно больше любых советов, опасений и предупреждений. Не произнеся больше ни слова, мать короля медленно покинула покои. Тяжёлые складки её платья бесшумно скользнули по каменному полу, дверь закрылась, и вместе с её уходом комната вновь погрузилась в привычную тишину, нарушаемую тихим потрескиванием пламени в лампадах да далёким шумом вечернего Иерусалима, постепенно готовившегося ко сну. Балдуин ещё долго сидел неподвижно, машинально удерживая раскрытую книгу, хотя его взгляд уже не различал ни строчек, ни миниатюр, украшавших страницы. Мысли короля были далеко отсюда, и перед его внутренним взором вновь возникала Магдалина в тяжёлой короне, окружённая римскими легатами и с тем спокойным достоинством принимавшая на себя обязанности, которые судьба прежде возлагала лишь на него одного. Постепенно черты его лица смягчились, а в уголках губ появилась еле заметная улыбка, исполненная той тихой благодарности, которую человек испытывает тогда, когда после долгих лет борьбы неожиданно осознаёт, что больше не остаётся один на один со своими испытаниями. Впервые за многие годы Балдуин с удивительным спокойствием почувствовал, что тяжесть короны, прежде казавшаяся ему неразделимым бременем, отныне покоится не только на его плечах, ибо рядом с ним Господь поставил человека, готового разделить с ним не только радости семейной жизни, но и всю тяжесть власти, тревог и ответственности за судьбу Иерусалимского королевства. С приближением Пасхи Иерусалим словно преображался, и Святой город, уже привыкший к непрерывному потоку паломников, в эти дни становился духовным центром западного христианства, к которому, подобно многочисленным рекам, стекались люди самых разных земель, языков и званий. Со всех концов королевства в столицу прибывали бароны со своими семьями, рыцари и духовные лица, представители военных орденов, знатные паломники из Франции, Италии и германских земель, а вместе с ними — бесчисленные толпы простых верующих, мечтавших встретить праздник Воскресения Христова у самого Гроба Господня. Город жил в ожидании великого торжества. Улицы наполнялись разноязычной речью, монастырские колокола созывали верующих на службы, а бесконечные процессии, сопровождаемые пением псалмов, неторопливо двигались по древним дорогам, ведущим к святыням, над которыми когда-то ступали ноги Спасителя. С раннего утра и до поздней ночи над Иерусалимом плыл густой аромат ладана, смешивавшийся с запахами воска, цветущих садов и свежего хлеба, который выпекали для праздничных трапез. По вечерам же, когда солнце скрывалось за Иудейскими холмами, тысячи огней начинали мерцать в окнах домов, в монастырях и под сводами храмов, превращая Святой город в подобие огромной лампады, вознесённой людьми к небесам. Особенно величественным зрелищем становились богослужения в Храме Гроба Господня. Золотой свет бесчисленных свечей и лампад отражался в мозаиках и драгоценных окладах икон, клубы ладана медленно поднимались к сводам, растворяясь в полумраке, а многоголосое пение духовенства наполняло древние стены таким торжественным величием, что многим паломникам казалось, будто они уже при жизни прикоснулись к частице Царствия Небесного. Между богослужениями жизнь двора не прекращалась ни на мгновение. Во дворце следовали один за другим праздничные пиры, торжественные приёмы и бесконечные встречи, во время которых бароны обсуждали государственные дела с не меньшим усердием, чем возносили молитвы в храмах. За богато убранными столами заключались новые союзы, укреплялись старые дружбы и велись долгие разговоры о будущем королевства. Сам Балдуин, заметно окрепший после недавней болезни, с благодарностью принимал поздравления, а присутствие рядом с ним Магдалины, ожидавшей второго ребёнка, только усиливало общее ощущение благополучия, будто Господь после долгих лет испытаний наконец решил ниспослать Святой земле несколько драгоценных мгновений мира. И потому многим людям, собравшимся в Иерусалиме этой весной, казалось, будто впереди королевство ожидают новые победы, процветание и спокойные годы, а сама Пасха, озарённая золотым сиянием лампад и радостью Воскресения, воспринималась как начало новой благословенной эпохи. Среди многочисленных торжеств, сопровождавших пасхальные дни, существовали и те часы, когда мужчины удалялись для обсуждения государственных дел, а женщины собирались в отдельных покоях, где за беседами, вышиванием и музыкой проходили долгие послеполуденные часы. В один из таких дней просторная гостиная королевского дворца была наполнена мягким золотистым светом, проникавшим сквозь высокие арки и отражавшимся в мозаиках пола. В серебряных чашах благоухали весенние цветы, а тонкий аромат ладана, доносившийся из дворцовой часовни, смешивался с запахом розовой воды и восточных благовоний. Здесь собрались самые знатные женщины королевства. Рядом с королевой сидели Агнес де Куртене и Сибилла, неподалёку расположились супруги баронов Галилеи и Триполи, а также дамы, прибывшие в Иерусалим на Пасху вместе со своими мужьями. Разговоры текли легко и непринуждённо, переходя от семейных новостей к рассказам о паломниках, от воспоминаний о недавних свадьбах к обсуждению будущих брачных союзов, которые ещё только предстояло заключить молодым рыцарям королевства. Однако больше всего оживления неизменно вызывали рассказы о маленьком принце Балдуине, чьё имя сопровождалось улыбками, а многочисленные детские проказы уже успели стать предметом добродушных шуток и любимой темой бесед среди придворных дам. Затем беседа, совершенно естественным образом, коснулась второй беременности королевы. Все искренне поздравляли Магдалину, а многие женщины, уже познавшие материнство, с улыбкой делились собственными воспоминаниями и советами. Агнес всё это время сохраняла безупречное спокойствие. Она внимательно слушала окружающих и даже несколько раз улыбнулась, когда одна из дам с восхищением заметила, что Господь проявляет к королевскому дому особую милость. — И в самом деле, — с мягкой улыбкой произнесла Агнес, поднимая глаза на Магдалину, — Господь необычайно благословил Ваше Величество. Королева с благодарностью склонила голову: — Всё в руках Господа, госпожа, — спокойно ответила она. — Разумеется, — с готовностью согласилась Агнес, — впрочем, Святой город за долгие столетия видел немало младенцев, которым так и не было суждено дорасти до короны. Слова были произнесены с той же доброжелательной интонацией, с какой обычно вспоминают давно минувшие события, но в комнате на одно мгновение стало тише. Некоторые женщины невольно переглянулись. Магдалина почувствовала, как её пальцы непроизвольно сжались на складках платья. Однако Агнес уже говорила о другом, словно сказанное было лишь случайным воспоминанием. Вскоре разговор перешёл к Сибилле. Несколько дам принялись обсуждать её будущий брак, и одна из баронесс заметила, что столь высокое происхождение не должно оставаться без продолжения: — Её Высочеству ещё предстоит подарить королевству немало радости, — произнесла одна из женщин. — И это будет весьма благоразумно, — с готовностью поддержала разговор Агнес, — Бог любит мудрых правителей, а мудрые правители никогда не полагаются только на одну ветвь древа, — она говорила спокойно, словно рассуждала о садоводстве, — судьба человека очень непредсказуема, а земная жизнь слишком хрупка, чтобы связывать всё будущее государства с одним ребёнком. Над собравшимися женщинами опять воцарилось молчание, и Сибилла, давно привыкшая к подобным разговорам, но оттого не переставшая страдать от них, опустила глаза, скрывая смущение и печаль, промелькнувшие на её лице. Некоторые дамы поспешили перевести разговор на другую тему, однако женщина уже продолжала с прежней мягкостью: — Особенно в нашем королевстве, где война и болезни слишком часто напоминают людям о бренности всего земного. Вдруг Магдалина с болезненной ясностью осознала истинный смысл происходящего. Под сводами роскошной гостиной уже давно говорили не о детях, не о браках и даже не о благоразумии, которым так охотно прикрываются люди, желающие придать своим словам видимость добродетели. За вежливыми улыбками, за мягкими интонациями и благочестивыми рассуждениями скрывался совсем иной разговор, значительно более опасный, чем могло показаться постороннему человеку. Агнес напоминала собравшимся женщинам о болезни Балдуина. Напоминала о том, насколько непрочна человеческая жизнь и как быстро Господь способен разрушить самые смелые надежды смертных. Напоминала о том, что даже ещё не рождённый ребёнок королевы не должен становиться единственной опорой будущего Иерусалима. И чем дольше продолжалась эта беседа, тем отчётливее Магдалина понимала, что речь идёт не о государственном благоразумии, а о её муже, о её сыне и о ребёнке, которого она носила под сердцем. Она медленно подняла взгляд. На её лице по-прежнему сохранялась улыбка, достойная королевы, а голос Агнес всё так же звучал спокойно и размеренно, словно речь шла о делах настолько отвлечённых, что они не могли причинить боль никому из присутствующих. Магдалина впервые с горечью поняла, что самые беспощадные войны далеко не всегда ведутся на полях сражений. Порой они разворачиваются среди золотого сияния лампад, под шёпот шёлковых платьев и негромкие женские голоса, скрывающие под благородными словами не менее острые клинки, чем те, которыми мужчины сражаются на войне. Что-то внутри неё надломилось. Быть может, причиной тому были месяцы тревог, усталость, беременность, бесконечные заботы или страх, который она уже давно носила в своём сердце. А быть может, всему виной оказались слова, прозвучавшие совсем близко к её самым сокровенным страхам. Королева резко поднялась со своего места. Шелест тяжёлых складок её платья заставил всех присутствующих обернуться: — Довольно, — произнесла она, и в её голосе впервые за всё время прозвучала такая боль, что улыбки мгновенно исчезли с лиц собравшихся, — вы рассуждаете о собственном сыне и о собственных внуках так, словно речь идёт о разменных монетах, которые можно передвигать по доске в зависимости от обстоятельств. После слов королевы над гостиной опустилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают фитили в серебряных лампадах и как лёгкий весенний ветер колышет тонкие занавеси, пропуская внутрь благоухание цветущих садов. Сибилла, до этого сидевшая с опущенными глазами, потрясённо подняла голову, не в силах поверить в услышанное, тогда как с лица Агнес впервые за долгое время исчезло привычное выражение безупречного самообладания. Ни одна из присутствующих женщин ещё никогда не видела, чтобы обычно столь сдержанная и кроткая королева позволяла себе подобную откровенность. Однако продолжить свою речь Магдалина уже не смогла. Посреди воцарившегося молчания она внезапно побледнела, и болезненная тень, словно порыв холодного ветра, скользнула по её лицу. Её дыхание стало прерывистым, а в глазах на одно короткое мгновение отразилось недоумение человека, неожиданно столкнувшегося с болью, которой ещё секунду назад не существовало. Инстинктивным движением Магдалина ухватилась за край стоявшего рядом стола, будто земля внезапно ушла у неё из-под ног, а другая рука непроизвольно прижалась к животу, словно стремясь защитить то драгоценное чудо, которое она носила под сердцем. С её губ сорвался тихий, но исполненный страдания стон. В то же мгновение серебряный кубок, задетый дрогнувшей рукой, покачнулся, неспешно скользнул к краю столешницы и, сорвавшись вниз, с глухим звоном ударился о мозаичный пол. Этот звук, неожиданно громкий среди наступившей тишины, эхом прокатился под сводами комнаты и заставил всех присутствующих вздрогнуть. На одно страшное мгновение мир вокруг словно замер, а всё, что ещё недавно занимало умы и сердца собравшихся женщин, внезапно оказалось ничтожным и незначительным. Придворные расчёты, старые распри и осторожные словесные поединки исчезли, словно их никогда не существовало, потому что перед лицом настоящего несчастья человеческие обиды всегда теряют свою силу. Каждая из женщин, собравшихся под этими сводами, с внезапным ужасом осознала, что на их глазах происходит нечто неизмеримо более трагичное, чем очередной придворный спор, и что сама Пасха, ещё несколько мгновений назад наполненная светом, радостью и надеждой, внезапно оказалась омрачена тенью надвигающегося несчастья. Первой к Магдалине бросилась одна из придворных дам, а вслед за ней со своих мест поспешно поднялись и остальные женщины, мгновенно забыв о прежних разговорах, обидах и скрытых противостояниях. — Ваше Величество, что с вами? — испуганно воскликнула баронесса Галилейская, поддерживая королеву за плечи. — Принесите воды! — раздался чей-то встревоженный голос. — О Господи, ей дурно! Девушка тяжело дышала, пытаясь справиться с внезапной волной боли, но уже в следующее мгновение её взгляд невольно опустился вниз. Подол её светлого праздничного платья, ещё недавно казавшийся ослепительно белым в золотистом сиянии лампад, был испачкан алыми пятнами, а тонкие струйки крови стекали по её ногам, безжалостно разрушая последние надежды, которые она ещё неосознанно пыталась сохранить. На несколько мгновений над гостиной воцарилось оцепенение. Несколько женщин невольно прикрыли рты руками, кто-то тихо всхлипнул. Сибилла, потрясённо подняв голову, ахнула и растерянно перевела взгляд на мать, словно ища у неё объяснение происходящему. Даже Агнес заметно побледнела, и вместе с красками лицо покинули привычная холодная сдержанность и безупречное достоинство, которые столько лет служили ей надёжной защитой от любых чувств. В это мгновение она уже не видела перед собой женщину, влияние которой так долго пыталась ограничить, потому что на её глазах страдала молодая мать, столкнувшаяся с одним из самых жестоких испытаний, какие Господь посылает своим детям. — Господи милосердный… — едва слышно прошептала одна из дам. — Скорее! Позовите лекаря! — почти закричала другая, — немедленно! Лекаря сюда! По дворцу уже разносились испуганные голоса и торопливые шаги слуг. Однако до сознания Магдалины уже не доходили ни встревоженные восклицания придворных дам, ни торопливые распоряжения, раздававшиеся вокруг. Женское сердце подсказало ей истину раньше, чем её успели осознать остальные, и потому в то страшное мгновение она уже знала, какую цену ей предстоит заплатить за счастье, которое ещё совсем недавно казалось даром Господа. Она всё поняла, когда увидела кровь на белоснежной ткани своего платья. Боль, страх и внезапное осознание обрушились на неё с такой силой, что окружающий мир начал постепенно расплываться перед глазами. Золотой свет лампад превратился в размытые пятна, голоса женщин стали далёкими и неразборчивыми, а собственные пальцы, судорожно сжимавшие край стола, вдруг утратили силу. — Нет… — еле слышно прошептала королева. Её колени подкосились. Если бы стоявшие рядом дамы не успели подхватить королеву, она рухнула бы прямо на мозаичный пол. — Осторожно! — вскрикнула одна из женщин. — Держите Её Величество! — Пресвятая Дева Мария, помоги королеве! И пока испуганные придворные пытались удержать потерявшую сознание королеву, над праздничной гостиной, ещё недавно наполненной смехом и ароматом весенних цветов, впервые опустилась тень той трагедии, которая вскоре должна была омрачить не только Пасху, но и весь королевский двор Иерусалима. Ночь опустилась на Иерусалим тихо и незаметно, словно сам Святой город, ещё несколько часов назад наполненный торжественным ликованием Пасхи, не осмеливался нарушить скорбь, поселившуюся под сводами королевского дворца. Праздничные огни постепенно гасли один за другим, а радостное оживление, сопровождавшее великий праздник Воскресения Христова, уступало место необычайной тишине, в которой чувствовалось не умиротворение, а тревога. Над башнями, куполами и белоснежными стенами Иерусалима медленно поднималась весенняя луна, окутывая Святой город серебристым сиянием, но в королевских покоях не осталось ни света праздничной радости, ни той безмятежной надежды, которая ещё утром казалась столь естественной и незыблемой. Несмотря на все старания лекаря, несмотря на молитвы повитух и горячие просьбы служанок, обращённые к Пресвятой Деве, ребёнка спасти не удалось. Тот, чьё существование ещё совсем недавно наполняло сердца супругов счастьем и надеждой, ушёл из этого мира, так и не увидев его света. Казалось, будто сама судьба, столь щедро одарившая королевский дом после Монжизара, внезапно потребовала обратно часть дарованного счастья. Всего несколько месяцев назад Господь послал им новую надежду. Теперь же Он забрал её к Себе. Весть о случившемся не покинула пределов королевских покоев, однако скорбь, подобно тонкому дыму от погасшей свечи, незримо распространилась по всему дворцу. Слуги говорили шёпотом, боясь потревожить чужое горе, шаги в галереях становились осторожнее и тише, а перед иконами и святыми образами лампады продолжали гореть до глубокой ночи, ибо каждый человек, служивший королевскому дому, по-своему понимал, что в этот день Иерусалим понёс утрату. Они даже не знали, был ли ребёнок мальчиком или девочкой. Не знали, какое имя приготовили для него родители. Не знали, какие надежды связывали с ним король и королева. И всё же каждый чувствовал, что вместе с этим ещё не рождённым младенцем умерла одна из тех прекрасных мечтаний, которыми Господь иногда утешает человеческие сердца среди бесконечных испытаний земной жизни. Особенно жестокой эта утрата казалась потому, что настигла их в самую святую ночь года, когда все земли под духовным покровительством святого Петра праздновал победу жизни над смертью, а в королевских покоях, скрытых от чужих глаз, молодая мать оплакивала ребёнка, которого ей так и не суждено было прижать к своей груди. И если над Иерусалимом в эту ночь звучали пасхальные гимны и колокола возвещали о Воскресении Христовом, то в сердце королевского дворца царило молчание, исполненное той глубокой и безмолвной скорби, перед которой человеческие слова всегда оказываются бессильны. Магдалина лежала неподвижно среди белоснежных подушек, и в её лице не было ни слёз, ни рыданий, ни тех бурных проявлений скорби, которых окружающие так часто ожидают от человека, столкнувшегося с несчастьем. Её черты оставались удивительно спокойными, однако именно это спокойствие пугало служанок значительно сильнее любых слёз, потому что порой истинное горе приходит не подобно буре, а подобно зимнему холоду, постепенно сковывающему всё живое. Казалось, будто вместе с ребёнком из неё ушла какая-то часть собственной души, оставив после себя только пустоту, настолько глубокую и безмолвную, что никакие человеческие слова уже не могли её заполнить. Ещё утром она с тихой радостью думала о будущем. Думала о малыше, которого уже успела полюбить. Представляла, как однажды будет держать его на руках, как маленький принц Балдуин станет с серьёзностью старшего брата охранять колыбель младшего ребёнка, как их смех наполнит дворец, а сам король, забывая о государственных заботах, будет наблюдать за сыновьями с той счастливой улыбкой, которую она так любила видеть на его лице. Всего несколько часов назад эти мечты казались ей столь же реальными, как стены Иерусалима за окном. Теперь же они рассыпались в прах, подобно тончайшему стеклу, разбитому одним безжалостным ударом судьбы. Старый лекарь несколько раз пытался убедить её выпить укрепляющий отвар, повитуха, едва сдерживая собственные слёзы, уговаривала отдохнуть, а служанки украдкой вытирали покрасневшие глаза, но Магдалина практически не слышала обращённых к ней слов. Голоса окружающих доносились до неё словно издалека, растворяясь в той бездонной тишине, которая постепенно заполняла её сердце. В эту ночь она не вспоминала о короне, не думала о придворных распрях и даже не возвращалась мыслями к словам Агнес, ещё совсем недавно причинившим ей столько боли. Всё это утратило значение. Сейчас в этой комнате не было королевы Иерусалима, матери наследника, племянницы папы. Здесь находилась молодая мать, потерявшая своего ребёнка ещё прежде, чем ей довелось услышать его плач, прикоснуться к его маленьким рукам или хотя бы увидеть его лицо. И, быть может, в этом заключалась самая жестокая сторона её горя, ибо оплакивать приходилось не только маленькую жизнь, которую Господь призвал к Себе, но и все те будущие дни, которым уже никогда не суждено было наступить. Балдуин не покидал её ни на мгновение. Ещё до наступления ночи он приказал не впускать в покои никого без особого разрешения, отказался от вечернего совета, перенёс встречи с баронами и даже велел убрать со стола государственные бумаги, которые на протяжении многих лет сопровождали его повсюду, словно неотъемлемая часть самой короны. Впервые за долгое время всё то, что ещё вчера казалось неотложным и жизненно важным, внезапно утратило свою власть над его мыслями. Где-то за стенами дворца продолжал жить Иерусалим. На севере по-прежнему возвышались стены Шастеле. Саладин всё так же собирал силы. Бароны продолжали спорить о будущем королевства. Однако в эту ночь весь мир, который Балдуин столько лет пытался удержать от гибели, сузился для него до одной комнаты, освещённой дрожащим пламенем лампад, и до девушки, неподвижно лежавшей среди белоснежных подушек. Даже сама корона, ради которой он сражался, страдал и жертвовал собой с юности, в эти часы потеряла своё значение. Осталась только Магдалина. Король сидел возле её ложа, не выпуская из своих ладоней её холодную руку, и время от времени с бесконечной нежностью проводил пальцами по её волосам. За годы собственной болезни он успел узнать, как тяжело бывает слышать утешения от людей, не способных разделить твою боль. Вместо слов он избрал то, что всегда было самым дорогим даром, который они умели давать друг другу. Своё присутствие, потому он просто оставался рядом. Иногда ему казалось, что Бог проявил странную жестокость, позволив им полюбить друг друга настолько сильно, потому что чем больше счастья Он даровал человеку, тем страшнее становились неизбежные потери. В памяти короля вновь и вновь возникало утро, когда Магдалина пришла к нему в сад и с сияющими глазами сообщила о новой жизни, которую носила под сердцем. Он вспоминал собственную радость, свои мечты о будущем, те простые и такие человеческие надежды, которым позволил поселиться в душе впервые за многие годы. И теперь всё это исчезло. Исчезло так же внезапно, как исчезают звёзды перед рассветом. Когда за окнами окончательно стемнело и последние звуки дворца растворились в ночной тишине, Магдалина впервые за весь вечер повернула голову в его сторону. Её лицо оставалось удивительно спокойным. Не было слёз либо рыданий. Не было даже той спасительной слабости, которая иногда приходит вместе с отчаянием. За годы болезни он успел узнать множество человеческих страданий, но сейчас впервые увидел перед собой боль настолько глубокую, что она уже не находила выхода ни в слезах, ни в словах. Ему показалось, будто сама жизнь постепенно покидает её взгляд, оставляя после себя лишь бесконечную усталость и пустоту. В этот миг победитель Монжизара, человек, перед которым склоняли головы бароны и которого опасались враги, с ужасом понял, что предпочёл бы опять выйти против армии Саладина, опять перенести собственные мучения и опять принять на себя любую боль, только бы избавить от неё женщину, которую любил больше собственной жизни. Наконец губы королевы едва заметно дрогнули: — Прости меня, — прошептала она так тихо, словно боялась потревожить окружавшую их тишину. Балдуин вздрогнул всем телом. Эти слова оказались для него неожиданнее самой страшной вести. Подняв голову, он внимательно посмотрел на супругу, пытаясь понять, не ослышался ли: — За что, любовь моя? — спросил он с бесконечной нежностью. Магдалина отвела взгляд. Некоторое время она молчала, словно даже теперь не решалась произнести то, что уже давно мучило её душу. — Я не смогла уберечь его, — наконец выдохнула девушка. Балдуину показалось, будто невидимая рука сжала его сердце, раскрошила рёбра и их осколки впились в грудину. Насколько же жестоким может быть человеческое горе и как беспощадно люди умеют обвинять себя в том, над чем не властен ни один смертный. На несколько мгновений король закрыл глаза, ибо услышанные слова причинили ему ужасную боль, разрывая плоть изнутри. Он осторожно наклонился к жене и, прижавшись своим лбом к её лбу, как делал это в самые тяжёлые минуты их жизни, негромко произнёс: — Не проси прощения за то, в чём нет и никогда не было твоей вины. От этих слов лицо Магдалины болезненно дрогнуло. Впервые за весь день её голос утратил то страшное спокойствие, которое пугало окружающих сильнее рыданий. — Я должна была остаться в покоях, — едва слышно прошептала она, — я должна была слушать лекаря. Я должна была беречь ребёнка. Если бы я не пошла на тот приём… если бы я не позволила себе забыть о предостережениях… Однако Балдуин мягко, но решительно сжал её ладонь, заставляя замолчать. — Нет, — произнёс он с такой твёрдостью, что в его голосе вновь прозвучали те интонации, которым подчинялись бароны и армии, — довольно, Магдалина. Когда она подняла на него глаза, то впервые заметила слёзы, блестевшие в его собственном взгляде. Он даже не пытался скрыть их. Перед ней сидел человек, который тоже потерял сегодня своего ребёнка. — Ты подарила мне сына, — ласково произнёс Балдуин, и голос его дрогнул, — ты подарила мне счастье, о котором я никогда не осмеливался просить Господа. Ты подарила мне любовь, благодаря которой я смог пережить все те годы, когда болезнь постепенно отнимала у меня силы, а будущее казалось исполненным одних лишь тревог. Он на мгновение умолк, словно пытаясь справиться с подступившей болью, — и если сегодня Отец призвал нашего ребёнка к Себе, значит это горе принадлежит нам обоим, потому что он был частью нас обоих, — осторожно коснувшись её щеки, Балдуин с бесконечной нежностью продолжил, — не лишай меня права разделить с тобой эту скорбь так же, как ты все эти годы разделяла со мной мои страдания. Впервые с того страшного мгновения, когда разрушились все её надежды, глаза Магдалины наполнились слезами. Сначала одна прозрачная капля скатилась по её щеке, затем другая, а вслед за ними наружу вырвалось всё то горе, которое она так долго удерживала внутри себя. Она заплакала тихо, совершенно беззвучно, прижавшись к мужу, словно пытаясь укрыться от той боли, которую невозможно победить. Балдуин обнял её ещё крепче, понимая с отчаянной ясностью, что ни одна победа, ни одна крепость, ни одна корона и ни одна человеческая власть не способны защитить любящие сердца от ударов судьбы. А за стенами дворца продолжали звучать пасхальные песнопения, возвещавшие миру о победе жизни над смертью, тогда как в королевских покоях двое людей оплакивали маленькую жизнь, которой так и не суждено было увидеть рассвет над Святым городом.