Под гимнастеркой сердце бьётся.

«Она была под запретом, как сон во время атаки. И я спал, зная, что могу не проснуться». Повествование от автора. Восьмое утро. Мысли беспутно бродили в голове. Обстановка палаты наводила тошноту, жаркое солнце слепило небесные глаза. Капитан Алёхин «валялся» на больничной койке в госпитале уже с неделю. Ежедневные вопросы врачей о самочувствии осточертели, они все равно решали всё за него. Капитан каждое утро отвечал главному врачу, что готов к выписке и враг не спит, все бессмысленно. Они только поят горькими таблетками, бинты меняют да новости с фронта не сообщают, чтобы не беспокоился или, ни дай бог, в окно не сбежал. Военные нынче отчаянные. Конец кошмара близок, хотелось кончить войну поскорее. Серые стены в одиночной маленькой палате и окно, из которого палит солнце. Противно скрипящая койка, но простыни стираные. Прикроватная тумбочка и часы, лежавшие на ней, вечно напоминали, что время бежит, он бездействует, когда может помогать военными товарищам. Здесь даже книги не выдают, чтобы голова не напрягалась. Развлечений почти никаких, каждая трещина в стене изучена. А спирт, которым обрабатывали рану, казалось, уже впитался в ткань кожи. Аж голова кружилась. Но не только от него… В скромном госпитале трудилась нескромная медсестра — Катенька. Так её все и называли, но капитан предпочитал сохранять субординацию. И честь не только офицерскую, но и порядочного гражданина. Ведь Павел женат, но больших чувств к супруге не испытывал. Существуют вещи превыше разрушающих своей нежностью чувств — долг. Он всегда нес его с гордостью и не разменивал на слабости и соблазны. Павел Алёхин человек хладнокровный, идеально крепкой воли. Работа превыше всего. Это правило было ключевым и до войны. Но при взгляде на ангела в белом одеянии внутри все менялось. Горькое чувство совести, такое родное для Советского человека — грызло изнутри. Признаться себе, что три года без женщины — мука, было стыдно. Письма, которые жена отсылает пару раз в месяц, были только о тяжелой жизни и маленькой дочери. Только по дочке душа и болела. И воюет Павел за нее, не щадит себя и слабости не позволяет верх над собой взять. С женой страсти давно нет, да и, кажется, женился Павел почти как и все. В маленьком городе достойных кандидаток не было, а время шло. Вот и сосватала мать. Прижились и пускай. Только это не жизнь. А рядом с девчушкой внутри все просыпалось, кровь кипятилась. Как велико желание. Ну и разве это что-то серьезное? Медсестричка сама уже не знает, как взор привлечь. Так угодить бы ей? Какие беспутные мысли. В четырех стенах глупеешь. Екатерина заходила утром и вечером, приносила еду и меняла повязки. Вечно расстегнутые первые две пуговицы на медицинском халате говорили о невыносимой жаре и словно приказывали смотреть. Не исключено, что капитан путал приказы. Всё-таки сотрясение головы. Ее нежные пальчики часто касались не только пострадавшей головы, но и напряженных плеч с шеей. Якобы случайно задевала. Можно так решить. Но однажды: «Павел Васильевич, врач советовал делать вам массаж, чтобы кровь не застывала, вы ведь в одном положении находитесь…» Капитан согласился. Ее контакт вызывал привыкание, умелые руки бережно сжимали плечи, а горячее дыхание касалось затылка. Стоило ему только повернуть шею, губы встретятся, и он исполнит ее желание. Это все провокация. За неделю он успел изучить девочку — светлые волосы собраны в строгую косу: всё-таки бережет свою честь. По выборе в прическе становятся ясно многое: Строгие прически говорят о дисциплине и о перфекционизме. Распущенные волосы о свободе духа и отсутствии скованности, желании быть на виду. Её большие медовые глаза излучают заботу и нежность, глубиной как Мариинская впадина. Телосложение миниатюрное. Каждый раз, когда она входит в палату, справляется о его здоровье. Пытается развить диалог, редко уместно. Алёхин славится интеллигентом оправдано, даже в самые сложные настроения не грубил девочке. Дни в госпитале тянулись мучительно долго и скучно. Но разве красота Катерины могла не вдохновлять и не придавать сил? Природа сыграла свою лучшую роль в женской красоте. Моря и горы не способны пробудить страсть и то, что, казалось, давно умерло. Может, она нужна мне, чтобы выжить? И сколько же ей было лет? На взгляд не определишь, а спрашивать — как-то не по джентельменски… Забавно выйдет, если она школьница, которую родитель пристроил помогать. Нет же! Судьба не сможет опять посмеяться над ним. Из размышлений капитана вывела легко открывающаяся дверь. Вновь она. Лёгкая в своих движениях и чистотой во взглядах. Нежный стан, ровная осанка и педантичность в своем деле. Повествование от лица Павла. Лежать в одном положении — настоящая мука. Глаза глядит в потолок, либо в стену. На людей всего пару раз в сутки. И, наконец, сегодня первый раз произошел. Легкие шаги наполнили палату, и Екатерина с добродушной улыбкой приблизилась к постели. В руках железный поднос с овсяной кашей, как всегда, на воде. И помимо каши здесь была еще одна стабильность — ее декольте. Но достойный мужчина будет смотреть только в лицо. Я так и делаю. До последнего. — Доброе утро, Павел Васильевич. Как вы себя чувствуете? Господи, спроси что-нибудь полегче. Но я так не отвечу девочке. Чуть дернул губы в легкой улыбке, глядя в глаза: — С каждым днём все лучше, голова яснее, не болит. Может, пора меня на выписку? — надежда умирает последней. Медсестра здесь же переменилась в лице. Даже хуже, во взгляде. Он пылал искрами при виде на меня, а в настоящем моменте — тревожный, беспомощный перед будущим. Тонкие пальцы опустили поднос на полку рядом с постелью, теперь избегая зрительного контакта. Начала мямлить: — Главный врач решает вопросы о выписке. На сегодняшнем совете решили, что рано вам еще. Рана серьезнее, чем вы думаете, и без полноценной реабилитации вас не отпустят. Мои глаза пристально изучали ее сжатые губы, сбитое дыхание под тяжелой тканью белой формы. Смотреть на нее было одно удовольствие, пускай и недолгое. Но казалось, ей нравилось приходить ко мне. Ведь постоянно пыталась задержаться. То пыль протирает, то подушку взбивает. Ах, а когда она наклоняется надо мной, чтобы ее поправить, сердце пропускает удар и кровь к груди приливает. Хуже, чем перед страхом смерти. Тот ужас простой, понятный даже животному. Соблазн страшен своим предвкушением сладости, желанием вкусить покрепче да раствориться. Ты перед ним слаб, но борешься. Как много я стал думать и мало делать, поскорей бы освободили. Запах постной каши не повышал аппетит, но за страшные годы наклонности к гурману пропали у каждого. Приподнялся по постели, не сводя глаз с ее робости в лице. Молчим уже минуту, тишина мне осточертела. — Хорошо. Отдохну у вас еще. Буду занимать место того, кому действительно требуется лечение. Редко позволяю себе иронию, но силы терпения на нахождения здесь заканчиваются. Катерина поставила мне тарелку на колени. Я кивнул. — Вы так спешите к смерти? — тонкий голос. Стоит передо мной, так легко дотянуться рукой. — Я спешу помогать товарищам и исполнять свой долг. — А здесь вас ничего не держит? — резкий словесный выпад. Я замер. За неделю мы успели познакомиться и совсем немного узнать друг друга с профессиональных сторон. Я держу себя в руках не просто так. Я женат. А она знает об этом? Кольцо не ношу, боюсь потерять. Что я смогу предложить этой только что распустившийся душе? Военную романтику, лишенную будущего? Я не жестокий человек. И ни намеков, ни пышных фраз не распускал. Даже в них не силён. Мысли бежали табуном, пора что-то отвечать. — Держит, конечно… — зачерпнул ложку безвкусной каши. Молчал. Этим явно раздражал нервы Катерины. — И что? — нетерпеливо проговорила. Я отвык от женского давления и от таких трепетных разговоров, где от меня ждут определенных ответов. Я знал, что она хочет услышать. Женщины всегда сначала придумывают ответы, а после задают вопросы. Страх задеть неопытные чувства доминировал, чем поставить ее на место разъяснением, что между нами ничего не может быть. Так говорил мой разум, а сердце? Екатерина притягательная всем своим существом. Особенно для изголодавшегося мужчины. Всю неделю она намекала мне, в разговорах пыталась вывести на личные темы. Если я ее не отталкивал, это не значит, что это всё имеет вес. Но сейчас ангел стоит передо мной и тешится надеждами, что я произнесу те самые слова. Терялся от запутанности, как начать объяснять? Но Катерина оказалась шустрее меня. Ловкие пальцы отставили тарелку в сторону и обхватили мои худые щеки. Я не был обделен быстрой реакцией, чтобы оттолкнуть ее. Просто не хотел. От двух тонких пальчиков пьяняще веяло спиртом. Склонилась надо мной… Повествование от лица Кати. Сколько ему можно избегать меня? Разве он не чувствует того же, что и я? Но ведь он смотрит! И как его пульс учащается при контакте со мной… Я веду учет о его давлении. Врач всегда знает, что нужно пациенту! Раз такой робкий, всё в моих руках. Моя рука мертво замерла на гладких щеках. Растерянный взгляд капитана только возбуждал мой план к дальнейшим действиям. Повествование от лица Павла. Мягкие губы боязливо накрыли мои. Казалось, я вновь остолбенел. Девчонка крутит мной, как хочет! Давно я не испытывал сладкого чувства. Я в одно движение перекинул ноги на пол, чтобы притянуть ее к себе. Руку крепко поместил на осиной талии, что сводила с ума. Прикрыл глаза. Вступил в игру и понял, что растерял навык поцелуя. Катерина им тоже не владеет, так робко двигает губками. Это ее первый поцелуй? Бог ты мой. После этого мелкого осознания я подавно не мог ее оттолкнуть. Умерла так умерла. Я сжал талию крепче и почти усадил хрупкое тело сверху. Я ощущал жар на ее коже и он был не только стыдливый. Мой поцелуй добавил уверенности в это девственное безумие. Я целовал ее глубоко, напористо. Катерина переложила руки на мои плечи и грудь, тяжело вздохнул, от ее касаний шел электрический разряд. Эти ласки погубят меня. Что же я творю? Расстрелять меня надо за измену! Супружескую. Я мог признаться ей, что женат, почему не сказал? Но я ведь не зверь, чтобы разбивать сердце ангелу, дрожащему передо мной. Просто трус. В отношениях с женщинами я всегда был такой. — Я так неопытна по сравнению с вами… — раздался дрожащий голосок. Это мой шанс. — Сколько вам лет, Катерина? — Девятнадцать. Это возбудило. Веду рукой от талии выше, по тонкой спине и узким плечикам. Поцелуй становился страстным. Звук любви наполнил палату, еще и койка скрипела, побуждая все животное во мне. Его и так слишком много. Ее неопытность сводила с ума, хотелось показать ей взрослый мир. Из нежного рта вырывались едва слышимые стоны. Пальцы провели по светлым волосам, немного запрокидывая ее голову, держа за косу. Я получил доступ к ее бледной шее, губами прижался к ней и стал аккуратно целовать. Кусать нельзя, ни дай бог, кто заметит. Нежные ласки прервали ее руки на моем поясе. Я вздрогнул, мгновенно поднял настороженные глаза. — Катерина, вы форсируете события. — Я думала, Капитан отказался от своей высокой нравственности. — руки сжали ремень крепче. Я положил свои пальцы на ее тонкие запястья и попытался оторвать, строго останавливая взглядом. — Я женат. — наконец выпалил резко, желая остудить. Катерина с секундной грустью взглянула мне в глаза. Время остановилось. Уже думал придумывать оправдания своей несдержанной страсти, как она прижалась горячими губами к моему уху и томно прошептала: — Я знаю. — вновь страстный поцелуй затянул нас в удовольствие. Как парировать дальше, я не знал. Стало ясно как день, что она отчаянная. Влюбленная. Бережно перевернул ее и положил на простынь, возвышаясь сверху. Мои губы оторвались со сладким причмокиванием, настолько огненно сплелись наши языки. Я плавно развел в стороны воротник белого халата. Чувственно прижимаюсь к ключицам, пробуя их зубами. Ее кожа слаще меда. Цепкие руки исследовали мою спину, быстро переместились на грудь и стали расстегивать мундир. Я не сопротивлялся. Тонкие пальчики с трудом справлялись с непослушными пуговицами, но через пару секунд форма распахнулась и открыла белую майку. Я аккуратно развел ее ножки в стороны, встал на колени между ними и возвысился над ней. Игривая улыбка вселяла блеск в глаза. Руки Катеньки потянулись к моему телу, стали медленно, почти ощутимо гладить его над тканью. Перехватил одну руку и поднес к губам, даря горячие поцелуи, вкушая ее невинную кожу. Сладко смеется, я поддерживаю ее улыбкой. Сверху открывается лучший вид на ее желанное мной тело под белым халатом. Мысль о том, чтобы распахнуть его и перейти к главному уже не казалась такой безумной. Наши ласки длились до неприличного времени. Но я не смог переступить черту. Катерина не была к этому готова, правда, это я решил для нее сам. Вечером она не зашла для осмотра, одиночество после этого безумия было необходимо. Голова тяжело вжималась в плоскую белую подушку. Пальцы крепко сжимали фотографию дочери, мысленно прося ее прощения. Но я ведь изменяю не ей! Всему виной контузия. И первобытная мужская слабость перед удовольствием, вкус которого давно забыт и был ли испытан хоть когда то? Катя не знает меня, я совершенно не знаю, что таится за лисьими глазками. То они смущено отводятся, то ее пальцы крепко ложатся на мой ремень. Этот контраст терзает душу. Дурак, сам во всем виноват. Дал ей надежду, что между вами может быть будущее, а теперь оставишь? Бессердечный. Да и не хочется отказываться от Катерины. Только я и так оставлю, когда настанет счастливый день выписки. И как нам быть? Разум оставлял меня наедине с сердцем, которое теперь рвалось к ангелу. Нужно действовать решительнее. Назад дороги нет.