Как собака

***

      — Если ты так умён, как я думаю, то ты наверняка смог отыскать эту запись сам. Я не собираюсь развозить здесь сопли или оправдываться. В конце концов, ты знаешь, что я не такой. Или скорее помнишь. Хотя, что может помнить такой человек, как ты, Белл? У тебя, знаешь ли, уже накопился очень внушительный послужной список касаемо твоего мозга. Точнее всяких передряг, в которые он попадал. Кто знает, во что в итоге превратился в этот коктейль? Это на самом деле не важно.       Помнишь, как всё началось? Три пули, кровопотеря. Я, если честно, не думал, что ты переживёшь операцию, но роль сыграла, наверное, твоя какая-то… внутренняя выдержка. Ты перенёс куда больше, чем предполагалось. Восстановление, допросы, пытки. Мы узнали только твоё имя из перехваченных документов и больше ничего. Михаил Агапов.       Но для меня ты всегда будешь Беллом.       Потому что ты был никем до того, как тебя нашёл я.       …Решение о твоей перепрошивке было логичным. Я настоял на этом, когда другие способы не принесли никакого результата. В конце концов, твоя жизнь не была такой уж ценной. Ты всё равно отказывался сотрудничать с нами. Если бы что-то пошло не по плану, тебя бы просто пустили в расход, Белл.              Но всё прошло именно так, как и было задумано.       Ты оказался очень восприимчивым... Как губка впитывал всё, что тебе предлагали.       Неприятно, наверное, такое про себя слышать. Хочется верить, что мозг сопротивлялся лжи, не хотел терять свою идентичность. Но правда в том, что всего за полтора месяца ЦРУ создало тебя заново. Мы дали тебе всё. Имя, характер, привычки. Историю. Вместе прошли через вьетнамский ад… Вот как ты думал.       Управление радовало то, как хорошо на тебе сработала программа. Вот что значит прирождённый солдат. Смени в его голове один флаг на другой, он и не заметит. Лишь бы осталась страна, которой можно служить.       Потом мы тебя перевезли в Берлин. Для работы, конечно. Охота на Персея, расследование… А потом, как выяснится, и погоня за американскими бомбами, разбросанными по Европе.       В целом, ты хорошо себя там показал. Справлялся со сложными шифрами, переводил документы. Не задавал лишних вопросов.       Пил кофе по утрам…       Я думал сначала, что ты просто не хотел выделяться. Копировал повадки других, адаптировался к среде. Вариант нормы. Потом заметил, что это как-то даже слишком… последовательно для тебя.       Не важно.       Ты… был очень наблюдательным и быстро учился. Слушал меня. Я не болтун, но ты постоянно подначивал меня говорить с тобой о какой-то чепухе…       Ты мне однажды сам мне это сказал. Сказал, что тебе «нравится мой голос». Я тогда посмеялся. Но ты не выглядел ни смущённым, ни пристыженным. Будто это имело значение. Эта мелочь.       Ты был серьёзен, не колебался. С тобой было приятно работать. Конечно, я не мог положиться на тебя в полной мере, но я мог доверять тебе отдельные части миссии не боясь, что ты облажаешься.       И ты мне за это щедро платил. Беззаветной преданностью, успешным выполнением работы.       Вниманием.       Я уже сказал, что ты не задавал лишних вопросов. Со временем это изменилось.       Ты любил слушать, не говорить. Но как-то раз ты спросил о том, на что, в сущности, не должен был обратить внимания. И я ответил. Всё что угодно, чтобы занять твои мозги работой.       Но со временем эти разговоры стали куда более… личными.       И я не препятствовал. А должен был.       Тебя интересовали вещи обо мне. Не о Персее, хотя информацию о нём ты тоже схватывал налету.       Ты подмечал мелочи. «Нашёл ко мне подход». Думал, что ты такой умник, что можешь играть со мной. Ты научился понимать, когда я разрешаю тебе говорить сверх нормы. Узнал, когда со мной лучше пошутить, а когда лучше промолчать.       Адаптировался.       Всё шло как нельзя лучше. Ни срывов, ни провалов… В конце концов, это же я твой куратор. Ответственность была на мне и лавры за твои успехи тоже.       …Ты следил за мной.       Иногда я видел, как ты ошивался вокруг моего стола. Как ты касался наброшенной на стул куртки пальцами и как иногда поджимал губы, опуская взгляд.       …Следил за моими движениями и жестами, неосознанно их копируя. Перенял немного моего акцента…       Всё бы ничего, но ты к этому постоянно возвращался. Но даже тогда я ничего не предпринял.       Хочешь знать почему? Потому что это было удобно.       Чем ты ближе ко мне, тем больше над тобой я имею власти.       И ты не был против.       …Сейчас, ты, Белл, назвал бы это моментом, когда всё окончательно… вышло за рамки разумного.       Я – нет.       Для меня это просто было продолжением работы. Способ влезть в тебя ещё глубже, затянуть поводок на твоей шее туже.       Этому способствовали обстоятельства. Команда разделилась, была в разъездах. Мы часто проводили время вдвоём. Расследование шло хорошо, в бодром темпе. Я об этом не переживал.       Ты всегда держался ко мне слишком близко. Ближе, чем стоило бы тебя подпускать. Но это всё ещё не было чем-то вопиющим. Я тебе разрешал.       Я разрешал случайные касания.       Трение пальцев при передаче сигареты. Столкновение плеч в коридоре.       Разрешал руку на спине. Разрешал…       …Много что тебе разрешал. Ты ничего не просил. Ты был осторожен и всегда действовал немного играючи, словно проверяя, как далеко сможешь зайти прежде, чем я в итоге тебя остановлю.       Ты оставался.       А я не просил тебя уходить. Это, как оказалось, тоже было решением.       …Секс не был частью плана.       Он просто стал последствием того, что мы не предприняли никаких попыток остановиться.       Ни я, ни ты.       Я многое помню.       Твои руки. Большие. Ни грубые, ни нежные. Они были осторожными, скорее даже внимательными. Словно довести меня до оргазма было просто ещё одной твоей задачей. И ты хорошо справлялся. Тебе это было интересно, приятно.       Ты любил разговаривать после секса. Любил держать меня в кольце из рук и прижиматься ко мне сзади, тревожно подрагивая ночью. Любил мой голос. Стены в той штаб-квартире были просто ужасные…       Ты всегда был мягче в пределах спальни. Думал, что со мной можешь не прятаться. Лежал голый на кровати и курил, глядя или в темноту за окном, или в потолок. Иногда на меня, этими своими невозможными глазами.       Я делал вид, что не замечаю.       …Это было проще, чем объяснить себе почему я замечаю.       Как твоё лицо покидает какая-то напряжённость. Как ты иногда льнёшь ближе, напрашиваешься на прикосновение. Как утренний свет подсвечивает седину на твоих висках.       Тебе даже сорока не было.       Иногда ты чувствовал себя так безопасно, что говорил со мной о Вьетнаме.       О моём Вьетнаме.       Я не поправлял тебя и не останавливал.       Иногда я даже подыгрывал. Не знаю зачем.       Не знаю кому это больше было нужно. Всё это.       Мы это не обсуждали. Ни друг с другом, ни с другими.       Мы понимали, что это стоит держать за закрытой дверью. Как и многое другое. Ты никогда не просил большего.       Но ты возвращался.       Приходил раз за разом ради этой близости. Заставлял меня разыгрывать спектакль снова и снова. Просто потому что мог. Потому что я тебе разрешил. Сам дал тебе это «безопасное место», и ты этим пользовался.       Я не жалуюсь.       Ты справлялся с этим довольно… хорошо…       Я тогда был женат, Белл.       Ты однажды меня спросил, есть ли у меня кто-то. Ненавязчиво, в своей манере. Будто речь шла об очередной цели, об осложнении, а не о человеке.       Я сказал, что это не имеет значения.       Ты спросил меня ещё раз, позже. Я помню, что улыбнулся тогда, хмыкнул. Пошутил.       «ЦРУ как моя бывшая: ничего не выбрасывает».       Ты посмеялся и успокоился. Я не носил обручального кольца ни дня после свадьбы. Скрыть от тебя правду было просто попыткой перестраховаться. Ты бы расстроился, узнай, что я женат.       Мне это было не нужно.       Просто очередная маленькая ложь.       Со временем ты опять перестал спрашивать. И про работу, и про меня. Ты стал делать выводы сам.       Ты стал точнее.       Ближе.       Даже заставлял меня забываться.       Иногда… иногда ты лишал меня инициативы. Я не возражал, потому что был уверен, что ты никогда не перейдёшь определённую черту. Я доверял тебе в этом плане, потому что был тем, кто тебя выдрессировал.       Доверял настолько, что позволил положить руки мне на шею.       И ты сжал.       …Многое между нами было. Я уверен, было бы и ещё, если б не Куба.       Вот где всё пошло не по плану. После белой полосы всегда идёт чёрная, да?       Погибло два наших агента: Лазарь и Парк. Едва не погиб ты.       А у Персея в руках оказались коды запуска.       Мне ничего не оставалось, кроме как закончить наш маленький спектакль. Управление пыталось меня переубедить, но я не сдавался. Я сделал ставку на тебя, как делал и раньше. Я был уверен.       Уверен, когда набирал шприц. Уверен, когда просил тебя держать голову ровно. Ты ничего не понимал и, откровенно говоря, паниковал. Однако стоило тебе увидеть иглу, ты притих. Это тоже было результатом дрессировки.…       …Не смогу забыть твоего лица, когда ты обо всём узнал. Когда ты всё понял. Я никогда не видел такого… выражения.       Хотел бы я сказать, что мне стало жаль. Стыдно. Но нет.       Я думал только о том, сколько работы пошло насмарку. Пытался об этом думать.       И пытался не смотреть в твои бегающие, выцветшие до белизны глаза.       Ты тогда плакал. Плакал, как плачут дети, прерывисто и искренне, тихо шмыгая носом.       И всё равно всё мне рассказал.       Мы толком не говорили с тобой после этого. Я взял тебя за руку и помог подняться с кушетки.       Сказал дежурную фразу вроде «ты наш человек, Белл». Хотя знал, что это бред.       И ты знал.       Просто был слишком шокирован, чтобы на меня сорваться, я думаю.       На Соловках ты снова стал тем, кем ты и был. Солдатом.       Забыл на какое-то время о наших разногласиях и выполнил свой долг. Спас мир, если хочешь так это называть.       Я надеялся, если честно, что ты умрёшь.       В смысле, без моей помощи. Не могло быть у твоей истории какого-то хорошего финала. Тебя так или иначе ждала смерть, потому что после уничтожения Персея ты был нам не нужен.       …В итоге мне пришлось всё сделать самому.       Надеюсь, ты не держишь на меня обиды, а, Белл? я сказал тебе правду тогда.       Ничего личного.       На том уступе было тихо и спокойно. Это было хорошее место, чтобы умереть.       Я выстрелил прежде, чем ты успел даже вскинуть пистолет. А ведь ты держал на нём руку.       Пуля вошла прямо в лоб.       Я видел, как ты упал, как дёрнулись твои пальцы в судороге. Но не стал проверять. Не захотел суетиться над твоим трупом. Не захотел скинуть его в море.       …Может, это было и зря.       После Соловков всё быстро вернулось на круги своя.       Моя работа была выполнена. Персей умер, Европа спасена. Мне досталась медаль, повышение, парочка рукопожатий, а также и немного тишины.       Жизнь продолжалась и после твоей смерти, Белл. Моя в том числе.       Так вот, я был женат. Двухэтажный домик в благополучном районе, жена, ребёнок. Та самая пресловутая «американская мечта» и «жизненный уклад», за которые проливалось столько крови. Нравилось ли мне это? Скорее нет, чем да.       Дома всё ощущалось тесным, неподвижным, мучительно медленным. Я никогда не чувствовал себя там на своём месте, как бы ни старался внушить себе обратное.       Хорошим мужем я никогда не был, да и не особо старался.       На первом месте у меня всегда стояла работа, и всё время, все силы я тратил именно на неё. Неудивительно, что из-за этого я не мог построить ничего другого.       Жена любила тишину и покой. Любила печь сладости по выходным и любила, когда я целовал её в щёку после ужина и говорил «спасибо». Ей нравилось проводить со мной вечера у телевизора и нравилось спрашивать о том, как прошёл мой день. Как будто я когда-то мог рассказать ей правду.       Я постоянно ей врал. Это почти вошло в привычку.       …Забавно, но тебе я тоже никогда не говорил правды. Хотя с тобой это ощущалось… иначе.       …Она производила правильное впечатление. Я бы не женился на страшной, Белл. Она всегда гладко брилась и приятно пахла, отращивала волосы. Была скромной и достаточно порядочной, чтобы даже не думать об измене. Она была удобной, не более того.       Я никогда не думал о ней, когда был с тобой. Ни единого разу. Зато потом постоянно думал о тебе, когда мне приходилось заниматься с ней сексом.       Ты возвращался в мысли чаще, чем следовало.       Ты мне снился. Смеялся надо мной и улыбался. А я просыпался после этого весь мокрый, с тяжёлым сердцем и сразу бежал покурить или подышать свежим воздухом.       По утрам она иногда спрашивала меня, что случилось, и я говорил, что это был просто плохой сон. Она пыталась меня пожалеть, приласкать и я вспоминал тебя. Злился, что не могу выбросить из головы и срывался на ней.       Каждый раз, когда в моём доме звучал джаз или свинг, я вспоминал, как в Берлине мы танцевали под Синатру. Я настраивал радио, и вечером шли передачи с песнями из «нашей юности».       Ты всё удивлялся, что совсем не помнишь слов, а я смеялся, мол, не удивительно. «Ты никогда не был человеком культуры». И ты верил и слегка стыдливо улыбался, придерживая меня за талию.       Прикрывал глаза, и я слышал, как у тебя взволнованно колотится сердце в груди.       …А она так назойливо спрашивала, что со мной такое. Со временем поняла, что это бесполезно. Ты понимал такие вещи быстрее.       Иногда я думал о том, кем ты был до того, как попал в руки к ЦРУ. Но очень осторожно. В конце концов это не имело значения.       Не имело значения… смешно звучит, а?       Помню, как подбирал тебе марку сигарет. MK ultra пыталась отучить тебя курить, но даже у науки есть свои пределы. Поэтому пришлось выкручиваться. Я подумал, что тебе бы подошёл Lucky Strike. Может, любовь к сигаретам это единственное, что в тебе осталось настоящего.       Интересно, ты так и не бросил?       …Обычно для того, чтобы превратить человека в труп, хватает пули прямо в голову. Но я… я уже говорил, что в тебе есть этот… исключительный внутренний стержень, выдержка? Достаточно гибкий, чтобы позволить тебе адаптироваться. Достаточно прочный, чтобы не дать тебе сломаться.       Я действительно считал тебя мёртвым, Белл.       Не убеждал и не утешал себя этими мыслями, я был уверен.       Я видел твой труп и видел, как на камнях остались куски твоих мозгов.       Я даже почти начал забывать. Стал спокойно спать ночами, перестал думать о том, что было.       До того сраного дня пока мне не позвонила жена.       Я был за много, много миль от дома. Какая-то дыра на Ближнем Востоке. Очередная засекреченная миссия, о которой через пару лет никто бы и не вспомнил, если бы управление засекретило правильные документы. Связь была ни к чёрту, я едва мог слышать её голос.       Обычно я использовал это как оправдание, чтобы ей не звонить. Но в тот раз я решил, что нужно. Ради приличия, всего минута.       Она звучала иначе, тихо, нервно. Встревоженно. Не умела скрывать такие вещи.       Сказала, что сегодня приходил какой-то человек. Показывал бумаги, задавал вопросы.       Это не новость. Такое бывало и раньше. Кто-то постоянно что-то перепроверял, собирал информацию. Со мной напрямую было связаться тяжелее, чем с женой. Такая уж у меня работа.       А потом она пожаловалась мне своим усталым, почти напуганным голоском. Описала мне этого человека.       Ты же уже понял, а?       Сказала, что этот человек смотрел на неё, как какой-то псих, и она даже хотела вызвать полицию, но решила сначала позвонить мне. Я уже собирался выдать дежурное «всё хорошо» и «успокойся». Но потом…       …Потом она рассказала про вмятину на лбу.       Чёртов шрам чуть выше бровей.       Я сразу понял, что это был ты.       Даже не стал уточнять ничего.       Ты нашёл мой дом.       Мою семью. Жену. Сына…       Знаешь, Белл, я впервые за многие годы просто замер.       Я испугался.       Сказал жене уезжать в город на какое-то время. Даже не помню, что ей там соврал.       …Я думал, что знал тебя.       Как ты двигался, когда стрелял, как ты ходил. Знал звук твоих шагов и твоего голоса. Я знал в какую сторону ты смотришь, когда пытаешься что-то скрыть, и знал с каким выражением лица ты мне врёшь. Я знал, как ты кладёшь ладонь на заднюю сторону шеи, когда целуешься и как ты смеёшься.       Я даже знал, как ты умрёшь, Белл.       Оказалось… Оказалось, что нет.       Это… Всё это ни укладывалось ни во что.       Чего ты хотел?              Чего ты хотел, когда пришёл к моему дому?       Ты хотел убить их?       Ты бы мог, я знаю.       Но ты этого не сделал.       Ты не вошёл в дом, не принёс пистолет. Она бы не успела… не успела бы ничего тебе сделать.       Хотел убить меня?       Нет.       Если ты нашёл мой дом, то точно знал, что тогда меня не было в штатах.       И всё же…       Хотел, чтобы я тебя увидел? Чтобы я знал, что ты… вернулся? Именно этого ты хотел, да? Показать, что всё ещё не кончено? Что у тебя есть и силы, и возможность лишить меня чего-то дорогого. Хотел, чтобы я знал?…       Прошло… столько времени.       Почти 10 лет, Белл.       Я бы на твоём месте давно уже это отпустил.       Хотя, нет.       Конечно, блять, не отпустил бы.       …Через несколько дней меня объявили преступником, государственным изменником. С цепи сорвались и ФБР, и ЦРУ. Пантеон за одну ночь сделал из меня козла отпущения, повесив на меня столько грехов, сколько вообще мог. Америка закрылась для меня мгновенно.       Столько лет работы, чтобы потерять всё в мгновение ока.       И мне пришлось исчезнуть.       Даже не знаю. Может, и ты приложил к этому руку? Видит бог, я не знаю, Белл. Я был уверен во многих вещах раньше, но теперь этой уверенности у меня поубавилось.       Но даже это всё не ударило по мне так сильно, как тот факт, что ты жив.       …И ты меня ищешь.       …Смешно.       Я много… много думал, зачем ты вернулся.       Вроде бы всё очевидно и с первого взгляда. Месть.       Что ещё остаётся такому человеку, как ты? Человеку, с которым такое… сделали. Ты потерял всё. Имя, историю, личность. Мы вывернули тебе мозги наизнанку и продиктовали для тебя новую реальность.       Я продиктовал.       Заставил тебя поверить в чужую войну, заставил полюбить чужую страну и после того, как ты стал неудобен, убил.       У тебя целая куча причин желать мне смерти, Белл.       Месть — это не сложно. Это нож, яд в стакане, пуля, пущенная в затылок моей жены или сына. Ты мог это сделать.       И всё же… И всё же нет.       Тебе лучше было оставить меня жить с фактом своего существования.       Жить в постоянном напряжении, что я обернусь и увижу тебя.       Увижу твои белые, выцветшие глаза.       …Иногда я думаю, что ты и сам не знаешь зачем вернулся.       Ненависть… Ненависть ведь не единственное, что между нами было?       Как бы сильно мне хотелось свести всё это к простой рабочей ошибке. Как бы мне хотелось убедить себя в этом и просто… забыть. Стереть из головы.       Видит бог, я пытался.       Я годами говорил себе, что это была просто работа. Операция, проект, миссия, актив. Что угодно, лишь бы не правда. Это сделало бы всё намного проще.       Но вот где таится корень проблемы.       Работа не спит с тобой в кровати. Работа не засыпает у тебя на груди.       Ты не думаешь о работе пока занимаешься сексом с собственной женой, ты не вспоминаешь о ней, услышав мотив закрутившейся пластинки. Ты не помнишь, как работа улыбается, как она смеётся. Как щурится на солнце и как ласково она гладит тебя по волосам.       Работа не снится тебе потом годами.       …А ты снился. Постоянно. И теперь снишься мне опять.       Я помню тебя лучше, чем некоторых людей, которых я знал всю жизнь.       Помню твои глаза. Маленькие жесты. Помню царапину у тебя на носу, помню седину на висках. Шершавость рук. Помню, как ты держал меня. Осторожно, нежно. Будто я был чем-то хрупким.       Хотя мы оба знали, что это не так.       Самое паршивое ведь то, что ты был реально мне предан.       По-настоящему.       Я убеждал себя, что мне нравилась власть, которую я имел над тобой. Нравилось, как быстро ты учишься, как ловишь каждое моё слово, как ты на меня смотришь. Нравилось, как ты верил мне так, как обычные люди не верят. Шёл за мной куда угодно.       Убивал ради меня.       Лгал ради меня…       …Ты меня любил.       И всё… Всё это ничего не стоит.       Потому что именно я сделал тебя таким.       Не время. Не выбор. Не обстоятельства.       Я сам.       Я взял тебя и слепил того, кто был мне нужен.       Самую преданную на свете собаку, которая никогда бы от меня не ушла, не укусила бы за руку. Собаку, которая всегда была бы рядом и нуждалась во мне.       Я слепил каждую мелочь, каждую привычку в тебе. Каждую историю про Вьетнам, от которой ты просыпался ночами. Я, только я. И ты был предан мне, ты был моим, Белл.       …Я всё ещё думаю. Ну не может же человек так долго притворяться? Даже с промытыми мозгами. MK ultra не способна выжечь всё? Что-то принадлежащее тебе всё равно остаётся. Твой смех, твоя улыбка. Сигареты. То, как ты ко мне прикасался.       Может, это всё-таки был ты?       …Ты был коммунистом, Белл. Ты был убийцей и психопатом, слепо шёл за человеком, который желал спалить пол Европы из-за одной только своей прихоти.       Ты был проблемой, Белл. Даже до того, как тебя нашли.       Моей проблемой.       Моим союзником.       Любовником.       Тихим местом посреди всей той грязи, в которой я прожил большую часть своей жизни.       …Именно поэтому я тебя и убил.       Потому что такие вещи нельзя подпускать к себе слишком близко.       …Столько слов. Но, знаешь, Белл, я не жалею.       Нет.       Если бы было нужно, я бы сделал это снова.       Выстрелил бы. Соврал бы. Снова уложил бы тебя на ту кушетку и достал бы шприц.       Но где-то я ошибся. Недоглядел, недожал. И вот. Ты снова тут.       …Я всё ещё думаю, что ты ко мне вернёшься, Белл.       Не к моему дому.       Не к моей семье.       Ко мне.       Потому что в конце концов хорошая собака всегда возвращается к своему хозяину.       И ты вернёшься.