Le soleil à Paris

      Это буднее пасмурное утро с грозящим вот-вот зарядить дождём начиналось, как всегда, размеренно и неторопливо, не считая неприглядного факта того, что у пытающейся сделать вкусный и питательный завтрак девушки всё валилось из рук. Два сырых яйца некстати разбились, не долетев до миски с молоком, хлеб в тостере подгорел, овощи так и не нарезались ввиду травмированного ножом пальца, и она, отчаявшись приготовить омлет, соорудила на скорую руку бутерброды с ветчиной, сыром и зеленью, а затем водрузила на конфорку кастрюлю с кашей быстрого приготовления. Инструкция на упаковке гласила, что залитые водой или молоком хлопья будут готовы уже через пять минут, и стоящая у плиты в домашней майке и шортах брюнетка старательно помешивала овсяную субстанцию ложкой, следя за тем, чтобы кипящее блюдо не убежало. И пусть она не любила кашу, силком вталкиваемую в неё ещё с детства, оставить без завтрака ту, которой нужно было выйти из дома уже меньше, чем через час, не смела никак.              Хоть простейшая-то овсянка у неё должна была получиться!              Ким Минджон не умела готовить, сколько бы ни старалась, и от собственной бытовой неуклюжести с кулинарной бездарностью порой готова была рыдать. Хотя, казалось бы, что сложного в том, чтобы закинуть на сковороду пару яиц или картофелин, добавить к ним растительного масла и порезать овощи для салата? А ведь ответственно и скрупулёзно готовила девушка эти две с половиной недели зарубежной командировки не только для себя, но и для своей напарницы, прямо сейчас занятой сбором необходимых материалов к грядущей деловой встрече с инвесторами. Хозяйничая на кухне, Минджон не переставая прислушивалась к звукам, доносящимся из соседней комнаты, где Ю Джимин, её старшая коллега, наставница и без пяти минут начальник, суетилась в подготовке к новому рабочему дню.              Вот она ещё раз внимательно проверяет и складывает папки с документами в дорогой кожаный кейс. Вот открывает шкаф, прикидывая, какой костюм наденет на совещание (Минджон надеялась на тот тёмно-синий, юбочный, восхитительно облегающий её сногсшибательную фигуру и раз из раза нещадно сводящий Ким с ума) и шуршит в ящиках в поисках подходящих аксессуаров. Вот прослушивает голосовые сообщения в общем чате с дополнительными указаниями по поводу контрактных обязательств от шефа. Вот тщательно заправляет и разглаживает постель, чтобы не осталось ни одной складки на покрывале, ведь комфорт и порядок в жизни начинались с места, в котором человек открывал по утрам глаза. А вот наконец закидывает готовый портфель с бумагами на тумбу в прихожей и скрывается в ванной, чтобы почистить зубы и принять душ.              Повседневные утренние ритуалы этой молодой амбициозной девушки Минджон знала в точности как свои, трепетно уважая их и находя в каждом свой особый неповторимый шарм. Она знала, как по ночам Джимин забавно сопит и что-то то и дело во сне бормочет. Как имеет совершенно очаровательную привычку покусывать кончик пальца, когда о чём-то рассуждает или же глубоко задумывается. Как частенько забывает свой телефон и другие мелочи, оставляя их где попало, на её счастье обнаруживаемые вскоре бдительной и педантичной Минджон. И как хмурит свои безупречно очерченные брови в моменты злости и огорчения, отчего становится похожа на рассерженного пухлощёкого гномика.              Подобные бытовые мелочи были незаметны и несущественны для других людей, однако для Минджон они значили буквально всё. Чем больше времени она проводила рядом с Джимин, тем чаще ловила себя на мысли, что не может заставить себя налюбоваться ею. Не может перестать украдкой смотреть на её роскошные смоляные локоны, волнами рассыпанные по узким женственным плечам, которых так хотелось коснуться и запутаться в них своими пальцами. Не может не сосредотачиваться на её улыбке, такой светлой и лучезарной, что, когда она расцветала между аккуратными уголками пухлых матовых губ, Ким казалось, что рядом с ней меркло и смущённо уплывало за горизонт само Солнце. Не может не ловить и не наслаждаться каждой мелодичной ноткой звонкого девичьего голоска, который будто не говорил, а пел – о Ким и для Ким, – и струился чарующей дивной песней сквозь скучные ежедневные совещания и планёрки.              Девушка по имени Ю Джимин была исключительна и совершенна во всём, и счастью Минджон рядом с ней не было бы предела, если бы не одно маленькое, но весьма себе досадное «но».              Между ней и Ю не было и не могло быть ничего, кроме дружбы.              Сняв наконец с плиты готовую кашу, брюнетка выключила агрегат и со вздохом покосилась в занавешенное лёгкой тюлевой занавеской окно. Снаружи бурлила жизнь, обещая очередной насыщенный, хоть и отнюдь не солнечный апрельский день. Отсюда, с седьмого этажа старинного престижного жилого комплекса, город был виден как на ладони. По правую руку раскинулась широкая оживлённая улица Риволи с её величественными аркадными зданиями, упоительным видом на набережную реки Сены и несущимися вдоль неё по своим важным утренним делам машинами. Чуть впереди покачивали ухоженными вечнозелёными макушками деревья в саду Тюильри, слева от него поблёскивала стеклянным куполом знаменитая музейная пирамида Лувра, а на востоке гордо тянулась ввысь готическая башня Сен-Жак, которую они с Джимин пока ещё не успели посетить. Изысканная европейская архитектура с колоритным французским стилем и атмосферой во всей своей многогранной исторической красе манила и впечатляла, и девушке не терпелось поскорее разобраться с делами, чтобы как следует тут всё осмотреть.              Париж – город романтики и любви, но, как назло, Минджон довелось оказаться в нём рядом с девушкой, с которой её не связывало ничего, кроме работы и временного пребывания под одной крышей в съёмном командировочном жилье.              Она поставила на стол дымящуюся тарелку с кашей, добавив в неё несколько ягод малины и изюма для вкуса, когда на кухне неожиданно возникла Джимин в коротком шёлковом халате на голое тело и с влажными после душа волосами. Горячая. Обворожительная. Сексуальная. На мгновение Минджон забыла, как дышать, втайне радуясь, что вовремя успела поставить еду на стол, и быстро опустилась на кушетку для верности. Увидь она Ю минутой ранее – и несчастная тарелка точно оказалась бы на полу, как и сама непутёвая повариха, лишённая чувств при неописуемом виде старшей, что день за днём украдкой добивала её своим невыразимым природным обаянием и красотой.              – Как красиво и аппетитно всё выглядит, – с улыбкой отметила Джимин и покосилась на наскоро обмотанную бумажным полотенцем руку Ким. – Эй, а что с рукой?              Минджон оторвалась от лицезрения похожей на топ-модель брюнетки и небрежно спрятала недавно травмированную конечность под стол.              – Ничего. Порезалась просто.              Старшая шагнула к ней – чересчур близко, критически, почти интимно – и упрямо взяла за руку, тотчас пустив мощный пронизывающий электроразряд по вмиг напрягшемуся женскому корпусу.              – Нет. Дай я посмотрю.              Аккуратно развязав самодельную повязку, старшая осмотрела чужие пальцы с запёкшимися и стёртыми впопыхах следами крови и укоризненно покачала головой.              – Порез не глубокий, но требует обработки, чтобы не загноилось. Надо протереть перекисью и наложить пластырь.              Ким стушевалась и попыталась было высвободить кисть, однако Ю не пустила, ещё крепче сжимая и удерживая маленькую дрожащую ладошку в своей руке.              – Да брось, Джимин, это ерунда...              – Для меня – не ерунда, – категорично возразила она и скрылась в ванной, чтобы достать аптечку. – Ты же знаешь, что я не оставлю тебя без помощи. В твоём здоровье нет мелочей.              Она всегда была такой: внимательной, заботливой, вежливой и учтивой, а в отношении Ким, казалось, усиливала эти добрые великодушные качества в десятки раз. Будь то обыкновенный ушиб, царапина, простуда или что-то серьёзнее, Джимин в буквальном смысле бросала всё и крутилась рядом, переживая за то, как себя чувствует её хубэ. Вот и сейчас очень бережно и осторожно она самостоятельно продезинфицировала ножевой порез, стёрла с него остатки крови и наклеила поверх ранки милый бактерицидный пластырь с изображением улыбающихся котят. Так по-детски и просто, совсем не уместно для взрослой двадцатипятилетней девушки, главного инвестиционного менеджера и помощника шефа, в этот момент выглядящей как непутёвая расторопная школьница, которую учитель силком отправил за неотложной помощью к медсестре.              Стоя так близко к Ю, заворожённо следя за её тёплыми, ласковыми, двигающимся поверх её руками и вдыхая бодрящий аромат геля для душа, Минджон готова была резаться ещё сильнее хоть каждый день, лишь бы иметь возможность, как сейчас, находиться рядом, ощущать её и чувствовать себя самым счастливым человеком в мире.              Ведь, в конце концов, ради этих исключительных мгновений она втайне и ехала сюда.              – Ну вот и всё, – улыбнулась старшая, откладывая медицинские принадлежности в сторону, но не спеша отпускать длинные хрупкие пальцы Ким. Мягкие кончики фаланг невесомо скользнули вдоль тонких дорожек вен, очерчивая бегущие кровотоки и вызывая новую волну благоговейной дрожи, но, стоило Джимин поднять взгляд, как свой Ким тотчас совестливо опустила. – Скоро будешь как новенькая, да? На первое время сойдёт, но пластырь вечером нужно будет поменять.              – Спасибо, Джимин-щи, – выйдя из сладкого оцепенения и заливаясь смущённым румянцем, отозвалась Минджон. – Присаживайся, пожалуйста, всё готово.              Ю кивнула и уселась за стол, пока младшая пододвигала к ней тарелку с овсянкой и наливала из френч-пресса любимый чёрный кофе без сахара. Скромный, но сытный завтрак не был похож на щедрую безлимитную кормёжку в элитном пятизвёздочном отеле, который Ю вполне могла бы запросить у фирмы для проживания, но Минджон старалась, надеясь, что её неловкая утренняя стряпня придётся Джимин по вкусу. Как ни странно, та охотно ела всё, что она предлагала ей в течение дня, включая небольшой паёк с собой на работу, и, глядя на завидный неиссякаемый аппетит старшей, девушка лелеяла робкую надежду на то, что её кулинарные экспромты всё же оказывались не так плохи.              – Эй, а где твоя тарелка? – зачерпнув ложкой горячую кашу и тщательно на неё подув, поинтересовалась Ю. – Столько всего наготовила, а сама не ешь.              – Всего лишь каша и бутерброды, – пожала плечами Ким, но за стол напротив Джимин присела. Свежий благоухающий цветок магнолии в стеклянной вазочке почти завял, и Минджон решила обязательно заглянуть вечером в магазин, чтобы купить новый. – Да я и не голодна пока.              Ю прожевала кусочек ароматного поджаренного тоста с ветчиной и нахмурилась.              – Минджон. Завтрак касается не только меня, но и тебя тоже, – отложив приборы, со всей серьёзностью заметила она. – Так дело не пойдёт. Давай вместе.              Она вздохнула и подвинула тарелку на середину стола, призывая Ким взять ложку и есть из неё тоже. Несмотря на оставшуюся в кастрюле вторую порцию, брюнетка, казалось, ничуть не пренебрегала разделить с Ким свою, как делают многие близкие и родные люди, выражая симпатию и доверие даже в таких индивидуальных, сугубо личных вещах, и Минджон растроганно опустила ложку в теперь уже общую тарелку, беря немножко овсянки с самого краешка.              – Всё в порядке, правда. Я не хочу есть. И, если честно, не люблю кашу.              Джимин хмыкнула и, подцепив пару сушёных ягод изюма, понимающе кивнула.              – Вообще-то я тоже. Но ведь ем.              Ким хрипнула, чуть было не поперхнувшись крошкой, и, кашлянув, в недоумении на неё уставилась.              Ю Джимин не любит кашу... но всё-таки её ест? Как так? Ради чего? Старшая продолжала тем временем невозмутимо черпать со своей стороны тарелки завтрак, проглатывая его маленькими кусочками и с улыбкой поглядывая на изумлённую коллегу, пока та тщетно пыталась осознать сложившуюся ситуацию и найти ей мало-мальски разумное объяснение.              И, судя по её расширенным карим глазам с застывшим в них непониманием и даже шоком, пока у неё не получалось это совсем.              – Не любишь? Но, онни, – Ким запнулась, подбирая слова, способные выразить весь спектр её колоссального изумления и корректности, чтоб ненароком не задеть Ю. – Зачем ты... зачем ты тогда её ешь?              – Зачем? – Ю доела тост, хрустя золотистой корочкой, после чего облизала испачканные в сливочном масле пальцы. – Потому что её готовишь для меня ты. Как и все остальные самые лучшие блюда.              Внутри всё разом перевернулось и оборвалось, стоило Минджон услышать заветную фразу, смысл которой до неё даже не сразу дошёл.              «Потому что её готовишь для меня ты».              Короткое и в то же время содержательное признание, сказанное так просто, искренне и душевно, ударило по ней с силой обуха от топора, вытеснив из головы все прочие мысли и заставив без того тревожно бьющееся в присутствии Ю сердце судорожно сжаться. От умиления. Признательности. Теплоты. Нахлынувшей на него нежности. И от того, что обычно сосредоточенная на серьёзных проблемах и равнодушная на первый взгляд к мелочам Ю Джимин в самом деле замечала её старания и их ценила.              До такой степени, что была готова даже есть то, что не нравилось, не смея пожаловаться и справедливо запросить у неё другую еду.              – Онни, я...              – Разреши теперь я за тобой поухаживаю? – Джимин поднялась, двигая полупустую тарелку к Ким и наливая фильтрованную воду в чайник. Спустя минуту насыщенный аромат зелёного чая с жасмином наполнил небольшое пространство уютной, разделённой на двоих кухни – единственного напитка, который Ким предпочитала пить и который всегда брала во время их нечастых походов в кафе или уличных палатках навынос. И хоть Джимин далеко не всегда видела, что та заказывает себе, эту её особенность свято знала и помнила, предусмотрительно держа для неё у себя дома и в течение совместных командировок пачку хорошего цейлонского чая.              И, конечно, пару упаковок жевательного фруктового мармелада, к которому младшая питала тайную слабость ещё с ранних лет.              – Спасибо, Джимин-щи, – благодарно отозвалась Минджон, принимая у старшей чашку с дымящимся заваренным чаем. – Порой мне кажется, ты знаешь меня лучше, чем я сама.              – В каком-то смысле так и есть, – Ю вернулась за стол и сложила пустую посуду в стопку. – Я знаю, что в последние дни ты стала плохо и на скорую руку питаться. Знаю о твоих проблемах с родителями, которые не желают, чтобы ты работала здесь, со мной, а продолжала их семейное врачебное дело. Знаю о том, как переживаешь за отношения Айрин с Тэмином в той новой фэнтезийной дораме. А ещё о том, что из-за проклятой бессонницы ты сегодня снова практически не спала.              На несколько минут между девушками воцарилось молчание, прерываемое лишь шумом города за окном да ненавязчиво тикающими над входной дверью часами. Смятенная и сбитая с толку Минджон растерянно помешивала свой чай, думая о том, как и когда Ю умудрилась столько всего про неё узнать, а главное – для чего, в то время как старшая допивала свой кофе и с интересом поглядывала за тем, как Ким медленно жуёт тост.              Ест, как и положено утром, а не закидывает наспех в себя еду за неимением времени и желания правильно и полноценно питаться.              – Это так неожиданно... и приятно. Ты что, следишь за мной? – наконец с подозрением на неё покосившись, осторожно осведомилась Ким и едва не выронила чашку, когда старшая как бы невзначай опустила руку, точно пришедшуюся поверх её. Как если бы она не надержалась её ладонь тогда, в течение оказания помощи при порезе, и теперь пыталась убедиться в том, что младшая правда чувствует себя хорошо.              Обыкновенный и вполне себе дружественный жест, от которого у Ким тотчас перехватило дыхание и закачалась перед глазами картинка.              – Не слежу, – покачала головой Ю и легонько стиснула чужие, машинально шевельнувшиеся ей в ответ пальцы. – Просто наблюдаю.              – А в чём разница?              – В том, что следят обычно не с добрыми намерениями. А наблюдают, как правило, затем, чтобы лучше узнать других и понять.              Узнать и понять. От одних этих слов сердце обрадованно подпрыгнуло в груди и пустилось по нему в дикой пляске вскачь, отчего Минджон на мгновение испугалась, что одним-единственным этим касанием Ю почувствует её нездоровый бешеный пульс и прочтёт по нему всё, что младшая так тщательно от неё скрывала.              Ведь стучало оно в таком ритме и настроении всякий раз, когда эта удивительная девушка оказывалась рядом и даже просто смотрела на неё.              И всё же значило ли подобное откровение, что Ю Джимин тоже была по-своему заинтересована в ней? Заинтересована... не только как в коллеге и друге? Наивная, доверчивая и мечтательная по жизни Минджон неистово хотела в это верить, однако не могла позволить себе идти у иллюзий на поводу и воспринимать чужое участие как проявление романтического неравнодушия. Внимание и забота Джимин были, конечно, лестны, но Минджон не переставало терзать горькое досадное чувство, что старшая демонстрирует их лишь из-за чувства вежливости и долга. Как-никак, они живут под одной крышей не в первый раз и хочешь не хочешь, а уживаться вместе приходится. Вполне вероятно, Ю волей случая узнала про бессонницу и дораму, а её разговор с родителями подслушала, и сейчас, уж раз зашла речь, не преминула блеснуть спонтанными знаниями о той, что хоть во сне могла назвать её любимое время года, последний просмотренный кинофильм, съеденный вчера утром ланч в столовой и даже в сотый раз сменённую заставку на телефоне.              – Я правда думаю, что за годы нашей с тобою дружбы ты узнала обо мне всё, – после небольшой паузы парировала Минджон и только сейчас заметила, с каким удовольствием и аппетитом съела из общей тарелки ненавистную овсяную кашу. – А что касается помощи, то я давно уже не маленькая девочка и сама могу побеспокоиться о себе.              В её мягком и незлобивом тоне скользнули нотки обиды – не на Джимин, на себя: за чрезмерную девичью мечтательность, капризность и отсутствие волшебной палочки, чтобы по одному её мановению можно было сделать всё так, как хочет она, – естественно, не укрывшиеся от Ю, отчего та, наклонившись через стол ближе к хубэ, со всей серьёзностью и прямотой уточнила:              – А может, мне хочется, чтобы ты была маленькой? Моей маленькой, солнечной и славной Минджон, которая дуется на меня с утра пораньше, упрямо не хочет завтракать и при этом готовит самую вкусную кашу на Земле?              Она подмигнула вконец растерянной брюнетке и встала, чтобы помыть посуду, пока Ким осталась беспомощно сидеть за столом, глядя в одну точку перед собой и переваривая их повседневный, но такой важный и многозначительный диалог.              – Да ну тебя. Это не смешно, онни!              – А я и не смеюсь. Но очень хотела, чтобы ты улыбнулась.              И Ким улыбнулась. Кротко, несмело, но искренне, развеивая остатки скопившегося внутри напряжения и тут же ловя такую же широкую ослепительную белозубую улыбку в ответ.              Закончив с завтраком, Джимин быстро оделась (не в тёмно-синий юбочный костюм, нет, а в обыкновенные прямые чёрные брюки со стрелкой, белую блузку без галстука и строгий деловой пиджак, что сидели на ней не менее идеально), и Минджон вышла в прихожую, чтобы её проводить. Самой ей требовалось выйти из дома лишь к обеду, чтобы наведаться в новую партнёрскую фирму обсудить детали их первого с ними контракта, и она уже сейчас втайне ревновала красивую и эффектную напарницу ко всем, кто её сегодня увидит и тем более разделит честь сесть с ней за один стол.              – На улице прохладно, так что оденься потеплей, ладно? – попросила перед уходом Ю и бережно убрала ей за ухо прядь волос. – И не забудь зонт: по прогнозу дождь обещают до самого вечера.              Минджон вздохнула и нехотя покосилась в окно, за которым виднелось хмурое весеннее небо с плотными, клочковатыми, низко плывущими облаками. По сути, солнце в Париже ей было не нужно вовсе ввиду присутствия той, что с лихвой заменяла его тепло и свет, сияя для неё двадцать четыре часа в сутки, а уж без привычно дефицитного в Европе светила она бы вполне как-нибудь обошлась.              – Ты же знаешь, как я не люблю зонты, – посетовала она, с недовольством глядя на стоящий около обувницы зонт-тросточку. – Я постоянно теряю их и потом никогда не знаю, где их сушить!              Джимин, хихикнув, достала и упрямо поставила специальное защитное приспособление прямо у двери, чтобы младшая, уходя, его не забыла. Свой маленький складной зонтик она всегда носила в сумке с собой, предварительно проверив прогноз погоды, и Минджон раз за разом с восхищением отмечала её строгую педантичную привычку к порядку и собственному морально-физическому комфорту.              – Знаю. В прошлый раз ты забыла зонт и потом неделю лежала с температурой дома. Я не хочу, чтобы ты заболела ещё и здесь и мне пришлось отпаивать тебя микстурой и кормить с ложечки клубничным вареньем.              Ким вспыхнула от смущения, едва лишь представив себе эту хоть и приятную, но крайне нежелательную для неё сцену, и шутливо толкнула старшую ладонью в плечо.              – Онни, перестань!              – Что? Я ведь правда сделаю это, Минджи-я. Не веришь?              О, в том, что Ю способна на подобные оздоровительные подвиги, Ким Минджон нисколько не сомневалась! Этой неутомимой хитроумной затейнице только волю дай – и она впрямь будет носиться с ней, как с дитём малым, лелея, заботясь и всеми способами ухаживая за ней.              Господи.              – Я всего-то на девять месяцев моложе тебя. Чай не ребёнок, разберусь! – обиженно надула губы Минджон, которые старшая тотчас смешно передразнила.              – А выглядишь по-прежнему как очаровательная и супервредная старшеклассница!              Ю увернулась от полетевшего в неё полотенца из ванной и, изловчившись, поймала пытающуюся её задеть девушку за талию. Ким взвизгнула и попыталась вывернуться, однако прижавшие её к высокому стройному стану руки вмиг заставили её застыть. Мир опасно покачнулся и замер, стоило ей в прямом смысле слова оказаться в крепких женских объятиях, будто сомкнувших вокруг неё невидимые защитные стены, и Ким Минджон обмякла и поплыла, невольно вбирая носом головокружительный аромат горной свежести со сливочно-тёплой карамелью и чувствуя, как земля предательски уходит из-под ног.              Джимин. Такая красивая. Такая желанная. И так близко. На расстоянии поцелуя и всего лишь одного «да».              – Ну, тогда... до вечера? – слабо прошептала шатенка, легонько упираясь ладонями в чужие плечи и опасаясь, что ещё секунда – и она рухнет навзничь от переизбытка эмоций и выплеснувшихся эндорфинов в кровь.              Что эта невыносимая, не то дьяволом, не то богом посланная ей девчонка творит?!              – До вечера. Постараюсь не задерживаться на встрече. Не скучай, mignonne.              Дверь захлопнулась, отсекая любимый до боли и дрожи образ от оставшейся в коридоре девушки, и Ким, глубоко вдохнув, прислонилась спиной к ровному деревянному полотну.              Тихо. Пусто. Скучно. И одиноко. Так, что хоть волком вой в ожидании наступления вечера, кажущегося таким же далёким и недосягаемым, как мерцающие в вышине ледяные звёзды. Как ей, чёрт побери, дожить до него после её касаний? Как собрать мысли в кучу и заставить мозг переключиться на дневные дела? Кончики пальцев всё ещё щекотно покалывало после соприкосновения с мягкой твидовой тканью пиджака, а кожа хранила тепло сладкого размеренного дыхания, пускающего мурашки от загривка до самых пят, и брюнетка почти сползла безвольным комочком по двери вниз, когда вдруг заметила лежащий на тумбе в прихожей смартфон.              Чёрный поблёскивающий Самсунг в новеньком карбоновом чехле был бесхозно оставлен на видном месте рядом с вазочкой со всякой мелочью, и Минджон машинально дотронулась до него, пробуждая спящий экран с несколькими непрочитанными уведомлениями.              Это же телефон Джимин! Очевидно, она забыла его впопыхах, пока Ким отвлекала её своей болтовнёй, и ушла на работу без средства связи. Бежать догонять её смысла не было, ведь Ю передвигалась по городу на каршеринговом авто и наверняка уже мчалась по навигатору вдаль по Елисейским полям на улицу Мон-Фавор, где располагалась их частная партнёрская инвестиционная фирма.              Видимо, не судьба им сегодня переброситься парочкой смс в течение дня. А жаль. Ким так хотелось прислать Джимин тех забавных медвежат панды, отбирающих друг у друга стебель бамбука и пискляво порыкивающих в процессе игры.              Вздохнув, она положила смартфон на место и уже собиралась было вернуться на кухню, как её отвлекла мелодия собственного мобильного. Звонила её лучшая подруга Нин И Чжоу, волнующаяся, как там устроилась и обжилась её онни в чужой стране, и девушка метнулась в комнату, чтоб ей ответить.              – Минджи, привет! Как дела? Что нового и интересного во французской столице? – весело защебетала она в своей типичной жизнерадостной манере. На том конце линии слышались автомобильные гудки и шум ветра: очевидно, китаянка находилась на улице, где, следуя по своим делам, решила заодно поболтать с подругой.              – Привет, Нин, – зажав трубку между плечом и ухом, Ким подошла к окну, на стекло которого упали первые прозрачные капли. Начинался обещанный затяжной дождь, и она невольно подумала, не забыла ли Джимин наряду со смартфоном зонтик. – Нормально, но я пока толком ещё никуда не выбралась. Погода не шибко радует, сказывается смена часовых поясов и меня почти сразу загрузили разъездами по самое не хочу.              – О, ясно. И что, как успехи?              Минджон вздохнула и, потупившись, присела на заправленную кровать Ю. В месте, где всё было пропитано её запахом и присутствием, где каждая вещь несла и хранила мельчайшие частички воспоминаний о ней, девушка испытывала особое давление и тяжесть душащих её чувств, превращающих рядовую заграничную командировку в сущее испытание ума и тела.              – Если честно, по-разному. С работой в целом всё хорошо, удачно, но вот в остальном... Всё бы было гораздо проще, если бы... не она.              И Чжоу выдержала паузу, убеждаясь в том, что правильно Минджон поняла, а потом вежливо и обходительно уточнила:              – Она – в смысле та самая она?              Нин знала о Ю Джимин лишь понаслышке ввиду того, что Ким никогда особо не распространялась о личной жизни, но сейчас Минджон находила, что просто обязана поделиться с подругой переживаниями, держать в себе которые становилось не то что сложно, а практически невыносимо.              Они давили, сжимали, разъедали, убивали её, но ещё больше убивало то, что бессильная перед злой и несправедливой насмешкой судьбы Минджон не могла им дать никакого выхода.              – Да, Нини. Та самая Ю Джимин. Та, ради кого я по большому счёту сюда попала. И хоть прошло всего две недели, я вынуждена признать, что не могу больше... Не могу больше здесь оставаться с ней.              – Но почему? – силясь вникнуть в суть темы и дилемму старшей, недоумённо спросила Нин. – Что случилось? Она сказала тебе что-нибудь грубое? Обидела тебя чем–то?              Ким помотала головой, несмотря на то, что И Чжоу не могла её видеть, и, зарывшись ладонью в наспех собранные на затылке волосы, устало выдохнула.              – Нет... нет. Совсем нет. Наоборот. Она всё делает правильно, даже слишком. Джимин добрая, отзывчивая, заботливая, учтивая, настоящая... И именно в этом вся проблема!              Она сглотнула, переводя дух, и продолжила пояснения, сама не зная, зачем и для чего говорит всё это Ниннин. В сочувствии и советах подруги она не нуждалась, так как сама уже всё для себя решила и нацелилась конкретным образом действовать, а вот поддержка – открытая, честная и заслуженная – требовалась измученному безответной любовью сердцу, как никогда.              – Это... сложно, Нин, – тихо и горестно промолвила Ким, беря в руки изящные наручные часы Ю – те самые, с позолоченным римским циферблатом и тонким кожаным ремешком, которые сегодня старшая почему-то не захотела надеть. – Понимаешь, я работаю с ней два года. Почти две недели вместе живу. В течение дня схожу с ума, потому что её нет рядом. И постоянно, просто безостановочно о ней думаю.              – А разве это плохо? – осторожно осведомилась И Чжоу, и старшая грустно улыбнулась, жалея, что не обладает таким же уровнем наивности и простодушия, как её подруга.              Конечно, в её-то давних устоявшихся гетеросексуальных отношениях с парнем из Тэгу всё с самого начала было взаимно и однозначно, и счастливая влюблённая Нин И Чжоу знать не знала, каково это – рыдать по ночам в подушку и не быть способной сказать «люблю»!              – Так и в таких количествах думать плохо, да! – категорично возразила она и зажмурила подведённые подводкой веки, неожиданно защипавшие от обильно накативших на глаза слёз. – И замечать за ней столько дотошных крохотных мелочей тоже ненормально! Я досконально знаю, во сколько Джимин ложится и во сколько встаёт. Сколько минут проводит в душе и просто в ванной, сколько тратит на завтрак с чёрным кофе и чтение новостной ленты по утрам. Как уважительно и прилежно ест эту чёртову, приготовленную мной кашу, которую, как выяснилось, терпеть не может. И как хмурит свои идеальные брови, когда у неё что-то не получается или когда она задумывается о чём-то своём. Плюсом к этому я часто ловлю себя на том, что сама под неё подстраиваюсь. Чтобы задержаться дома подольше и провести лишние пять минут возле неё. Чтобы успеть перед выходом её покормить чем-нибудь полезным и вкусным. Чтобы помочь собраться на работу, проверить, не забыла ли она чего. Чтобы... мельком коснуться её на прощание. Это невозможно, Ниннин. Это пытка. Жить с таким человеком под одной крышей и знать, что он для тебя не только друг.              Она замолчала, сглатывая скудную вязкую слюну, чтобы смочить охрипшее и пересохшее горло. Часы в прихожей показывали девять сорок: всего пятнадцать минут после того, как Джимин ушла, а Минджон казалось, что минула целая вечность. Время всегда бежит, когда ты торопишься, и тянется резиной, если чего-то ждёшь, а в части соседки по комнате Ким его катастрофически не хватало, чтобы набыться с ней и насладиться сладостью медового голоса и теплотой бездонного ониксового взгляда.              И как это злосчастное время остановить, расстроенная и бегущая за ним, как за уходящим автобусом, девушка не имела никакого понятия.              – Солнце, ну зачем ты так? В том, что ты испытываешь, нет ничего плохого. Более того, в твоей ситуации это абсолютно нормально. Ты живой человек, ты обычная девушка, ты влюбилась. Так бывает, – И Чжоу не давила, но явно желала помочь найти выход из сложившейся ситуации. – А теперь скажи мне самое главное. Ты с ней об этом говорила?              Минджон вздрогнула и вскинула голову, уставляясь на свое бледное вытянутое отражение в висящем на противоположной стене зеркале. Она много раз думала о том, что будет, расскажи она Ю о своих чувствах, о своих мечтах, но не представляла, как та отреагирует и что последует за этим в итоге. Уничтожить их давнюю стабильную дружбу с крепкими партнёрскими отношениями хотелось меньше всего на свете, и Минджон знала, что никогда не простит себя, если оттолкнёт этим бездумным поступком старшую и заставит её иначе на себя взглянуть.              Гомофобия – зараза, пагубно распространённая среди многих, но ещё больше людей до последнего не осознают своей причастности к ней до тех пор, пока не столкнутся с пресловутыми сексуальными меньшинствами нос к носу.              – Говорила о чём? – дрожащим голосом пролепетала она и сжала побелевшими пальцами нагретый от долгого держания телефон. – О том, что люблю Джимин не как напарницу и коллегу? О том, что мечтаю быть с ней, изнемогаю от желания её обнять и поцеловать, схожу с ума от её приятного запаха и места себе не нахожу, когда она далеко? Нет, Нин. Я ничего ей не говорила и не смогу о таком сказать. Да и не тот она человек, понимаешь? Она... другая. Нормальная. Образцовая. Правильная. Она не по девочкам и всем этим нетрадиционным делам.              – А ты, получается, ненормальная и неправильная, да? – перебила её И Чжоу, после чего возмущённо, почти сердито выпалила: – Мин, любить девушек – так же естественно и допустимо, как и парней, будь ты хоть сто тысяч раз гетеро! Это никого не касается, кроме тебя! Зачем ты постоянно себя недооцениваешь и принижаешь? Что за гнусная самоуничижительная черта?              Самоуничижительная черта. Да если бы дело было только в самооценке, она бы уже давно холила и лелеяла себя, как мировую суперзвезду, главной фанаткой которой Джимин непременно бы стала! Но она – простая смертная, девчонка, стесняющаяся на ту лишний раз взгляд поднять, и малейшие потуги вести себя уверенно и непринуждённо что-то ей пока ни разу не помогали!              Понимая, что до не видящей её проблем китаянки ей не достучаться, Ким всхлипнула и сдавленно процедила:              – И это говоришь мне ты? Та, которая счастливо встречается и живёт с парнем уже как полтора года?              – Господи, да при чём тут это?! Почему ты сразу нас сравниваешь? – оборонительно взвилась Нин, но, заслышав на том конце глухие, плохо скрываемые рыдания, попыталась сгладить назревающий конфликт: – Минджон, слушай... все люди разные и у каждой пары ситуация сугубо своя...              – Так и мы с ней не пара, Нин, как ты этого не поймёшь? – в голосе Ким зазвенели истеричные нотки, и она уже пожалела, что доверилась и завязала этот тупиковый бессмысленный разговор с живущей совершенно другой жизнью подругой. – Не пара, как бы мне ни хотелось обратного! И никогда не будем, потому что Ю Джимин не такая! Я просто знаю, что это не прокатит с ней! Все эти признания, страдания, слёзы... Зачем ей это? Кроме жалости я не вызову у неё ничего, а жалость её мне не нужна!..              – Хорошо-хорошо, я тебя понимаю, – согласно признала И Чжоу и уже мягче, спокойнее продолжила: – Тогда скажи, что ты планируешь с этим делать? Как думаешь решать возникший вопрос?              Где-то неподалёку от Нин с шумом пронёсся грузовик, отчего на мгновение голос девушки потонул в его раскатистом низком гуле, заглушив диалог и позволив Минджон отвлечься от грустных изничтожающих мыслей. Смахнув с намокших липких ресниц солёные капли, она вздохнула и честно озвучила Ниннин то, что уже давно крутилось назойливой мухой в голове как единственно правильный и разумный выбор.              Ведь что-то делать и предпринимать по поводу Ю Джимин она и вправду была должна. И желательно с наименьшими для той потерями и головной болью в виде чужих некорректных чувств, которые – Ким была почти уверена – та благородно попытается понять и принять, дабы не обидеть ранимую младшую.              – Я... я пока не решила точно, когда… но я уйду, – она умолкла и съёжилась, находя вдруг, как болезненно и страшно звучат эти слова. – Завтра, через два дня или через неделю, но уйду. Прерву командировку, вернусь в Сеул, а там напишу заявление по собственному желанию. Так будет лучше для нас обеих. Наша поездка только началась, а я уже не вывожу всё это и понимаю, что долго не протяну. Это выше моих сил, Нин. Ведь каждый божий день становится пыткой, когда я открываю по утрам глаза, вижу, что она лежит в соседней кровати – так близко и вместе с тем далеко, – и понимаю, что она не рядом... не со мной... не моя. Да, она улыбается мне, разговаривает со мной, проявляет заботу и вежливость... Но всё это лишь потому, что Джимин такая со всеми! Именно поэтому я должна уйти, пока не поздно, чтобы не делать хуже ни себе, ни ей. Она живёт своей жизнью, движется вперёд, строит планы... А я только всё порчу и жду того, чего всё равно никогда не получу.              – Гениальный план! То есть ты намерена просто вот так сбежать и даже не поставить её в известность? – И Чжоу была неприятно удивлена, зная тактичную и исполнительную натуру старшей, и Минджон не смела её за это винить. Она и сама себя ненавидела за эту унизительную позорную слабость, превращающую её в подлую предательницу и врага, однако как поступить иначе, не знала и в данный критический необратимый момент не хотела знать. – И это, по-твоему, вариант? Разрушить всё, что строилось вашими общими трудами на протяжении двух с половиной лет?              – Я всё разрушу, если не уйду, Нин! – горячие злые слёзы потоком текли по бледным осунувшимся щекам, но окончательно разбитая и доведённая до края Ким больше не пыталась их скрыть. Грудь сдавило железным обручем, руки тряслись, голос хрипел и срывался – и вся она, жалкая, потерянная, задыхающаяся от безответных чувств, обнаружила, что стоит в шаге от того, чтобы не броситься прямо сейчас собирать вещи. – Разрушу, если останусь с ней, продолжу притворяться, что я в порядке, а сама каждый раз беззвучно рыдать в ночи, пока Джимин видит десятый сон! И я не смогу... не хочу дожидаться дня, когда она однажды войдёт, обнимет меня и скажет: «Ты знаешь, я встретила офигенного парня! Он пригласил меня на свидание!» А я буду стоять, улыбаться, как идиотка, и делать вид, что счастлива за неё, пока внутри всё будет гореть, пылать и разламываться на куски...              Глупо. Как же глупо и по-дурацки всё получается. Глупая она и её незрелая, неуместная, инфантильная влюблённость!              – Но ты уже разрушаешь, Минджон, – с горечью отметила И Чжоу, сознавая, что упёртую и запутавшуюся в себе Ким ей не переубедить. – В первую очередь себя. И своё будущее, которое могла бы построить, если бы только решилась рассказать правду...              Ким продолжала упрямо отстаивать точку зрения, убеждая скептично настроенную Ниннин в своей правоте и необходимости скорого увольнения, отчего, поглощённая громкой эмоциональной беседой, не заметила, как входная дверь отворилась и Ю Джимин бесшумно зашла в квартиру. Рот её приоткрылся, когда она собиралась окликнуть Ким и сказать, что вернулась забрать мобильный, но, заслышав голос младшей коллеги из комнаты, застыла на полпути, не дотянувшись до оставленного на тумбе смартфона.              Что-то колкое и тревожное шевельнулось в ней, непроизвольно вынудив прислушаться к чужому разговору, и девушка задержалась в прихожей, растерявшись и мгновенно забыв, за чем пришла.              Она не привыкла подглядывать и подслушивать за другими, считая это дурной чертой, однако на сей раз не смогла заткнуть уши и уйти, смутно подозревая, что речь скрытная и подозрительная подруга ведёт о ней.              Личные, сокровенные, холодящие кровь обрывки доносились до её обострённого слуха, пригвоздив, как бабочку, к месту, и Ю Джимин затаила дыхание, боясь шевельнуться и поверить, что в самом деле слышит сейчас это всё.              «...безостановочно думаю о ней...»              «Я люблю Джимин не как напарницу и коллегу».              «Она другая. Нормальная. Образцовая. Правильная».              «Мы с ней не пара, Нин».              «Я пока не решила точно, когда, но я уйду».              «Она не рядом... не со мной... не моя...»              Всё это безошибочно было про неё и о ней: каждое сказанное в порыве отчаяния и незримой внутренней борьбы слово, каждый выпущенный в нагретый звенящий воздух девичий всхлип, каждая ноющая и рвущаяся в агонии уныния и тоски нервная клеточка, – и Ю Джимин, постояв на пороге ещё некоторое время и тупо глядя в одну точку перед собой, наконец вышла из ступора и медленно двинулась в комнату к той, что металась по ней, как загнанный зверь, не зная, что делать и как быть. Впервые за многие годы она, решительная и уверенная в себе молодая женщина, заместитель начальника отдела корпоративных финансов, гроза самых сложных проектов и задач, а также главная опора всей их международной инвестиционной фирмы, сама не находила правильных слов и действий, а потому двигалась на чистом адреналине в слепой попытке предотвратить то, чего её сердце и душа никак не могли допустить.              Минджон стояла спиной, когда в помещении возник ещё один человек, и лишь спустя долгую минуту льющихся из неё откровений наконец заметила посреди спальни свою соседку. Разряженный до пяти процентов мобильник выпал из ослабших и занемевших рук, прервав звонок с зовущей её на том конце линии И Чжоу, а глубочайший испуг и шок исказили миловидное юношеское лицо, о котором Джимин часто думала, засыпая по вечерам и просыпаясь утром. Повисшая между девушками тишина была оглушительной, разрывной, фатальной, прерываемая лишь едва различимым тиканьем настенных часов в прихожей да неистовым стуком сердца Минджон, который наверняка был слышен даже на расстоянии, и этот самый момент стал для лишённой дара речи Ким финальным и необратимым.              Джимин.              Здесь.              Дома.              С ней.              Пока она разговаривала по телефону.              Нет, нет, Господи, нет...              – Онни?! – пискнула она и съёжилась от нахлынувшего на неё стыда и страха. – Что ты...? Ты же... ушла...              На красивом аристократичном лике старшей не дрогнул ни один мускул, пока она, сделав навстречу Ким пару шагов, остановилась и сложила на груди изящные руки. В глубоких тёмно-карих глазах застыло странное волнующее выражение – такое, какое Минджон видела на нём всего пару раз и то подумала, что ошиблась, а сейчас, заприметив его в расширенных блестящих зрачках вновь, едва сдержалась, чтобы пуще прежнего не разрыдаться.              Оно было опасное. Непредсказуемое. Живое. И явно недовольное тем, что его владелице только что случайно довелось узнать.              – Ушла, – спокойно парировала Ю. – А потом вернулась. За смартфоном.              Ким тряхнула головой, будто пытаясь таким образом прогнать могущую оказаться плодом её воображения картинку, и, когда та, естественно, не исчезла, не сняв с души девушки тяжёлый стотонный груз, виновато и обречённо выдавила:              – И ты... всё слышала...              – Да, Минджон, слышала. Всё.              Комната зловеще качнулась и закружилась в знак подтверждения худших опасений Ким, и младшая, понимая всю тщетность и бессмысленность оправданий, прикрыла слезящиеся припухшие веки.              – Прости. Прости, пожалуйста. Я не думала, что ты здесь. Я хотела... – она замолкла, не представляя, что говорить, как оправдываться, и страшась поднять на стоящую прямо напротив Ю глаза. – Но, раз так случилось, значит, нам будет проще разобраться со всем этим сразу и разойтись, да? Ведь ты теперь понимаешь, почему я приняла такое решение и намерена вернуться домой в Сеул. Это необходимо, чтобы...              – Хватит, Минджон, не надо, – резко перебила её Джимин, подняв руку, и по взмокшей напряжённой спине Ким будто бы прокатился толстый и обжигающий кусок льда. – Не извиняйся передо мной ни за что. Это я должна просить у тебя прощения.              Ким изумлённо вскинула голову и похолодела ещё сильнее:              – У меня?.. За что?              – За то, что была такой слепой, трусливой и глупой, – слова полились из глубины души неудержимым исповедальным потоком сами: честные, горестные, отчаянные, но Ю Джимин и не думала их остановить, считая, что Ким Минджон не меньше неё заслуживает знать правду. – За то, что не видела того, что происходит с тобой. За то, что все эти годы была рядом, но так и не решилась сказать самого главного. За то, что сегодня, как всегда, бездумно ушла и чуть было тебя не потеряла.              Ким вспыхнула и отшатнулась, когда старшая вдруг сделала ещё один шаг вперёд, будто боясь, что та испугается и сбежит, и от этой захватывающей, неясной, стремительно сократившейся между ними дистанции по коже Минджон пробежали крохотные жгучие искорки, превращающие сгустившуюся воздушную атмосферу вокруг них в наэлектризованное силовое поле.              – Онни, нет... – жалостливо пробормотала она и замолкла, так как духа продолжить неопределённую защитную фразу попросту не хватило.              – Да, Минджи-я. Ещё сто тысяч раз да. И я рада, что услышала этот разговор, потому что я наконец-то... – Джимин запнулась, и в следующее мгновение Минджон обнаружила, как та сама мелко и неудержимо дрожит, что было совсем для неё несвойственно, – наконец-то всё тоже по поводу тебя поняла.              Ким подняла на неё мокрые от слёз и переживаний глаза и шумно сглотнула. Узнать о том, что Ю имеет в виду под названным ею пониманием, было страшно, но необходимо, и девушка, набравшись храбрости стойко идти вперёд, до финишной черты, до конца, неуверенно и робко спросила:              – И что ты... что ты по поводу меня поняла?              Слабая обнадёживающая улыбка озарила полные, обведённые по контуру нюдовым карандашом губы, и Ю приблизилась к нервничающей Минджон почти вплотную и так, чтобы той больше негде было от неё прятаться. Позади – стол, слева – балкон, справа – спальное место.              Ловушка, о которой младшая до боли мечтала и так страшилась в неё однажды неосторожно попасть и больше никогда-никогда не выбраться.              – Я поняла, что не дам тебе совершить эту ужасную ошибку и не позволю тебе никуда уйти. Никогда. Ни к кому. И ни за что. Что бы ты мне ни говорила и как бы ни старалась убедить меня... – тёплая ласковая ладонь дотянулась до подбородка Ким и мягко приподняла её пригорюнившуюся русоволосую голову, заставляя вновь посмотреть на Ю: солидную, вдумчивую, серьёзную, глядящую на неё как на наивысший небесный дар и самую редкую в мире ценность, – я тебя не пущу. Не пущу – потому что я точно такая же. Ненормальная. Необразцовая. Неправильная. И ещё какая угодно – лишь бы только была твоя и с тобою рядом. И мне не нужен никакой парень, потому что единственный человек, с которым я хочу видеть себя рядом… это ты.              Не веря своим ушам, Минджон застыла, заевшей пластинкой прокручивая услышанное секунду назад откровение в уме и вот-вот рискуя потерять от нещадно сводящей её с ума девушки сознание. Обыкновенный, дождливый, начавшийся подобно сотням других день в сером парижском мареве немыслимо поделил её жизнь на до и после, и сейчас, стоя вместе с Джимин посреди арендованной жилой квартиры в центре слушающего ритм их сердец города, она плакала и впервые находила, как лежащий на душе мёртвым грузом камень проблем падает и исчезает в небытие.              Хоть ненадолго, хоть на секундочку, но исчезает.              Лелеющая бледную щёку рука слегка усилила нажим, принимаясь поглаживать тонкую бархатистую кожу с неровным треугольником родинок, отчего Ким прильнула к ней, как котёнок, ластясь и стараясь впитать в себя как можно больше её нежности, тактильности и тепла.              – Джимин-щи... – горло саднило от напряжения и безжалостно рвущихся наружу рыданий, но Ким держалась, свято обязанная довести этот чрезвычайно важный и ответственный для неё диалог до конца. – Ты ведь говоришь это потому... что тебе стало меня жаль, да? Потому что ты чувствуешь себя виновато? Неловко?              – Нет, Минджон, – твёрдо произнесла Ю с таким обожанием и благоговением в голосе, словно имя стоящей напротив девушки было самым значимым и прекрасным на свете звуком для неё. – Я говорю это потому, что тоже тебя люблю. Очень люблю. Давно, беспросветно и преданно. Я просто не знала, как тебе об этом сказать... Не знала, когда, где и вообще – надо ли? Ведь...              – Ты... что?..              Минджон не смела, не верила, не обольщалась, ведь подобные, разрывающие сердце на части признания можно было услышать разве что в красивых художественных фильмах с вызубрившими банальный сценарий актёрами, но никак не в суровых земных реалиях, где шанс обрести взаимность мог составлять всего лишь один на миллион. И какова была вероятность того, что в эту счастливую исключительную единицу попала неудачливая, забитая, ни разу не пользующаяся благословением судьбы она?..              Девушка боялась даже подумать.              – Я люблю тебя, Ким Минджон, – будто в ответ на её сомнения чётко и ясно повторила Ю. – Люблю – и буду говорить это до тех пор, пока ты сама в этом не убедишься.              Она придвинулась ближе, проводя самым кончиком пальца по нижней губе Ким, чуть оттягивая её и опаляя своим дыханием, пока соблазнённая, ослабленная, забывшая, как дышать, шатенка считала символы-родинки на её лице и думала, что в эту минуту ниспосланный Небесами ангел отворил для неё все райские двери.              – Бог мой... Джимин-и... ну что ты со мной творишь? – пролепетала она, приоткрывая рот и жадно ловя разделённые одни на двоих частички воздуха. – Зачем…              – Если это ошибка... если я правда не так тебя поняла... тогда скажи мне остановиться... оттолкни меня, ударь, прогони – и я прекращу, обещаю, – томно и вкрадчиво перед тем, как случится непоправимое и поворачивать назад станет слишком поздно.              – Я не хочу... не хочу, чтобы ты останавливалась, – тихо и солидарно в ответ, как итоговая мольба перед необратимым полётом в пропасть, куда они обе вот-вот сорвутся и в её неизведанных бездонных глубинах на веки вечные пропадут. – Только не здесь... не сейчас... не надо...              И за этим последним и таким горько-вымученным «не надо» Джимин наконец не выдержала. Она порывисто подалась вперёд, стирая последние оставшиеся между ними сантиметры, почти врезаясь в хрупкое субтильное тело Минджон своим, и поцеловала её первой: сразу чувственно, отчаянно, горячо, выплёскивая наружу всю свою тоску и потребность в ней и страшась того, что другого шанса для этого нужного и желанного ими, как воздух, действа уже не будет. Безумный и суетливый мир остановился, притих и замер, сужаясь до размеров небольшой съёмной квартиры, уютной жилой комнаты, а затем и губ, на которых вспыхнула и зародилась новая жизнь, наполнившая обеих девушек долгожданным светом, смыслом, счастьем и радостью. Сильные руки обвили Минджон за талию, притягивая её ещё ближе, пока Ким взаимно цеплялась за высокую статную брюнетку, за её обтянутые плотной твидовой тканью плечи, за подрагивающие под пальцами мышцы спины, словно отпусти она их – и всё разрушится, испарится, исчезнет, обернувшись иллюзией, галлюцинацией, миражом, игрой разума или досадным предрассветным сновидением.              Всем тем, что так часто обламывало влюблённых людей, показывая им, что их наивные мечты и фантазии нереальны.              Джимин отстранилась всего на долю секунды, чтобы перевести дух, и прислонилась вспотевшим лбом ко лбу Ким, глядя на неё огромными, почти чёрными глазами, в которых Минджон терялась, тонула и обнаруживала неведомые космические галактики, которые ей предстояло исследовать, изучить и открыть.              – Так это всё... правда? Что ты... ко мне... испытываешь это всё, – тяжело дыша, всё-таки уточнила она, смещая ладони к воротнику старшей с поблёскивающей под ним серебряной цепочкой с кулоном в форме кольца. Это украшение Минджон подарила ей на прошлое Рождество, и Ю носила его не снимая, как-то обмолвившись, что оно – её талисман и оберег от всякого зла.              Волшебный амулет и та самая красная ниточка, заочно связавшая их узами не столько дружбы, сколько чего-то куда более сложного и неоднозначного, что они наконец решились облечь в действия и слова.              – Правда. Я никогда тебе не врала, mon ange, и не собираюсь этого делать.              Ким благодарно прижалась к девушке, невольно вспомнив, что в самом деле ни разу не ловила её на лжи или каких-либо искажённых фактах. Строгая и прямолинейная Ю Джимин обладала редкой способностью говорить людям честно всё, как есть, невзирая на их реакцию и грозящие за это последствия, и младшая с восхищением находила себя счастливой хотя бы потому, что одна из этих доказуемых непреложных истин пришлась именно на неё.              – А я ведь всё это время думала, что я одна... только одна... люблю... – шепнула она и сладко поёжилась, когда кончики пальцев игриво пробежались вниз по её позвонкам, пуская по нервным сплетениям и волокнам жгучие электрические микроразряды.              – Нет, Минджи-я. Ты не одна. И никогда не была одна, потому что прямо напротив тебя билось и бьётся точно такое же влюблённое сердце. Просто теперь оно открыло тебе навстречу свою тайную дверцу.              Ю улыбнулась и в режиме slow-mo повторно прильнула к её губам – только уже не с жаром, не с азартной импульсной страстью, а с кротким осознанным обещанием: спокойствия и надёжности, стабильности и постоянства, доверия и защиты, а также того, что завтра наступит не по отдельности, не как всегда, а будет единым, общим и неделимым для них двоих.              Дождь за окном усилился, тяжёлыми настырными каплями стуча по стеклу и тонкому металлическому карнизу, машины вяло тянулись и гудели клаксонами в пробке на улицах Лепик и Розье, где-то внизу бежали под мокрыми зонтами к метро прохожие, а в скромной квартире на седьмом этаже жилого исторического комплекса Сен-Риволи, было солнечно, безмятежно, тепло и уютно. Согретая и укрытая самыми любимыми, чуткими и заботливыми руками Минджон лишь в последний момент вспомнила о времени, тотчас упрекнув себя в том, что задержала старшую около себя, и торопливо поспешила ей напомнить о важной деловой встрече, где её наверняка все уже давно потеряли.              – Онни! Ты опоздала на работу...              Джимин бросила ленивый взгляд на часы, показывающие четверть одиннадцатого, и рассмеялась, зарывшись носом в её густые шелковистые волосы, пахнущие лавандой и летней фруктовой свежестью.              – Ничего страшного. Инвесторы подождут, а вот моё чуть было не сбежавшее от меня счастье – нет.              – Но ведь ты понимаешь, что отныне твои опоздания могут стать регулярными? – не унималась Ким, пряча лицо в изгибе чужой шеи и чувствуя себя виноватой за этот неблагоприятный утренний казус. – Я не захочу тебя отпускать, и у тебя могут возникнуть из-за меня проблемы...              – И пусть. Если им будут предшествовать твои объятия с поцелуями по утрам, я готова приходить на работу хоть к обеду. Ты и твоя улыбка – вот что имеет для меня значение, а всё остальное как-нибудь само приложится и дойдёт.              И растроганная сентиментальная Ким Минджон, наконец позволив скопившимся в душевных закромах эмоциям выплеснуться во всю мощь наружу, несдержанно разрыдалась у Ю Джимин на плече.              Впервые – не от боли, не от разочарования, не от безысходности и от безответных, прежде оказывающихся невзаимными чувств, а от того, что кто-то всерьёз, по-настоящему и осознанно её выбрал.              Не ради чего-то, не из-за выгоды и удобств, не потому что надоело быть одному или так того требует бестактное, критично настроенное, вечно лезущее не в свои дела общество.              А потому что её, робкую и застенчивую, не умеющую нормально готовить и плачущую над дешёвыми низкосортными дорамами по вечерам, действительно и всем сердцем любят.