Начало
10 мая 2026 г., 16:25
***
Ребенок сидел на полу, прижавшись спиной к открытому саркофагу, и сосредоточенно тер рукавом заляпанную грязью мраморную плиту. На вид ему было лет пять, бело-голубые ученические одежды кривым облаком окутывали сгорбившуюся фигурку, а сползшая со лба лента висела на шее совершенно неподобающим адепту Лань образом. – Вот гуй... – тихо, но искренне высказался Лань Цзинъи, – Это что, Сичжуй? – Ругаться запрещено, – машинально отозвалась Лань Кайсин, – Но ты, кажется, прав. Брат и сестра замерли у входа в склеп, перекрыв тенями залитый лунным светом прямоугольник на полу, но мальчик, всецело поглощенный своим непонятным занятием, не обратил на них никакого внимания. В каменной нише над его головой трепетал неверный огонек догорающего талисмана, разгоняя по углам жутковатые тени. – Что он делает? – Цзинъи с трудом сдержался, чтобы не дернуть сестру за рукав, – И что делать нам? Синь-цзе? Девушка сглотнула: – Звать Ван-шисюна. Только он злой будет... Вечно твой Сичжуй руки тянет куда не надо. Заступиться за друга Цзинъи не успел. – Что вы тут встали? – Ван Чжичэнь появился сам, аккуратно раздвинув младших в стороны, – Вот же гуй! Трижды драный гуй!!! – Шисюн! – Ай, шимэй, отвянь. Меня Ханьгуан-цзюнь все равно теперь... К тому же, это первое, что приходит в голову. Ребенок поднял глаза и на удивление спокойно уставился на них. Стоило Ван Чжичэню протиснуться на передний план, как по лицу мальчишки расплылась счастливая улыбка: – Богатый дядя! Адепт моргнул и медленно подошёл поближе. Присел рядом: – Сичжуй? – Ты не богатый дядя, – разочарованно сообщил тот, приглядевшись, – Ты укг'ал его одежду? Сянь-гэгэ говолил, что вог'овать плохо. – Но это моя одежда! – от неожиданности шепотом возмутился Ван Чжичэнь. Мальчик говорил чуть картаво, не всегда правильно выговаривая звуки, но его звонкий голосок прозвучал в просторном склепе даже чересчур внятно, разлетевшись от стен робким эхом. – Значит, это ты пьинёс? – он вцепился кулачками в белую ткань ученического ханьфу, приподнимая расшитые облаками полы, – Юаню велико, видишь? – Вижу, – ошарашенно отозвался адепт, – Извини, я думал, ты будешь повыше. – Ничего, Юань поплосит Сянь-гэгэ снова посадить редьку и тогда выг'астет совсем большой, – утешил ребенок, и тут же спросил, – Значит, ты другой богатый дядя? Ван Чжичэнь вздохнул, отчаявшись разобраться в детской логике. К младшим ученикам его не подпускали, подопечных же он получил в свое распоряжение уже вышколенными, обученными и способными разумно выражать свои мысли. Что делать с безрассудными подростками он знал, а как отвечать на странные вопросы пятилеток, не имел ни малейшего понятия. – Айя, шисюн, отойди, – Кайсин присела рядом, – Здравствуй, малыш. Ты ведь Лань Юань, верно? Мальчик помотал головой: – Не Лань. Девушка недоуменно подняла голову. Цзинъи, наблюдавшись за ними с высоты своего роста, неожиданно разумно сообщил: – Он вроде приемный сын Ханьгуан-цзюня. Ох, мне бы было смешно, если бы не так страшно. Ван Чжичэнь согласно вздохнул. Он уже заметил в тени саркофага расстёгнутый браслет с резными деревянными бусинами и теперь разглядывал его в свете свежего талисмана. – Ладно, – Кайсин снова повернулась к мальчику, – А-Юань, как ты себя чувствуешь? Я могу проверить твой пульс? Маленький Сичжуй серьезно кивнул, протягивая ладошку. – Ты лечишь людей, как тетя Цин? Девушка улыбнулась: – Верно, А-Юань. Меня зовут Лань Кайсин. Можно я возьму тебя на руки? – Он в порядке? – напряжённо уточнил Ван Чжичэнь. – Для ребенка его возраста – в полном. Тощий, правда, какой-то. – Накормим. Цзинъи, подготовь печать перемещения. Кайсин отправится в Ичунь, а мы закончим здесь и встанем на мечи. Нечего ребенка на такой погоде по воздуху таскать. Он и так замёрз уже, наверное. Ребенок, собственно, не выражая никаких признаков недовольства, уже цеплялся за шею девушки, с любопытством рассматривая все вокруг. – Какой-то он слишком спокойный, – заметил Цзинъи, – Ночь, склеп, рядом гроб со скелетом. Я бы в его возрасте уже ревел в три ручья. – Вот и хорошо, что это не ты, – хмуро буркнул Ван Чжичэнь, – Только слез нам тут не хватало. И вообще, делай, что говорю, а не болтай. – Слушаюсь, Ван-шисюн, – с непередаваемой интонацией откликнулся Лань Цзинъи, – Только, как по мне, это странно. – Куда уж страннее. Для активации печати требовалось единовременое вложение сил в трёх точках. Очень затратная штука. Кажется, это был один из доработанных в Гусу черновиков Старейшины Илина, позволяющий перемещать заклинателей со слабым золотым ядром или людей, не имеющих его вовсе. Требовалось, правда, заранее задавать точку выхода, но Ван Чжичэнь никогда не пренебрегал этим правилом охоты, а потому в снятой на постоялом дворе комнате ещё вчера был выложен талисманами соответствующий ритуальный круг. Обычно силу прикладывали снаружи, но здесь Цзинъи пришлось напрячь голову, вспоминая каноны разносторонних выходов, – Кайсин должна была находиться внутри круга. – А Сянь-гэгэ говорил, что так нельзя! – неожиданно возмутился ребенок, – Клуг должен быть пустым. Очевидно, маленький Сичжуй с пресловутыми канонами знаком не был. И неудивительно, ведь над этим вопросом ломали головы не меньше сотни лет, и додумались всего лишь четыре года назад. К стыду заклинателей, ключик к разгадке нашелся именно в разработках печати перемещения. Отступник Вэй Усянь действительно был мастером своего дела, это со скрипом признавал даже Лань Цижэнь, в остальном испытывающий к основателю темного пути глубокую личную неприязнь на грани с презрением. – Соображает, – одобрительно кивнул Ван Чжичэнь в изумлённой тишине, – И этот его Сянь-гэгэ точно был заклинателем. – Не переживай, все под контролем, – успокоил мелкую версию друга Цзинъи, на миг отрываясь от вычерчивания вспомогательных печатей, – Не в первый раз. – Сянь-гэгэ тоже всегда говолит, что все под кон... контг'олем. Но тетя Цин никогда не велит, и богатый дядя тоже не повелил! Потому что у Сянь-гэгэ нет чувств самосхо...хланения. Кайсин с тихим смешком погладила малыша по спине, закутывая потеплее в ворох белых тканей. Потом недоуменно спросила брата: – Слушай, а тебе Сичжуй говорил про свою родную семью? – Ни разу, – с такой же озадаченностью кивнул Цзинъи, – Я думал, он совсем мелкий был, поэтому не помнит. Но ему года четыре точно есть, какие-то воспоминания должны были остаться. Хотя бы обрывки. Ван Чжичэнь, краем уха прислушивающийся к разговору, внезапно спросил: – Так как тебя зовут, малыш? Лань Юань? – Не Лань, – снова категорично открестился ребенок, – Вэнь Юань. Адепты на миг застыли. Потом Кайсин уверенно сказала: – Совпадение. Не самая редкая фамилия в Поднебесной. – Его родные были заклинателями. Тетя-целительница... Твою ж! – рука у Чжичэня дрогнула, оградительное построение вокруг артефакта плюнуло искрами и бесследно впиталось в пол. – Что? – переспросил Цзинъи, любовно дуя на подсыхающую киноварь, – Шисюн, осторожнее надо быть. – Тетя Цин, целительница, – медленно произнес тот, не отводя глаз от злосчастного браслета, – Вэнь Цин. Тоже совпадение? – Цзиньшоу-тай? – Кайсин помотала головой, – Нет, не может быть. – Почему? – Ван Чжичэню было откровенно жаль расставаться с неожиданным открытием. – Потому что мы сейчас всерьез обсуждаем вероятность того, что третий на очереди наследник клана Лань по крови родич Вэнь Жоханя. В склепе на миг воцарилась тишина. – Согласен, звучит маловероятно, – наконец кивнул старший адепт, – Хотя если учесть, что второй – это Цзинъи... – Шисюн! – возмущённо рявкнул тот, – Вот зачем напомнил? Ван Чжичэнь коротко хохотнул, эхо жутковато разнеслось по склепу, затихарившись в темных уголках за надгробиями. – Юань хочет Сянь-гэгэ, – неожиданно тоненьким, испуганным голоском потребовал маленький Сичжуй, – Юаню здесь не нлавится. Ученики растерянно переглянулись. Сморщенный носик малыша не предвещал ничего хорошего, а как объяснить ему причину полного отсутствия знакомых лиц, никто из них даже понятия не имел. – Шимэй, вставай в круг. Из Ичуня пошлёшь бабочку Ханьгуан-цзюню. Его ребенок, пусть он и разбирается, – крайне непочтительно заявил Ван Чжичэнь, – Чем скорее у нас будет нормальный Сичжуй, тем лучше. Кайсин шагнула в центр печати, перехватывая ребенка так, чтобы удерживать его левой рукой: – Вы только не задерживайтесь, – попросила она, вытягивая правую к внутренней точке приложения силы, – Три, два... Один! Три голубых луча ударили одновременно, пол вспыхнул вязью иероглифов, последней полыхнула двойная линия основной окружности, – и все исчезло. Цзинъи пошатнулся, словив отдачу от чересчур поздно прерванной связи, и что-то сдавленно прошипел себе под нос. – Тебе так и будет по ядру прилетать, пока не научишься вовремя прекращать поток, – хмыкнул Чжичэнь, подмечая ошибку подопечного, – Перенасыщенный контур ни разу не гарантирует успех. – Знаю, – досадливо отмахнулся тот, – Перенервничал. Я привык, что Сичжуй – это Сичжуй. А вдруг он теперь так мелким и останется? – Лишь бы живым остался, – мрачно отозвался Чжичэнь, запихивая облепленный талисманами браслет в мешочек-цянькунь, – Айя, шиди, не лезь. Тебе ещё лететь. – Тебе тоже, – буркнул тот, но послушно отошёл в сторону. Старший адепт закрыл саркофаг, призвал гуцинь и заиграл Покой. Ван Чжичэнь не принадлежал напрямую к правящему клану, но приходился Кайсин и Цзинъи дальним родичем по матери, и потому с удовольствием пользовался возможностью брать уроки у самого Ханьгуан-цзюня. В составе учебной четверки он был главным и выполнял роль то ли младшего наставника, то ли няньки. Из Кайсин, Цзинъи и Сичжуя формировали боевую триаду: целитель, ритуалист, мастер расспроса. Ввиду высокородности особ, куратором над ними с самого начала обучения стоял сам Лань Ванцзи, второй нефрит Гусу и самая загадочная личность ордена. Чжичэнь играл Покой, но на душе у него было премерзко. Ханьгуан-цзюнь никогда не ругал, не читал нотаций, подобно Лань Цижэню. Впрочем, в этом не было никакой необходимости – ему достаточно было просто посмотреть. Скупой на слова, он делал значительным каждый знак одобрения, невыносимой – саму возможность порицания. Он не был бесчувственной ледышкой, как нередко шутили адепты других орденов, Ван Чжичэнь слишком хорошо его знал, чтобы видеть только эту бесстрастную маску. Наставник был одновременно и непоколебимым, надежным тылом, и непробиваемым щитом. Он был человеком, который пережил что-то очень плохое, и был никак не в силах это забыть. А ещё Лань Ванцзи безумно любил Сичжуя, и потому видеть его реакцию на произошедшее Ван Чжичэню очень не хотелось. – Полетели, – тяжело вздохнул он, убирая гуцинь. На улице от души разгулялся ветер, посвистывая в кронах деревьев и волнами пригибая к земле траву. Убывающая луна серебрила мраморные надгробия и каменистые насыпи тропинок, ручейками стекающихся к дороге на Ичунь. Цзинъи, сперва съежившийся под ледяными порывами, расправил плечи, разгоняя по телу теплые искры силы. Кивнул: – Полетели, – и первым встал на послушно замерший меч.***
На постоялом дворе было тихо и сумрачно. Печать выкинула Кайсин в центре комнаты. Полыхнувшие талисманы послушно впитали излишки силы, рассыпаясь мелкой серой пылью. Не устояв на ногах, она рухнула на колени и с трудом удержала болезненный вопль. – Тетя, тетя... Не плачь, – А-Юань стёр с её щеки невольно выступившие слезы, – Сянь-гэгэ говолил, что надо подуть и все плойдет. – Конечно, все хорошо, – девушка с трудом поднялась и усадила ребенка на постель, – Ты не замёрз? – Нет, – помотал головой тот, – Тетя, а почему одежда не пачкается? Юань пытался, но не получилось. Совсем! – Так ты поэтому плиту рукавами натирал? – изумлённо фыркнула Кайсин, и пояснила, – Это особая одежда. Когда вырастешь, будешь её носить. – Когда выласту... – длинно и раздумчиво протянул мальчик, потирая нос, – Значит Юань будет совсем как богатый дядя? – Будет, если захочет, – неопределенно отозвалась Кайсин, не в силах постичь роль "богатого дяди" в представлении маленькой версии её шиди. – Юань хочет быть как Сянь-гэгэ, – уверенно сообщил маленький Сичжуй и начал выпутываться из складок ханьфу, – Тетя, а где Сянь-гэгэ? Где все? Бабушка, тетя Цин, Нин-гэ, дядя Чжун, тетя Мин, Кин-цзе, Сюань-гэгэ? Где Юань? Юань хочет домой! Очень хочет домой, пожалуйста, тётя... Мальчишка сморщился, по щекам медленно побежали крупные слёзы. – Не бойся, – коряво и явно неудачно попыталась утешить его Кайсин, – Все будет хорошо. А-Юань всхлипнул, бросил на девушку не по-детски горький взгляд и зарыдал в голос, размазывая по лицу сопли, слезы и слюни. Кайсин и самой захотелось заплакать от сочувствия и тягостного бессилия, но вместо этого пришлось одной рукой притянуть ребенка к себе, а другой сотворить печатью голубую бабочку-вестника. Криво запихнув в посланницу несколько мыслеобразов, она перехватила малыша поудобнее и зашептала на ухо: – А-Юань, тише, тише... Давай лучше поедим, ты, наверное, голоден. А потом ты расскажешь тете Синь про своего Сянь-гэгэ. И про всех остальных тоже. Нужно просто подождать одного человека, и он поможет тебе вернуться домой. – По-поможет? – влажно хлюпнул носом мальчишка, – Плавда? – Честное слово! – уверенно пообещала Кайсин, – Ханьгуан-цзюнь самый лучший в мире заклинатель. И он всегда помогает. Так что давай, успокаивайся, хорошо? А-Юань длинно всхлипнул, с остатками истерики. Вытер слезы о её рукав. Безучастно позволил поудобнее замотать вокруг тела ханьшань и разом стал похож на нахохленную белую птицу. – Будешь баоцзы? – спросила Кайсин, поднимаясь, – Есть с фасолью и с капустой. А утром я куплю тебе сладкий суп с красными бобами, здесь он очень вкусный. – Буду, – тихонько шепнул мальчишка, – С фасолью. В разогретый пирожок вцепился крепко-крепко, жуя с явным удовольствием. – Тетя Синь, а где те два дяди? – За едой не говорят, – машинально откликнулась Кайсин, – Они скоро придут. А-Юань, как ни странно, послушался, с удвоенной скоростью принявшись поглощать вложенный в опустевшую руку второй баоцзы. Запил поздний ужин водой, безропотно дал вытереть влажным полотенцем зареванное лицо и уже по собственному почину деловито заполз под одеяло, подтянув колени к груди и подложив под щеку маленькую ладошку. – Богатый дядя тоже говолил, что за едой надо молчать, но Сянь-гэгэ засмеялся и сказал: "Лань Чжань, ты ни капельки не изменился". Кайсин так и застыла посреди комнаты, едва не выронив чайник из рук. Потому что на её памяти никто и никогда не называл Ханьгуан-цзюня Лань Чжанем. Даже глава Лань обращался к младшему брату по имени в быту, не пересекая черту невидимых стен, выстроенных Лань Ванцзи вокруг себя. Другой Лань Чжань? Нет, слишком много совпадений. Кайсин медленно поставила чайник на стол, успокаивая всколыхнувшееся недоумение, но не смогла сдержать любопытства: – Как зовут твоего Сянь-гэгэ, А-Юань? Расскажи о нем, ведь эта тетя совсем ничего не знает. – Нин-гэ зовет Сянь-гэгэ "молодой господин Вэй", а тетя Цин – "Вэй Усянь!" – мальчик забавно нахмурил брови, показывая, очевидно, как именно смотрит на Сянь-гэгэ тетя Цин, – А богатый дядя... Но Кайсин уже не слушала. Она пыталась уложить в голове внезапные откровения, но никак не могла избавиться от ощущения, которое возникает обычно в неприятном и непонятном сне. Ей хотелось проснуться, и чтобы рядом был нормальный, четырнадцатилетний Сичжуй, а ещё ехидный младший брат и шисюн, который, конечно, посмеётся, но непременно обнимет и успокоит. Но лучше всего мама с папой... – Тетя Синь, тетя... – взволнованный голос А-Юаня резанул по ушам, – Тетя, что случилось? – Ничего, малыш... Тете нужно подумать. Ты лучше спи, хорошо? Спи. – Холошо, – с сомнением ответил ребенок, но глаза послушно закрыл. Должно быть, и впрямь устал от впечатлений и слез, а сытый желудок и тепло одеял легко могли сморить и взрослого, не говоря уж о пятилетнем малыше. Но саму Кайсин сейчас не усыпила бы даже клановая колыбельная. Ей нужно было время, чтобы смириться с миром, в котором третий наследник Лань действительно был кровным родичем Вэнь Жоханя, а Старейшина Илина когда-то сидел с Лань Ванцзи за столом и называл его... Лань Чжанем. Старейшина Илина на Луаньцзан воспитывал ребенка! И тетя Цин – это действительно Цзиньшоу-тай, племянница и личный лекарь главы Вэнь, автор известнейшего трактата о духовных каналах. "Искусство исцеления золотой сети" изучалось в Облачных Глубинах в обязательном порядке, в основном используясь для помощи немногим выжившим жертвам Вэнь Чжулю, и Лань Кайсин видела в этом некую божественную справедливость. Вэнь Цин и Вэй Усянь, по её мнению, являли собой некий неизменный пример дуэта гениальных умов, служащих, однако, злу и пороку, и осознавать, что сопящий на кровати ребенок рос рядом с ними, было очень неприятно. Впрочем, пожалуй, это вполне было в духе Ханьгуан-цзюня: взять на воспитание невинного ребёнка и дать ему шанс вырасти хорошим человеком. Возможно, Сичжую даже стёрли воспоминания, чтобы они не тревожили малыша и не сбивали с праведного пути. Вот только... Разве мог ребенок с такой любовью говорить о темном заклинателе? Разве мог Ханьгуан-цзюнь позволить отступнику, убившему тысячи заклинателей, звать его по личному имени, как самому близкому другу?***
Лань Ванцзи сидел на кровати, скрестив ноги, и мрачно, в привычном духе самоистязания, перечислял список нарушенных за день правил. Если следовать расширенным толкованиям шуфу, выходило ровно двадцать. Если принять за данность гораздо менее критичное понимание сюнчжана – три. Уже четыре. За окном давно разгулялась ночь, а уснуть не получалось. Глаза слипались, но мысли опять давили тяжёлой тоской и остро щетинились иголочками дурных предчувствий. Он ещё раз проверил личный талисман перемещения, щелчком обновил сигнальный маячок. Если с детьми что-то случится, он непременно об этом узнает. По правилам предусмотрены три способа оповещения: талисманы, завязанные на жизненную силу, сигнальные ракеты и обычные вестники. Что-нибудь непременно сработает. Чжичэнь умен и осторожен, Кайсин дотошна и ответственна. Мальчики хорошо подготовлены, задание не сложное. И все равно страшно. Он больше не мог никого потерять. Особенно – учеников. Пещера Ханьтань проморозила его насквозь, до самого сердца, и оно стало твердым, холодным и хрустально-хрупким. Ещё одна смерть – и Лань Ванцзи, признанная ледышка Гусу, разлетится на сотни сияющих осколков. И никто не сможет собрать. Ночные бдения стали привычными с первой самостоятельной охоты воспитанников. Ему поручили образование малолетних наследников буквально в ультимативном порядке. В стремлении найти младшему смысл жизни, сюнчжан не обращал внимания на демонстративное молчание, холодность и застывший взгляд. С третьего раза сообразив, что слова в духе "время лечит" действуют прямо противоположным образом, и убедившись, что отсутствие гуциня не помешает брату сыграть ежевечерний расспрос хоть бы и на натянутых в цзинши смертельных струнах, Лань Сичэнь принял решение использовать наиболее действенный метод. И Ванцзи сам не заметил, как прикипел душой не только к А-Юаню, но и к непоседе А-Йи, к умнице Синь-Синь, и к серьезному не по годам Ван Чжичэню. Вэй Ин бы их тоже полюбил. Вэй Ин... Прошло уже десять лет, и порой ему казалось, что у него осталось только имя. Он начал забывать, как блестели в лунном свете его глаза, как он смеялся, чуть запрокидывая голову, как он улыбался – всем сердцем, насколько хватало сил. Ему всегда хватало сил, даже в Курганах, истощенному и уставшему. Он всегда хранил на лице этот неповторимый живой отблеск, словно его никакими силами невозможно было сломить и уничтожить. Ложь. Возможно. Ванцзи ненавидел, что начал забывать даже пустой, безжизненный взгляд, даже кровавые слезы, даже... Даже крик "убирайся!" не мог сберечь. Все исчезало из памяти, как дым, терялось, пропадало, бледнело. Даже А-Юань не помнил ничего. Может быть, никогда и не было улыбчивого мальчишки из Юньмэна, мрачного Ушансэ-цзуня, изможденного Старейшины Илина... Может быть, это все ночной бред тоскующего разума? Вэй Ин. Знал бы ты, как мне жаль. Ты убил себя, а мне осталось жить с тем, что я не сказал. Не сказал тебе, когда ещë мог быть услышан. И не сказал другим, когда оставалась надежда, что меня поймут. Я пытался защитить тебя... Как умел. Прости. Я знаю, ты бы спросил: – За что? Ты никогда не держал зла за себя. Только за других. Прости меня! Я не могу перестать искать твою разбитую душу, не могу... Вэй Ин. Несказанное жжет горло, Вэй Ин, а я никогда не умел говорить. Особенно с тобой. Тебя уже никогда не будет, а я все равно жду. Как будто мне снова шесть, и если я перестану ждать, случится что-то непоправимо ужасное. Вэй Ин. Ты мне снишься. Ты разлетаешься звездными брызгами, и я не могу собрать даже осколки. Тебя рвут в клочья, мне на лицо брызжет кровь, но я не в силах даже пошевелиться. Мне больно без тебя. Мне нет жизни... Голубой вестник затрепетал перед лицом, рассыпая крошечные светлые искорки. А-Синь... Что случилось? Мыслеобразы вспыхнули отчетливо-резкими картинками, вызывая боль в висках и тяжесть в затылке. ...ты не богатый дядя... ... Не Лань. Вэнь Юань... ... Юань хочет Сянь-гэгэ... Что? Что это такое?! Лань Ванцзи вскочил, распахнул ставни и прыгнул. Меч скользнул под ноги, окутывая привычным чувством неестественного равновесия, ветер холодными пощечинами остудил полыхающее лицо. Мыслей не было, только сумбурный, рвущий сердце страх. И слова, зацикленные, замкнутые, как потоки в самовосстанавливающихся артефактах: – Юань хочет Сянь-гэгэ... – Сянь-гэгэ... – Хочет... Сянь-гэгэ... Перед глазами нет ночного неба, нет звезд, нет серых пушистых туч. Только худой мужчина с ребенком на руках посреди мертвого, высохшего, чёрного леса. Лань Ванцзи лучше всего запомнил почему-то его ладони: неестественно тонкие пальцы с выступающими фалангами, натянутые жилы, криво сросшиеся запястья с острыми косточками. Он прижимал мальчика к груди, и в крепком сжатии чувствовалось неправильное, тяжелое усилие. Он не просил остаться, не просил помочь. Их было двадцать девять гордецов. Никто не стал бы просить. Бабушка, тетя Цин, Нин-гэ, дядя Чжун, тетя Мин, Кин-цзе, Сюань-гэгэ... Ванцзи вспомнил каждого. Старую женщину, которую даже Вэй Ин называл бабушкой, уставшую Вэнь Цин в алом клановом ханьфу, мертвенно-белого Вэнь Цюнлиня с искаженным душевной мукой лицом, бородатого Вэнь Чжуна, мрачную Вэнь Сяомин... Тринадцатилетнюю А-Кин и молодого парнишку, Ши Сюаня, который был даже не Вэнь. Который был мертв. И девчонка, ради которой он прошел через трудовые лагеря, тоже была мертва. Вэй Ин был мертв. А-Юань... Вдали разгорелись огни Ичуни. Надо было сразу туда вернуться, не торчать в соседней деревне, выжидая положенные по Правилам пять шиченей после упокоения. Нельзя было оставлять детей одних. Пусть бы Чжичэнь тихо злился на недоверие. Пусть бы Кайсин недоуменно напоминала про Уложение о ночных охотах. Пусть бы Цзинъи нервничал, а Сичжуй постоянно оглядывался в поисках одобрения. Ветер бил в лицо. Металлическая вставка лобной ленты леденила лоб. Благороднейшему нефриту Гусу Лань, Ханьгуан-цзюню, Лань Ванцзи было... Нет. Лань Чжаню. Лань Чжаню было страшно.
