Как глубок твой сон

Лайт долго смотрит сквозь прозрачную крышку гроба. Как же прекрасен тот, кто лежит в хрустальном гробу, когда страшные глаза его закрыты, когда черные волосы его рассыпаны по белому покрывалу, как по снежному покрову. Лайт лично выбирал и гроб, и крышку из горного хрусталя, и покрывало, сам накладывал нужные чары, чтобы тот, кто спит в хрустальном гробу, не сумел выбраться наружу. Но всякий раз, когда Лайт приходит сюда, он ни разу не видел хотя бы слабой попытки выбраться. Ни пятен крови на хрустале с той стороны, ни обломанных ногтей (когтей, ибо они отросли), всё то же прекрасно-безмятежное выражение лица, всё то же еле слышное дыхание: как песок, пересыпающийся в песочных часах. Будто бы все эти годы L просто спит и не собирается просыпаться никогда. Ну что же, L. Посмотрим, как глубок твой сон. *** Лайт аккуратно снимает крышку гроба и снова долго смотрит на спящего. Ему кажется, что дыхание L чуточку изменилось: но кажется или это на самом деле так? Когда-то Лайт умел распознавать колебания его настроения по едва уловимому взгляду или жесту. Но сейчас L не смотрит на него и не двигается: тем сложнее распознать его притворство. Лайт осторожно касается его лица: кожа, конечно, холодна, а как иначе? Проводит большим пальцем по губам: до чего же бледные, почти белые. Может быть, есть смысл поцеловать его? Лайт не успевает урвать поцелуй, потому что L вдруг говорит: — Ты снял крышку только для того, чтобы дотронуться до меня? — но глаз не открывает, и хорошо, и не надо. Лайт никогда не любил, когда L смотрел на него: его испытывающий взгляд словно выворачивал разум наизнанку, кому такое может быть приятно? — Да я просто мимо проходил. Просто проходил мимо самого глубокого подземелья, где заточен его враг? А что, хорошее объяснение, не хуже других. — И решил, что неплохо было бы согреться. Вспомнил, что ты тут спишь. Вот и заглянул. Лайт кладет ладонь на его холодную шею. А что, если его кожа не бела, как снег? Что, если его кожа и есть снег? — Ну, могу сказать, что согреться об меня у тебя не выйдет, — ледяным тоном произносит L. Лайт усмехается и гладит его по голове: волосы такие густые и лохматые, что рожки в них почти незаметны, их можно только нащупать. От этого прикосновения L брезгливо вздрагивает, но и только. Он никогда не любил, чтобы его рожки трогали. В этом смысле ничего не изменилось, хоть какая-то стабильность! — Не пора ли тебе проснуться, L? — Нет. — Потому что, — со смешком, хотя ему отнюдь не весело, говорит Лайт. — Не хочешь провести со мной вечность, да? И вот, наконец, это происходит: L открывает глаза: совсем на миг, но Лайту кажется: он тонет в бездне, тьма подземелья — ничто рядом с этой тьмой. Тьма его сердца — ничто рядом с этой тьмой. Даже смешно, что он думал, что это его чары удерживают L в заточении. — Не обольщайся, Лайт. Я просто хочу спать. Ничего личного. И L снова закрывает глаза. Долгое время Лайт слушает его дыхание, подобное шелесту пересыпающегося песка из песочных часов. А потом возвращает крышку хрустального гроба на место.