последний раз

Сознание возвращалось медленно, нехотя, слоями. Первым пришёл запах — цветочный, приторно-нежный, совсем не такой, каким должны пахнуть его подушки. Ёнджун поморщился, ещё не открывая глаз. Этот запах он узнал бы из тысячи. В прошлый раз он потом целый день чувствовал его на своей коже, как клеймо. Вторым пришла боль. Тупой, ноющий аккомпанемент где-то в пояснице, который недвусмысленно намекал: этой ночью его тело использовали не по прямому назначению. И, судя по интенсивности ощущений, использовали старательно. Несколько раз. Ёнджун заставил себя открыть глаза. Потолок был незнакомым — точнее, знакомым до отвращения. Ровно настолько, чтобы желудок скрутило нервным спазмом. Светлые обои с едва заметным геометрическим рисунком. Стеклянная люстра, которой не хватало одного плафона. Он смотрел на неё в прошлый раз. И в позапрошлый. — Твою мать, — выдохнул он одними губами. Голова осторожно повернулась на подушке. Комната выглядела так, будто по ней пронёсся небольшой творческий ураган: стопки книг на полу соседствовали с чашкой из-под чая, футболка свисала с дверцы шкафа, а на стуле громоздилась целая гора вещей, предназначение которых он сейчас не смог бы определить даже под дулом пистолета. Творческий беспорядок — так это называл Субин, когда кто-то из коллег спрашивал, почему его кабинет психолога выглядит так, будто там взорвалась библиотека. Ёнджун тогда снисходительно хмыкнул: гуманитарии, что с них взять. Сейчас ему было не до хмыканья. Творческий беспорядок плавно перетекал в хаос иного рода. Джинсы на полу — его. Рубашка на спинке кровати — судя по размеру, субиновская. Он скосил глаза вниз, на себя: чужая футболка, которая была ему велика ровно настолько, чтобы понять — да, опять. На тумбочке вальяжно разлеглась наполовину пустая бутылка смазки. Воспоминания нахлынули вспышками. Обрывками. Как слайды, которые кто-то пролистывает слишком быстро. Корпоратив. Педагогический коллектив, вырвавшийся на волю из стен школы, напоминал выпускной класс, дорвавшийся до алкоголя. Где-то в углу математичка танцевала с учительницей младших классов, завуч спал лицом в закусках, а его, Ёнджуна, накрыло тёплой волной где-то между третьим и четвёртым бокалом. И Субин. Субин, который подсел к нему как-то слишком близко, наклонился и спросил про теорию струн. Серьёзно? Теорию струн? На корпоративе? И Ёнджун, который после третьего бокала становился не только пьяным, но и чертовски словоохотливым, целый час распинался про квантовую механику, чувствуя, как Субин смотрит на него — нет, не на салфетку, на которой он чертил схемы, а на его пальцы, губы, шею. Субин всегда так смотрел на этих «лекциях»: заинтересованно, внимательно и совсем не по-ученически. И Ёнджун всегда знал, зачем он это делает, и всё равно покупался. Потом воспоминания становились совсем рваными. Вот Субин придерживает его за локоть, выводя из бара. Вот они в такси, и Субин, кажется, называет его на «ты», что в трезвом виде с ним никогда не случалось. Вот дверь квартиры, которую Ёнджун не должен был узнавать, но узнал сразу. Дальше — темнота и только ощущения, которые тело помнило лучше, чем мозг. Жар. Пальцы, сжимающие бёдра так, что наверняка останутся синяки. Шёпот на ухо, низкий, совсем не похожий на дневной голос школьного психолога. Какие-то пошлости, от которых сейчас, при свете дня, хотелось провалиться под кровать. И собственный голос, который срывался на стоны чаще, чем ему хотелось бы признавать. Ёнджун зажмурился до белых кругов перед глазами, досчитал до трёх и открыл их снова. Те же обои. Люстра без плафона. Бутылка на тумбочке. Не дурной сон. — Пиздец, — констатировал он шёпотом. Подушка пахла цветочным кондиционером. Тем самым. В прошлый раз он обещал себе, что больше никогда не окажется в этой постели. В позапрошлый — тоже. Первый раз был случайностью: перебрали на дне рождения географа, Субин предложил вызвать ему такси, он не отказался, а потом… Потом он проснулся в этой самой кровати, с ужасом посмотрел на спящего рядом коллегу, и сбежал. Буквально: натянул штаны, схватил рубашку — рубашка оказалась субиновской, но на переодевание времени не было, — кое-как завязал галстук, забыл носки и вылетел из квартиры, как пробка из шампанского. Две недели избегал его в учительской. Две недели краснел, как школьник, когда их взгляды пересекались на педсовете. Две недели убеждал себя, что ничего не было, а если и было, то это ошибка, досадное недоразумение, алкоголь, гормоны, что угодно. Второй раз не был случайностью. Он пришёл к нему в кабинет — якобы обсудить расписание дополнительных занятий. Субин тогда посмотрел на него своим фирменным мягким взглядом, закрыл дверь и сказал: «Я думал, вы больше никогда ко мне не подойдёте». И в этом «думал» было столько удовлетворения, будто он знал, что Ёнджун придёт. Что это вопрос времени. Второй раз был даже лучше первого. Ёнджун, правда, снова сбежал утром, но уже не так позорно — хотя бы свои вещи собрал. И обещал себе: это точно последний раз. Взрослые люди. Коллеги. Непрофессионально. Неэтично. Слишком приятно, чёрт возьми. И вот теперь третий. Поясница напомнила о себе особенно красноречиво, когда он попытался пошевелиться. Ёнджун поморщился и замер. Где-то в глубине квартиры шумела вода — душ. Субин. Субин, чьё имя он, кажется, выкрикивал этой ночью. Или умолял. Или всё вместе. Он лежал почти голый в чужой постели, в одной чужой футболке, которая каким-то чудом оказалась на нём (видимо, в перерывах между заходами, когда сил хватало только на то, чтобы доползти до стакана с водой), и слушал, как затихает вода. Шаги. Босые пятки по полу. Дверь открылась. Ёнджун рефлекторно зажмурился, изображая спящего, — и тут же мысленно обозвал себя идиотом, потому что детский сад, честное слово. Открыл глаза. Субин стоял в дверях. Только полотенце на бёдрах. С мокрых волос стекали капли на плечи, грудь, вниз по животу, туда, куда Ёнджун смотрел ровно полсекунды, а потом заставил себя отвести взгляд. Мысленно он уже преодолел путь до входной двери, спустился по лестнице и сейчас садился в такси. Но физически — физически он лежал и смотрел на Субина, на его влажную кожу, на эту его расслабленную улыбку, которая не предвещала ничего хорошего. — Доброе утро, — сказал Субин таким тоном, будто они обсуждали планёрку, а не третий утренний побег Ёнджуна в его воображении. — Выспались? Ему бы сбежать. Прямо сейчас. Вскочить, нашарить джинсы, рубашку — плевать, что рубашка, скорее всего, опять субиновская, — и вылететь из квартиры с третьим по счёту позорным побегом. Тело уже напряглось, готовясь к рывку. — Душ, — сказал Субин. Ёнджун моргнул. — Что? — Душ, — повторил Субин всё тем же невозмутимым тоном, прислонившись плечом к дверному косяку. Полотенце на бёдрах держалось, казалось, исключительно силой мысли и везения. — Потом кофе. Потом завтрак. А потом уже побежите, если захотите. Я вам полотенце дам. Чистое. Ёнджун открыл рот, чтобы сказать «я не...» — и закрыл. Потому что врать Субину было бесполезно: тот всегда знал, когда он врёт, и смотрел на него с этой мягкой, чуть насмешливой улыбкой, от которой хотелось и провалиться сквозь кровать, и остаться в ней навсегда. — Душ, — сформулировал он наконец. — Кофе. Завтрак. И нам надо поговорить. — Конечно, — согласился Субин. — Ванная в конце коридора. Полотенце на полке. Ваше мыло тоже там. Ваше мыло. Как будто Ёнджун уже прописался в этой квартире. Он встал с кровати, кутаясь в одеяло с бессмысленной попыткой сохранить остатки достоинства, и понял, что футболка на нём всё-таки субиновская. Пахла она, разумеется, тем самым цветочным кондиционером. Разумеется, она была ему велика ровно настолько, чтобы сползать с плеча, открывая ключицу, на которой, он заметил краем глаза в отражении на зеркальной дверце шкафа, красовался засос. Яркий. Свежий. Невозможный. Он прошёл в ванную, стараясь не хромать — поясница не хромать отказывалась. Закрыл дверь. Выдохнул. Включил воду погорячее и встал под струи. Вода била по плечам, по спине, по бёдрам, и вместе с теплом возвращалась память. Тело предательски помнило всё — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый шёпот, от которого у него до сих пор поджимались пальцы на ногах. Он стоял, уперевшись ладонями в кафель, и смотрел, как вода стекает в слив, а перед глазами прокручивались слайды. Вот Субин целует его — не так, как целуют случайного партнёра на одну ночь, а так, будто имеет на это право. Долго. Глубоко. С напором. У Ёнджуна колени подогнулись ещё тогда, на этапе поцелуя. Вот Субин подхватывает его под бёдра, и он — преподаватель физики, человек, который привык всё контролировать, которого ученики уважают и побаиваются, — он обхватывает его ногами за талию и стонет в шею. Вот Субин укладывает его на кровать. Переворачивает. Сгибает так, что он не знал, что его тело вообще на такое способно. И каждый раз, когда Ёнджун пытался собрать остатки разума и сказать: «Вообще-то я старше, вообще-то это я тут должен...» — получалось только выгибаться навстречу и просить ещё. Просить. Его, Чхве Ёнджуна. Который в постели привык командовать. Привык, что партнёры смотрят на него снизу вверх — в прямом и переносном смысле. А тут — тут он сам смотрел снизу вверх, в прямом, и ловил губами воздух, и хрипел что-то бессвязное, пока Субин вдавливал его в матрас и шёпотом инструктировал, что делать. — Чуть выше... вот так. Хороший мальчик. У Ёнджуна передёрнуло всё тело — и тогда, в постели, и сейчас, под душем. «Хороший мальчик». Ему. Человеку, который старше. Который преподаёт физику. У которого даже одиннадцатиклассники на последней парте не разговаривают, потому что боятся его взгляда. И ему понравилось. Вот что бесило больше всего — не то, что Субин это делал, а то, что ему это нравилось. Нравилось отпускать контроль. Нравилось быть ведомым. Нравилось, когда его называли хорошим мальчиком, — и от одной мысли об этом он краснел так, что хоть под холодную воду становись. Он стоял, упираясь лбом в прохладный кафель, и прокручивал в голове варианты. Физик в нём требовал рассмотреть все возможные сценарии, взвесить риски и выбрать оптимальный. Вариант первый: сбежать. Прямо сейчас. Выйти из ванной с невозмутимым лицом, собрать свои вещи — джинсы, носки, рубашку (желательно свою), — и покинуть квартиру с достоинством человека, который абсолютно точно контролирует ситуацию. Минусы: он уже пробовал. Дважды. И оба раза это заканчивалось одинаково: он сбегал, две недели героически избегал Субина в учительской, вздрагивал от каждого «доброе утро, коллега» на педсовете, а потом — потом снова оказывался в этой постели. Если эксперимент повторяется трижды с одинаковым результатом, физик должен признать закономерность. Плюсы побега: можно не смотреть Субину в глаза. Не видеть этой его расслабленной улыбки, не чувствовать, как внутри всё переворачивается от одного взгляда. Не признавать вслух то, что он и так уже знает. Вариант второй: поговорить. Выйти на кухню, сесть напротив, обхватить кружку с кофе обеими ладонями и сказать что-нибудь взрослое. «Субин, нам нужно обсудить то, что происходит». Или «Это становится проблемой». Или «Мы коллеги, это непрофессионально, я считаю, нам стоит...» — и тут он неизбежно заткнётся, потому что Субин посмотрит на него своими тёмными глазами и спросит: «Стоит что? Перестать?» И что он ответит? Что надо перестать? Что он хочет перестать? Или может переспать? Врёт. Он не хочет перестать. Он хочет, чтобы поясница не ныла по утрам, но перестать — нет. Вот в чём проблема. Физик, который привык к чётким формулам и предсказуемым результатам, вдруг оказался в ситуации, где переменные отказывались подчиняться законам логики. Каждый раз, когда он говорил себе «это последний раз», он искренне в это верил. И каждый раз его вера разбивалась о реальность, в которой Субин подсаживался к нему на корпоративе, или заходил в кабинет после уроков, или просто смотрел — и Ёнджун сам шагал в эту пропасть, зная, что утром будет снова врать себе. Вариант третий: ничего не решать. Просто выйти на кухню. Просто выпить кофе. Просто съесть завтрак. И посмотреть, что будет дальше. Отпустить контроль — раз уж он всё равно его теряет каждый раз, когда Субин оказывается слишком близко. Хватит ли у него на это смелости? Он выпрямился, потянулся за полотенцем и ещё раз посмотрел на себя в зеркало. Мокрые волосы прилипли ко лбу. На шее — пара следов, которые в понедельник придётся маскировать тональником или водолазкой. Глаза блестят. — Трус, — сообщил он своему отражению. — Ты просто трус, Ёнджун. Отражение, кажется, было с ним согласно. Но, по крайней мере, честно. Он глубоко вздохнул, потуже затянул полотенце на бёдрах и открыл дверь ванной. Из кухни доносился запах кофе. Субин напевал что-то себе под нос, и Ёнджун на мгновение замер в коридоре, прислонившись к стене. Сбежать? Поговорить? Или просто... остаться? Ноги сами понесли его в сторону кухни. Видимо, тело уже приняло решение за него. Запах кофе становился всё отчётливее по мере того, как он шёл по коридору — босой, в одном полотенце на бёдрах, с мокрыми волосами и ощущением, что он идёт на эшафот. Пол был прохладным под ступнями, и это немного отрезвляло. Кухня встретила его солнечным светом из окна, ароматом свежесваренного кофе и Субином, который стоял у плиты и переворачивал что-то на сковороде. На нём по-прежнему было только полотенце. Мокрые волосы он кое-как зачесал назад, и несколько капель всё ещё блестели на шее. Он обернулся на звук шагов и улыбнулся — открыто, тепло, будто Ёнджун не собирался только что сбежать от него в третий раз. — Садитесь. Кофе уже готов. Яичницу будете? У меня ещё тосты есть. Ёнджун сел. Не потому что принял решение, а потому что ноги сами подогнулись. Стол был накрыт на двоих — две кружки, две тарелки, салфетки. Субин явно планировал этот завтрак заранее. Знал, что он останется. Или надеялся. В любом случае, от этой сервировки на двоих у Ёнджуна что-то дрогнуло в груди. Субин поставил перед ним тарелку, налил кофе, сел напротив. И молчал. Ждал. Смотрел — без давления, но внимательно, как психолог, который уже всё понял, но даёт пациенту возможность сказать самому. Ёнджун обхватил кружку обеими ладонями. Горячо. Хорошо. Заземляет. Он поднял глаза и встретился с тёмным взглядом Субина. — Что между нами? — спросил он, и голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. В конце концов, он физик. Он привык задавать прямые вопросы. — Что вообще происходит? Вам... тебе просто нравится спать со своим коллегой-физиком? Субин отпил кофе. Поставил кружку. И улыбнулся — не той мягкой дневной улыбкой, которой он успокаивал учеников, а другой. Острее. Взрослее. Той, что появлялась у него ночью, когда он прижимал Ёнджуна к матрасу и шёпотом говорил ему, что делать. — Да, — сказал он просто. — Но мне нравится не только это. Ёнджун сглотнул. Что-то в тоне Субина подсказывало: сейчас начнётся разговор, к которому он не готов. Но отступать было поздно. — А что ещё? — спросил он, и сам удивился, как это прозвучало. Субин откинулся на спинку стула и посмотрел на него — долго, изучающе, будто решал, насколько честным ему стоит быть. — Вы хотите честно? — Я хочу честно. На «ты», — уточнил Ёнджун. — Если уж мы третий раз просыпаемся в одной постели, наверное, пора. Субин кивнул, принимая это. Помолчал ещё пару секунд — и начал загибать пальцы. — Мне нравится, как ты читаешь лекции. Даже когда это абсолютно неуместно — на корпоративе, в три часа ночи, под пиво, — а ты всё равно чертишь схемы на салфетке, и у тебя глаза горят. Мне нравится, как ты хмуришься, когда кто-то из учеников говорит глупость. Мне нравится, как ты краснеешь, когда я подхожу слишком близко в учительской. Мне нравится, как ты пахнешь — даже когда это не мой кондиционер. Мне нравится твой голос, твой смех, твоя дурацкая привычка поправлять очки, которых у тебя нет... — У меня хорошее зрение, — машинально вставил Ёнджун. — Я знаю, — Субин улыбнулся. — Но ты всё равно иногда поправляешь воображаемую оправу, когда нервничаешь. Вот, кстати, это мне тоже нравится. Ёнджун смотрел на него, забыв про кофе. Про поясницу. Про три позорных побега. — И да, — добавил Субин, и улыбка стала чуть шире, чуть опаснее, — спать с тобой мне тоже нравится. Очень. Но если ты думаешь, что это всё, что мне нужно — ты неправильно меня понял.