drowning

      удар в грудь не обезоруживает, но душит.       юнхо падает — кажется, что медленно и глубоко, по факту падение в чёртов бассейн занимает едва ли секунду. последнее, что он видит перед собой, — разъярённое лицо минги, черты которого знает вдоль и поперёк.       выдох сжигает лёгкие. рёбра пульсируют от сильного толчка, ссадины на лице щиплются короткими, острыми вспышками — чётко от виска, по скуле и к уголку рта. минги своим кольцам не изменяет, а потому и кости болят тоже.       и костяшки сбитых в кровь кулаков — в том числе.       юнхо тонет. идёт камнем ко дну, мокрая одежда липнет к телу и тянет вниз, как набитое щебнем ведро, и юнхо думает вдруг о том, что не против был бы и не всплывать вовсе.       сдохнуть вот так будет проще, чем терпеть постоянные ссоры, конфликты и драки, пусть и причин для этого полный ноль.       да и сдохнуть юнхо не дадут.       они с минги давно пережили то, что называется окрылённостью, нежностью и сраными бабочками — тараканы обоих их давно сожрали и не оставили даже чёртовых усиков. уйти можно было бы, но не интересно, и привязанность всё равно осталась, даже если сейчас их отношения больше напоминают дешёвый боевик.       юнхо минги любит. и наоборот, юнхо знает, тоже.       просто… они стали немного другими.       сказать, когда именно их идеальный тандем стал пропастью между башнями, — сложно.       сказать, что друг друга они, откровенно говоря, достали, — проще простого.       они ругаются, дерутся, напиваются, после трахаются как в последний раз, давая себе установку, что бросят всё, а потом возвращаются в начало, как старая, заслушенная до мерзких визгов кассета.       неприятно, режет воспоминания и раздражает, но всё ещё трепетно любимо.       усталость не даёт возможности всплыть, копчиком юнхо чувствует твёрдость кафельного дна. воздух в лёгких кончается — мозг ещё пытается привести в чувства жалящим сердце страхом, но юнхо плевать.       он не хочет возвращаться туда, где снова будет больно, и не хочет слышать слова, от которых в первый раз хотелось спрыгнуть с крыши их многоэтажки.

— ты — мой единственный стресс.

      они клеймом отпечатаны на душе и в мыслях, перекрывают своей болезненностью нечто более важное, драгоценное, хрупкое, то, что юнхо отчаянно старается удержать избитыми до ран пальцами.       я люблю тебя.       будем вместе?       вот ключи от квартиры.       умоляю, глубже.       ради тебя я умру.       пожалуйста, никогда не бросай.       ты — всё для меня.       сказанное где-то под покровами ночи, пока пальцы неловко цеплялись друг за друга, а луна освещала смущённые лица. пока губы сминались от поцелуев и ласк, пока тела наполнялись истомой, пока сердце истошно вопило, как оно любит — вот так юнхо это помнит.       помнил, когда они оба были свободны.       сейчас же юнхо чувствует оковы — воды, прошлого и настоящего, и самое тупое в этом всём то, что даже ключ от оков имеется.       правда застрял в замочной скважине давным давно, заржавел и встал намертво — ни вытащить, чтобы залатать, и не найти новый.       можно лишь периодически смазывать, и юнхо с исправной регулярностью этим занимается — кровь подходит плохо, но это лучше, чем ничего. и минги помогает в полной мере, разбивая скулы, брови и губы.       жить можно, хоть и хочется удавиться.       юнхо хотел бы, но ощущает на груди хватку — как и сказал, подохнуть ему никто не даст. минги сам же в этот бассейн юнхо и уронил, чтобы довести до пика, только вот где они оба? в чертовой заднице или у черта на рогах — пока не ясно, потому что минги юнхо не просто вытаскивает — еще и дает затрещину по спине, выбивая из легких остатки воздуха и хрипы. опрокидывает на пол и садится сверху — юнхо чувствует его вес слишком, потому что сил абсолютно никаких даже на то, чтобы открыть глаза и сказать хоть что-нибудь.       — сдохнуть захотел, кретин?       юнхо дышит тяжело и со свистом, выхаркивает смех буквально, когда крепкие руки его встряхивают.       — ты был бы рад.       — ничуть, юно, еще и платить потом за кремацию тоже мне.       юнхо разлепляет веки. силуэт минги нечеткий, размытый, но черные глаза угадываются на его сердитом лице, когда он наклоняется ниже. горячие ладони лежат на груди юнхо, и он думает лишь о том, что после них сейчас наверняка останутся ожоги — пульсирующие, гниющие, взмокшие. сам юнхо по ощущениям ледяной, и отдышаться он никак не может — или не хочет.       — подохнуть не дам, хоть уссысь.       юнхо каркающе смеется. легкие продолжают гореть без кислорода и от тяжести огненных ладоней, разбитая губа саднит после хлорки, когда растягивается. юнхо кажется, что она лопается еще сильнее, но ему плевать.       — нет меня, нет стресса, минги-я.       громкое цыканье, за которым следует хватка на лице, слышится оглушительным. минги вдавливает пальцы в щеки, сжимает раненую кожу до тех пор, пока юнхо не чувствует явное сопротивление о зубы.       больно чертовски.       — похер на стресс.       и так всегда.       когда юнхо решает сделать вдох, он лишь немощно вдыхает мокрый запах минги — свежий даже после бассейна, яркий, сочный. губы сминаются под натиском, покалывают от жадного поцелуя, что обрушивается на юнхо стремительно. отнюдь не неожиданно, потому как привычки давно изучены, но каждый раз как первый — тяжело и алчно, укусами по нижней губе и языком по гладким деснам. одним таким прикосновением минги способен превратить юнхо в месиво, что он и делает с завидной регулярностью.       любовно до щемящего ужаса, трепетно до боли.       выбивая стоны и раздраженно цыкая, когда юнхо начинает сдерживаться, — хочу слышать, как ты скулишь, юно-я, будь проще, тебе не идет молчать.       и юнхо становится безропотным в этот момент, хотя десять минут назад мог от гнетущей душу ярости порвать на клочки. минги знает его, как свои пять пальцев, знает, на что надавить, чтобы закончить вечер грязным сексом, а не ругательствами.       юнхо поднимает руки. шарит слепо по предплечьям минги, чувствует колючие мурашки на его коже, ведет вверх, по плечам к шее и сжимает крепко, не давая отстраниться. желание смешивается с усталостью, под пальцами хрустят хрящи, когда юнхо утапливает пальцы в разгоряченной коже и впивается ногтями.       следы останутся еще на несколько дней, минги будет ныть, а юнхо зализывать и оставлять полумесяцы укусов поверх, потому что может себе позволить.       они все еще свободны, хоть и помешаны, и даже частые драки не могут сделать так, чтобы мост над пропастью разрушился.       — ты — мой единственный стресс, а в жизни нужны встряски.       юнхо не может назвать себя счастливым, но проржавевший ключ все-таки иногда прокручивается в скважине, что делает существование чуть проще.       ирония, помноженная на зависимость, но поделенная на двоих.