Привет, Люк

«Я сделал бы для него то же самое!», — именно это сказал Малакей на допросе.  «Сделал бы то же самое», — повторил он уже самому себе. В голове.  Убил бы?  Правда, Мал?  Мысли крутились стройным вихрем мотыльков, улетая выше и выше. И вылетели куда-то в открытый космос.  Стало тошнотворно легко.  Ох, нет.  Конечно, нет. Мал почти моментально понял, что ему самому было бы достаточно одного удара, чтобы остановить избиение друга. Но он не Люк. У Люка ударов было два. Один предупредительный. И второй — смертельный. Что-то лишнее, личное, что-то от и из маргинальной жизни самого Люка.  Мал таким не был.  Мал никогда не был таким, как Люк.  Признаться, временами он ненавидел его. Эти улыбочки, смешки, беззаботность, то, как вальяжно Люк вдыхает дым очередного косячка, то как скользит безразличным взглядом по людям, словно бы они ни черта не значащие пешки на шахматном столике жизни.  Люк мог позволить себе всё: курить, пить, гулять допоздна, пропускать школу, не работать летом, красить глаза, одеваться в женские шмотки «ради стиля». И никогда не извиняться за своё поведение.  Ему всё сходило с рук. Всегда. «Везение, обаяние и щепотка наглости, Мал», — так, кажется, он говорил.  Некоторое время Мал был горд, что так крепко сдружился с «тем самым» Люком, у которого можно было достать, что угодно. Мал ощущал себя крутым, причастным к чему-то бóльшему, запретному и эксклюзивному. Будто он стал членом какого-то элитного клуба, куда неудачникам вход запрещен.  И он кичился общением с Люком, как купленной за наличку иномаркой.  «Мал, можешь связать с Люком?»  О, да. Конечно. Но у нас с ним планы, может, чуть позже.  «Мал, а Люк будет на вечеринке?»  Как раз иду к нему домой, там и узнаю. «Мал, а Люк сможет организовать на сегодня проходку? Я заплачу!»  Ну, я попрошу, конечно, но ничего не обещаю. Сам понимаешь, это же Люк.  Да.  Это же Люк. Фраза, охватывающая весь спектр этой неординарной личности: успех у девочек, безбашенность, внезапное «Ты красивый», брошенное Малу под накуркой и прочее-прочее-прочее. Перечислять можно было бесконечно.  Это же Люк. Когда им было по пятнадцать, они перевернули дом Малакея вверх-дном (разумеется, славно накурившись перед этим). Люк напялил мамин леопардовый халат и рассекал в нём, походя на малолетнего сутенера.  Мал помнил всё в деталях: собственный громкий смех, счастье, искрящееся под венами, и то, как они дрыгались под Cherry Bomb, представляя себя рок-звёздами.  А потом случилась драка. Шуточная, конечно. Но в какой-то момент Малакей осознал себя, крепко сжимающим тонкую шею в таком захвате, что…  Люк уже не хихикал. Он то ли хрипел, то ли полузадушенно скулил, вздрагивая всем телом. Мал испугался и отпустил его. Это был последний раз, когда они так «баловались». Позже Люк, то ли угашенный до беспамятства, то ли намеренно избегающий обсуждений, тему удушения не поднимал. А вот Мал поднимал. Неоднократно. Сам с собой. Он вспоминал тот эпизод снова и снова, выкручивая из себя гайки смыслов. Отрезвляюще честных. По итогу таких «упражнений» самым страшным оказалось не то, что Малакей чуть было не перешел грань жизни и смерти, а то, что он хотел её перейти. Скрутить, сжать, дожать. Об-ла-дать.  Осознание ужаснуло. Да так, что Малакей поклялся себе не накуриваться до таких состояний с Люком.  Особенно с Люком. Мал вообще стал иначе смотреть на него. Люк в свою очередь тоже принялся вести себя… странно. Шутки его стали острее, злее. Иногда он терроризировал Мала нещадно, не давая даже продохнуть от подколов и будто бы провоцируя начать драку. Мал держался. Как мог.  А потом случился спор на Мишель. Люк, заметив интерес Мала, тотчас же бросил: «Я трахну её первым, вот увидишь».  «Да хер тебе, дистрофик», — подумал тогда Мал и включился в игру — их невидимую драку, тянущуюся с того самого летнего «Cherry Bomb». Каким-то образом они оба так и застыли в том моменте, раскинувшись на полу: Малакей — сзади, Люк — спиной на его груди, доверчиво расслабляясь под силой захвата. Больше и больше. По спирали, набирая обороты. Выше и выше. Безумнее и безумнее.  И Мал почувствовал — он-таки выиграл. Задушил Люка. Фигурально, конечно. Буквальным остался только разливающийся по крови адреналин от ощущения собственной победы.  Мишель выбрала его. А не смазливого Люка, по которому сохло пол-района.  И казалось бы, дело завершено. Можно снова дышать, мириться, смириться, но Люк был бы не Люком, если бы сдался так просто. Он упрямо продолжал дёргаться в посмертных судорогах, изворачиваясь и предпринимая очередные попытки сподвигнуть Мишель на «что-то».  Зачем?! И когда в бассейне она (на его предложение о минете) ответила фразой: «Помогите друг другу сами, мальчики», Люк насмешливо фыркнул, приобнял Малакея за плечи и гордо заявил: «Это мы можем!». Мы НЕ можем, высокомерный ты кусок дерьма.  Мал не выдержал.  Он ударил его. Оттолкнул от себя подальше. Люк тут же ответил, набросившись на Мала так, будто только этого и ждал.  Они принялись нелепо топить друг друга. Долго, муторно, без применения реальной силы. Мал отчего-то вспомнил, как несколько часов назад Люк сидел у него на коленях и ловил ртом дым — опасно близко от губ.  «Ты красивый». Самое гейское, что Малакей слышал в своей жизни.  Люк мог быть геем. Он вообще мог быть кем угодно. Ему всё сходило с рук. Ему, а не Малакею.  Подумав об этом — мысль пронеслась вспышкой — Мал отпустил его. Люк не стал противиться.  Люк сдался.  Уже через минуту Мал целовал Мишель — да, вот так просто, как свою девушку — заявляя на неё свои права.  Триумф горчил и оседал на языке, как пепел. Мал не стал разбираться почему.  Через час они помирились с Люком: обдолбавшись до такого состояния, что никто из них уже не мог держаться на ногах, они легли на спортивные маты и долго пялились в расширившиеся зрачки друг друга. Так долго, что почти вечность.  Какие глаза… И ресницы. Как у девчонки. Экстази расставляло странные акценты, но Малакей не противился. Он сдался. Ему казалось, что Люк слышит его мысли. Они улыбнулись друг другу, как сумасшедшие.  Наверное, это неправильно. Спустя время Мишель отключилась, устроившись на коленях Малакея, а Люк придвинулся к нему, пряча лицо куда-то в шею.  Приятно. Мал обнял его в ответ и поймал за хвост ещё одну мысль: Люк гораздо нежнее Мишель. В груди разлилось что-то, похожее на горячий чай. Наверняка, в этом были виноваты наркотики.  Конечно, они. Не сумев удержаться, Мал порывисто вжался носом в кудрявые волосы. Сделал вдох.  Странный шампунь. Выдох.  И снова — вдох. Пока никто не видит. Как шоколад.  Вдох-выдох-вдо-о-о-ох. Да, шампунь с запахом шоколада.  Лукавая улыбка.  Это же Люк. Люк, словно почувствовав, о ком думает Малакей, прильнул к нему всем телом и что-то мурлыкнул.  Мал прижал его к себе. Крепче. В горле отчего-то резко пересохло.  Люк сонно забормотал — на этот раз разборчиво: — Ох, как же я тебя люблю, Мал... Малакей замер. Рот его растянулся в дурацкой улыбке.  — И я тебя, придурок.  Люблю. Ненавижу. И так по бесконечной восьмерке. Позже Малакей вспомнит этот маленький фрагмент и поймет, что неверно растрактовал смысл этого признания.  За «просто друга» не убивают других людей. 

🍫

Когда Люка посадили, Мал не знал, с чего начать.  Что делать?  Куда бежать в первую очередь?  Убедить родителей нанять адвоката? Найти контакты Криса?  Что бы сделал любой хороший друг в такой ситуации? Несколько недель Мал провалялся безвольным овощем в больнице, изнывая от чувства вины и жажды поскорее всё исправить. Но ничего само по себе не исправлялось и исправляться не собиралось.  Мишель уехала к матери, даже не попрощавшись со «своим парнем». Оно и понятно. Малакей не винил её.  Зато родители чуть ли не поселились в его палате.   «Не связывайся, Малакей! Этому отморозку самое место в тюрьме!», — убеждала мать. «Он спас меня!», — почти кричал Мал. «Если бы не он, тебя бы там вообще не было!», — возмущался отец. И так каждый божий день. Они стояли на своём, Мал — на своём.  Его было не переубедить. На первом — и единственном — свидании в Кловерхилле, куда Малакей сбежал втайне от родителей, он не сумел сдержать эмоций. Мал не хотел думать, не хотел представлять, что сотворят с миловидным Люком годы заключения, но едва завидев оранжево-тюремную робу, так и увидел это «будущее»: глаза цвета сочной травы не блестят, они погасли, лишившись того самого чертовски обаятельного огонька, а виноват в этом будет только один человек — Малакей.  Малакей, который задушил Люка.  Фигурально, конечно.  Малакей заплакал. И дал обещание писать. Он держал слово много месяцев. Читал законы, пока родители организовывали его поступление в Лондонский государственный университет. Ходил к психологу. Писал Люку. Осознавал то, чего осознавать не стоило. Не писал Люку. Чувствовал вину и снова писал.   Время шло.  Студенчество увлекало водоворотом событий. Новые люди. Новые места. Красивые девушки. Жизнь, которая шла у всех, кроме самого Малакея.  И вот, в один день что-то произошло. Сдвинулось. Давящее ощущение безысходности и горечи сменилось на:  «Я не в ответе за действия Люка». Отчего-то от этой мысли стало приторно-хорошо, как от поедания чипсов после изнурительной диеты, и Малакей начал крутить эту идею в разуме чаще, чем свой любимый трек «Take me away».  Спустя месяц он окончательно решил, что пора прекращать гнобить себя за чужие решения. Мал не просил Люка спасать его. Ведь так?  Так? Так. Малакей врал себе с таким успехом, что не заметил, как подгнивающие комья совести принялись стремительно толкать его на «странности». Такие как избегание оранжевого цвета (одежда, апельсины, что угодно), общественных бассейнов и кудрявых парней. Особенно тех, кто был обаятелен, умел шутить и получать любую понравившуюся девушку за один вечер. Одним из таких был Нейтан Янг — сынишка декана, знатный проёбщик и ходячий триггер. Мал не выносил его вида, но разглядывал его профиль в упор. А после того, как Янг заметил это и откомментировал в своём отвратительно-нахальном стиле, то Малакей устроил драку, за что получил первое предупреждение.  В тот период он особенно остро хотел написать Люку. И даже предпринял такую попытку: взял лист, ручку. Сел за стол. Принялся писать:

«Привет, Люк… Как ты?»

Потом смял лист. Начал новый. Встал. Снова сел. И не мог выжать ни строчки.  Что написать человеку, которого ты бросил, пообещав не оставлять никогда?  В тот вечер Малакей плакал, выпуская наружу глубоко запрятанные занозы, которые, упрямо — в точности как неугомонный Люк — стремились залезть обратно в сердце.

🍫

За две недели до суда Малакею пришла повестка с просьбой явиться в суд в качестве свидетеля. Пришла она на адрес родителей. Об этом он узнал от матери, которая примчалась в Лондон, якобы по своим делам.  Уточнение: узнал ПОСЛЕ слушания.  Как позже выяснилось, мать приехала не просто так: за спиной Малакея она собирала справки из университета для составления официального отказа. Мотивация проста: «Чтобы ты, сынок, больше не лез в это дело. Зачем снова тебя тревожить?».  Спасибо, мама. Хуже и не придумаешь.  Малакей представил себе Люка — в оранжевой робе, бесстрастно смотрящего в зал. На место, где должен был сидеть Мал. Наверняка он считает меня негодяем.  Что-то внутри окончательно обвалилось, рухнуло в чёрно-белую краску, разбрызгивая серость на весь окружающий мир. Малакей смутно помнил тот год. С родителями он не разговаривал, на звонки не отвечал. Лекции не посещал, да и семинары тоже. Он сидел в своей арендованной комнатке и играл в компьютерные игры.  Днями. Ночами. Бесконечно.  В двадцать лет он покончил с идеей «светлого будущего» и, завалив сессию и отчислившись из универа, отправился прямиком в Дублин.  Видеть родной городок, где каждый закоулок пропитан призраками прошлого, — было выше его сил. Видеть мать — тоже.  Правда, пара недель безработицы и метаний изменили его политику: Малакею пришлось пойти на мировую с родителями и позвонить.  И всё наладилось. Не без помощи отца он устроился на работу менеджером по продажам в магазин обуви.  Почему бы и нет.  Снял квартирку.  Потом в баре встретил Мелиссу — очаровательную блондинку, с ямочками на щечках и голубыми глазами, которые не умели пронзать насквозь. Она не задавала философских вопросов; часами висела на телефоне с подружками, сплетничая ни о чём; не жаждала стать великой и умела отлично запекать шарлотку.  То, что нужно.  Да. По дурацкой ошибке — Малакей сам не понял, как так получилось — она залетела. И вот они уже стоят под венцом, их родители скидываются на дом «для молодой семьи»…  И началось.  Работа. Дом. Работа. Дом. Роды, распашонки, маленький орущий комок — сын по имени Роджерс. Колики, зубки, дневной сон.  На Рождество они поехали в Корк — так Малакей решил проверить, насколько улеглась в нём история с Люком.  Ни на сколько.  Больше они туда не ездили. Даже со вторым ребёнком.  И снова — работа, дом. Работа, дом.  Уже двое детей. Жена. Отсутствие секса.  Отсутствие всего.  Не успел Малакей оглянуться, как он оказался тем самым женатиком, который по выходным лежит дома на диване и разлагается, тыча по пульту в поисках новой тупой передачи по телику.  Он вспоминал, как звонил в тюрьму, когда только вернулся в Дублин. Пару раз. Узнавал о Люке. О решении суда. А когда его просили заполнить информацию для запроса на свидание, он всегда отказывался. Затем подолгу смотрел на себя в зеркало, тихо ненавидя то, каким трусом он стал.  Сейчас он вспомнил об этом. И вновь стал задерживать взгляд на своём отражении. Пустом взгляде. Невзрачном виде.  Где тот Малакей, который изрисовывал гаражи краской? Где тот Малакей, который угонял тачку отца, чтобы предотвратить секс лучшего друга и понравившейся девушки? Где тот Малакей, выдыхающий дым от травки, пока… Его нет.  Малакей задушил Малакея.

🍫

После столкновения с Люком в магазине, Малакей молчал до самого дома. Он не ответил внятно ни на один вопрос жены о том, с кем же они столкнулись, отмахнувшись одним лишь словом «земляк», а после заперся в гараже и долго возился с тачкой.  Просто так.  Затем, поддавшись импульсу, сорвался и, впервые за годы семейной жизни никого не предупредив, поехал в магазин. Купил диск с песнями. Зажигалку, пачку сигарет (хотя давно бросил курить) с привкусом шоколада. Заперся в машине на парковке. Запустил проигрыватель. Дощелкал до нужной композиции.  И закурил. 

Делай это, делай то

Не могу, не могу с этим

То вникаю, то отключаюсь

Я всё это уже слышал

Он думал о татуировке. О маленькой вишневой косточке. Отсылка? Намек на то единственное, что невозможно разгрызть?

Здравствуй, прощай

Никогда не спрашивай, почему

Прощай, прощай

Прощай

Люк не считал его негодяем. Он просто ждал его.

Всё дальше и дальше

И дальше и дальше

Всё дальше и дальше

И дальше и дальше

Малакей прикрыл глаза, двигая головой в такт музыке.

Не хочу взрослеть,

Хочу убраться отсюда,

Эй! Забери меня!

Внезапно — воспоминание. Ему шестнадцать. Сладкий дым. Тонкая Майка под пальцами. Тёплое тело. Песня. Эта песня. Теперь ясно почему.

Я хочу крикнуть

Забери меня отсюда,

Отсюда,

Отсюда,

Отсюда,

Отсюда — да — да — да — да!..

Музыка закончилась. Тишина. Малакей почти не дышал. Вдох. Выдох. Вдо-о-ох. В машине пахло фальшивым шоколадом. Мал взял ещё одну сигарету. Щёлкнул зажигалкой. Закурил. И запустил трек снова.