Будь в порядке.

      Белый потолок.       Первое, что он видит, и это паршиво.       Белые стены.       На мгновение перестаёт болеть голова, пропуская кислород с громким хрипом. Но из-за белезны вокруг она вновь начинает трещать. От этого цвета тошнит на каком-то инстинктивном уровне.       Почему-то хрип становится прерывистым, но очень громким: словно кто-то надувает и сдувает крафтовый пакет прямо у уха.       Уши тоже болят: в них фоново пиликает прерванное кабельное с цветным экраном. Или это монитор аппарата со слабым пульсом.       Перед глазами всплывает смутно знакомое лицо, больше похожее на очертания детского рисунка, который размочили в воде. Рябь. В глазах начало рябить чёрными мушками. Прямо как гладь воды.       Лицо что-то обеспокоенно говорит – может несколько голосов – но звук доходит пустым: в ушах какие-то затычки, раковина поверх раковины ушной. И всё же тело реагирует на звук, неосознанно шевельнувшись, о чём он не знал: лишь догадался по волне режущей боли от ступней до лобной части. Кожа по ощущениям разорвалась в одночасье везде.       Над головой появилось ещё что-то более белое – от этого глаза начали закатываться, а картинка вокруг расплываться и выцветать, пока полностью не исчезла.       Аппарат завизжал громче.       Абсолютная тишина сменяется странным стуком, скрипом, шорохом – много тихих звуков, выкрученных на максимум, заполняют до этого опустевшую голову: он сразу понимает, что кто-то снял с него затычки. – Спасибо за беспокойство, но я и правда в порядке, – голос. Такая знакомая речь и мягкий тон. После мерзкого звона он кажется благословением. – Нам нужно отдохнуть перед миссией. – Ты прав, Тодороки, – резкий голос вызывает внутреннее раздражение. Слишком громкий, слишком чёткий. – Мы, пожалуй, пойдём. – Бакуго, ты идёшь?       Серая комната. Серая, узкая, слишком неприметная и этим вымораживающая. База "Троя" – временное укрытие во благо спасения человечества. Жутко, что ради спасения чужих жизней они должны вариться в ожидании; в месте, где краски резко теряют свою насыщенность, а жизнь какой-либо вкус.       Он моргает пару раз, чтобы сбить с себя странное наваждение и тут же забывает о нечётких кадрах чужой памяти. Медленно поворачивает голову на Киришиму – он не улыбается. Никто в этой комнате не улыбается. В каждом уголке планеты скорбная маска. – Валите без меня, – хмыкает Кацуки и потягивается на слишком жёсткой кровати. Они будто в армим. Пушечное мясо на добровольной службе. – Я ещё здесь посижу.       И товарищи по службе согласно кивают – так теперь называются одноклассники. Иида и Киришима без единого слова и лишнего взгляда покидают помещение. Потому что все знают, Тодороки необходим сейчас только один человек. Желательно им не отлипать друг от друга до самого начала конца. Пока их не разделят порталами. – Я правда в порядке, – уже менее весело, намного тише говорит Шото, опуская голову к полу. Спина горбится, все волосы прямым водопадом тянутся вниз и полностью скрывают его лицо. – Тебе не нужно со мной возиться. – Мы оба знаем, что я это делаю исключительно по своему желанию, – резко пресекает одноклассника Бакуго и шевелит сначала шеей, а потом и всем корпусом. Вся каменность тут же куда-то испаряется. Её и не было, он в отличной форме, – И мы знаем, что тебе будет тяжелее остальных. – заканчивает он, упираясь локтями в колени. Сгибается, пытаясь заглянуть под отросшие волосы. После битвы, после восстановления они отрастут ещё. Тогда он их лично подстрижёт. – Папаше тоже придётся невесело. – слабо усмехается Тодороки и поворачивает голову к собеседнику. Между ними в этой каморке расстояние меньше метра. – Плевать на него, – грубо, смотря точно в разные глаза. Он тут не для жёвки соплей, не для преждевременного утешения. Для поддержки и мотивации. Ещё немного потому, что любит. – Взрослый лоб сам справится, раз все годы до этого не мог. Нас волнуешь ты. Ты нам важнее. Поверь, Шото, если сгинет номер один, то мы его заменим.. Если ты помрёшь там из-за братца, то тебя заменить мы не сможем. Никто из нас. Ты меня понял?       Прийти в комнату и поговорить с Тодороки – идея Киришимы. Иида же спрашивал у Бакуго, а стоит ли. Бакуго точно знал, что необходимо. Ведь его парень – это чёртов смертник, жертва во имя чего-то и истинный мученик. Если не схватить его за шкирку сейчас, не укоренить и так заданный его принципами настрой, то он сгорит заживо вместе с Даби. Или отцом. Один исход хуже другого. Правдивым может быть только тот, где Шото жив и относительно цел. – Понял, – мягко соглашается он и чуть придвигается к Кацуки, чтобы аккуратно коснуться своими губами. Такой успокаивающий манёвр, который впервые не срабатывает. – Что?       Бакуго смотрит в упор: не мигает, не дышит. Просто смотрит. Он всегда серьёзен – они оба – но сейчас это какой-то новый уровень, ведь на кону реальная жизнь. Реальная совместная жизнь, о которой они даже не успели подумать. Но прямо сейчас Кацуки думает об этом: как отрежет мешающие прядки, как только с Шото снимут последний гипс. Он размышляет о том, что было бы хорошо попросить одну комнату на двоих. Ещё он представляет, как они посмотрят тот фильм, который не успели: Бакуго приготовит много холодной собы вместо дурацкого попкорна. Когда будет совсем спокойно, на каникулах они вместе пойдут в поход. – Будь в порядке. – только и выдавливает из себя шёпотом он.       Тодороки тоже смотрит, а усмешка точно испарилась с бледного лица. Радужки вокруг зрачка так мало, когда он смотрит на Кацуки. Даже жаль, ведь у него невероятно красивые глаза. Бакуго думает, что после окончания войны будет говорить это каждый день. – Странная у тебя просьба. – холодно подводит итог Шото, не шевелясь. – Тодороки, – на секунду Бакуго приходится прикрыть глаза. Он вымотался. Он беспокоится. Он не может не беспокоиться. – Я серьёзно. Это последний раз, когда я отпускаю тебя так далеко на миссии, ты понял? – Но это война.       Слово неприятно вяжет на языке, поэтому Тодороки слегка морщится, но скорее болезненно. Этот ужас из пяти букв успел уже забрать столько жизней, столько у них отнять. Наверное, он вспомнил лицо Тойи в синем пламени и рухнувшего на землю прошитого насквозь Бакуго. Это было не так давно, но теперь кажется чем-то нереальным. В это просто не хочется верить. – Плевать, хоть война, миссия или расстрел у стенки, но больше не хочу знать и слышать, что ты не будешь рядом. – он легонько бодает Шото своим лбом и тяжело вздыхает от этого. Они победят, все выберутся живыми. – Я не умру. – спокойно обещает Тодороки и нежно гладит светлые волосы. Пытается прижаться лицом ближе, ещё раз заглянуть в глаза. – Уж постарайся. – хрипит Кацуки и в действительности начинает тереться лбом о чужой, спутывая чёлку. Открыть глаза ещё страшно, но он чувствует необходимое присутствие. – И я вернусь и больше не отойду. – шепчет Шото, перехватывая второй рукой острый подбородок парня. Тогда-то они смотрят друг другу в глаза, имея возможность сцепиться даже ресницами. – Я уже понял, всё, заканчивай, – шипит будущий герой, прикосаясь кончиком носа к такому же кончику. – Помни, ты обещал.       Обещания кажутся им обоим в этот момент такими бредовыми, что хочется не верить. Но они верят, ведь иначе им не выстоять. Биться до победного и сохранить то, что дорого. – Ты тоже обещай не умирать. – мурчит Шото и вновь прибегает к тактике поцелуев. Нежно скользит губами по чужой скуле, по правой брови, веку. Впитывает и делится одновременно. Безмерно нежное создание. – Вот кто-кто, а я точно так просто не помру, – усмехается Бакуго и видит, как изломанная улыбка напротив не заставляет себя долго ждать. До всего произошедшего Тодороки начал часто улыбаться. – Только если на секунду от счастья сердце остановится.       Он очень глубоко вздыхает, ведь до этого кислородное голодание сдавливало лёгкие. Как желудок, пожирающий сам себя. Он чувствует, как губы ещё горят от прерванного поцелуя, но видит чёртов потолок. Такой же белый, как и до этого. Паршиво, поэтому он смыкает тяжёлые и пульсирующие веки. – Кацуки, – слезливый голос матери он узнает из всего населения мира. – Кацуки, ты меня слышишь?       Удивительно, но он её слышит. Звуки в больничной палате перестали быть фоновым шумом вокруг глухого космоса. Голова ещё жутко болит, как и всё тело, но возможность слышать теперь ещё одна победа. – Не шевелись, нет. Всё хорошо, ты в больнице. У тебя куча швов, но ты будешь в порядке. – Мицуки аккуратно держит его за ладонь, и чувствовать дрожь её руки становится невыносимо. Он же не умер, в конце концов.       Ему сложно понять, что конкретно происходит, почему он прикован к постели, и сколько на нём проводов, чтобы он мог дышать. Воздух киловат, значит на нём намордник для смертников – кислородная маска. Но глаза ему больше не открыть – это слишком тяжело сейчас: ничем не пошевелить. – Он скоро снова уснёт, – относительно спокойно говорит кто-то с другой стороны. – В нём так много обезболивающего, что он не пробудет в сознании и трёх минут. – Господи, – капля упала ему на кожу. Его мать из стойких, но даже она иногда не может сдерживать слёз. Неужели всё настолько плохо? Ему срочно нужно проснуться окончательно, открыть глаза и убедить её, что с ним всё в порядке. – Всё точно будет хорошо? – Ваш сын – герой, – ласково успокаивают её. – К тому же очень сильный, поэтому всё обойдётся. По итогам осмотра, конечно, не скажешь, но всё поправимо. Кости починим, швы рассосутся. Он точно будет жить, но насчёт прежних данных мы пока не уверены. Необходимо, чтобы он пришёл в сознание окончательно, и мы могли проверить, как он видит, слышит, может ли говорить.. Тем более, чувствует ли он руки, ноги. Всё постепенно. Но будьте готовы к тому, что он может утратить возможность функционировать правой рукой.       Герой.. Точно. Он же дрался с Все-За-Одного. Они же были на войне. Каждый из их класса дрался на смерть на поле боя. Что-то такое он припоминает. – А вы случайно не знаете, как там Мидория Изуку? Меня не впускают в палату, и я это понимаю. Но всё же, как он?       Кацуки слышит, как его пульс стал пищать чуть чаще. Конечно, это же Деку. Чёртов Изуку, который костями лёг на спасение мира, на борьбу с Шигараки. Бакуго помнит, как он из последних сил подорвался и отбил атаку прямо перед лицом друга. Сорвался с больничной каталки, чтобы они точно победили.       Мы победили?       Как же хочется спросить об этом. Ему хочется узнать, как там Мидория и остальные. Как там Шото. – По моим личным меркам, у него не всё так плохо, как у вашего сына. Тяжёлое, но стабильное состояние. Всё же Бакуго умер на несколько минут, это ожидаемо.       Он что?.. – Тодороки победил Даби, вы слышали? – верещит Неджире. Она сдержанно улыбается в сторону Бакуго и уверенно кивает, подгоняя этим движением головы весь запал.       А Бакуго самодовольно хмыкает и чувствует огромное облегчение: теперь можно сосредоточиться на своей битве. Только сражение у них общее: лишь разные задачи. – Другого я от него и не ждал.       Тодороки сильный: и психологически, и физически. Даже стыдно, что он сомневался в его способностях. Совсем каплю, ведь он не сомневался – он боялся. Искренне страшился, что он не сможет сражаться со своим братом. Всё же для Шото родственные узы слишком важны, а он сам очень добр, даже сентиментален. Кацуки даже вспоминает, как парень переживал за Джека в Титанике, а потом неделю грустно смотрел в стену. После этого случая они старались не смотреть что-то со смертью главных персонажей. Тем более, что им и в жизни этого добра достаточно.       Бакуго смотрит перед собой: ещё не раскуроченная академия, барьер, Шигараки со своими мутациями и тёмное небо. В окнах здания не отражается ничего. В стекле играет одна и та же картина, раздробленная на сотню частей: беловолосый безумец, сжираемый ярким пламенем Шото. Злодей повержен, а радости это не приносит. Кацуки просто не может радоваться тому, от чего его парень будет до конца жизни глотать снотворное перед сном. – Не отвлекаться! – Не отключайся!       Рёбра болят до ужаса, но зато он снова может видеть. Массаж сердца вернул его к жизни. Всего пара секунд без пульса, а он вновь чувствует себя живым. Хотя, тяжело сказать, что именно живым. Но точно не мёртвым. – Тебе нужно прийти в себя. – Я в себе, – старается рычать он в ответ, но издаёт лишь невнятное пыхтение и сразу облизывает иссохшие губы. – И я хочу увидеть Изуку. Не поверю, что он цел, пока не увижу собственными глазами. – Дай себе пару дней, или я дам тебе по твоей проломанной черепушке. – Мицуки старается не орать в больнице, но и так предельно ясно, что она на взводе.       Старуху можно понять: пару недель назад ей сказали, что её сын умер. И воскрес. Тяжело представить, что она испытала в этот момент; как сидела у бессознательного тела в трубках и катетерах, внимательно слушая пульс. На педантично ухоженном лице проступили синяки под глазами, и Бакуго впервые увидел её морщины. – Тогда дай ещё информации, чёрт, – он чуть было не сорвался на крик, но боль в рёбрах тактично напомнила, чего делать точно не стоит. Предательски дёрнулось неустойчивое сердце, и Кацуки согнулся пополам, сдерживая плотно сжатой челюстью болезненный стон. – Я просто.. Хочу знать, что все живы.       Даже крохотной идеи допустить не хочется с иным исходом. Поэтому, стыдливо уставившись в колени под белым одеялом, он рвано вздыхает и готовится ловить мельчайшую деталь событий, но в палате стоит привычная медицинскому учреждению тишина. Такая, будто каждый человек в здании немой – даже люди в коридорах общаются жестами.       Внимать писку аппаратов становится жутко, а тревога постепенно стискивает заштопанное сердце. Кацуки медленно поднимает голову, чтобы взглянуть на мать, и стоит увидеть её лицо.. – Кто-то умер? – шепчет он в бреду.       .. как тучи сгущаются. Сразу становится темно посреди светлой комнаты. Мицуки смотрит с предстоящей скорбью, с виновато поджатыми губами и жалостью. Отвратительно. Неужто она думает, что её сын не справится с эмоциями?       Женщина прочищает горло и неловко переминается на стуле, нежно обхватывая грубую ладонь своего ребёнка, только бы держать его за руку. Она не из тихонь. Она не из слезливых дам. Но у неё красные глаза, и руки дрожат. – Давай поговорим об этом позже? – мягко и с надеждой просит Мицуки, оглаживая кожу большим пальцем. Старается заглянуть прямо в глаза и тут же уводит их в сторону. – Когда ты немного восстановишься, пожалуйста.       Была когда-то давно история с аварией на урановом заводе в Японии. Никак не связано с войной, но Бакуго прекрасно помнит это ужасное событие, о котором смотрел: парень, что попал под радиацию – выжил. Он полностью обгорел, его органы поплавились прямо внутри, конечности тяжело было назвать таковыми; единственное, что он чувствовал – это боль. Такая нестерпимая и огромная, что он постоянно отключался. Тот бедолага не мог есть, говорить, видеть, слышать – вообще ничего, кроме как лежать и мысленно вопить по паре секунд в день, что он находился в сознании. Это дело прозвали "40 дней в аду". Когда Кацуки узнал о человеке, которого в прямом смысле расплавило, но он остался жив, первой мыслью было – лучше бы ему дали умереть.       Он не знает, почему вспомнил сейчас об этом. Тремор передаётся через поры. – Шото, – еле слышно. Он надеется сейчас вовсе оглохнуть. – Не говори, что- – Кацуки, мне жаль. – лучше бы ему разорвало барабанные перепонки.       Мицуки порывается обнять сына, но вовремя вспоминает о количестве швов под больничной одеждой и садится назад. Её изящная ладонь – та, что не сжимает ледяную руку в своей – сгибается в некрепкий кулачок, который она использует вместо кляпа. Чтобы не рыдать вслух. Дёргает плечами, всхлипывает и старается умолкнуть. Она не смотрит на сына – только в сторону приоткрытого окна. Наверное, боится, что её сердце тоже разорвётся.       Бакуго медленно дышит, зацикливаясь лишь на глубоких вдохах и выдохах. Он автоматически считает их, забывая моргать: слизистая полностью высыхает, и лицо матери становится сплошной кляксой. Только отвести взгляд критически тяжело. Кацуки хочет верить, что это всё дурной сон, или розыгрыш, или.. Что угодно, но не реальность.       Занавески тоже здесь белоснежные, практически прозрачные. Тюль немного колышется от ветра с улицы, изгибаясь плавными движениями ткани. Бакуго смотрит на него поверх пустой соседней койки, выглядывает в окно: там слегка пасмурно, но крупные куски голубого неба кажутся спасением. Это и есть мирное небо над головой, которое они обеспечили. Та ценность, за которую они боролись. За этим окном находится счастливое будущее.       Будущее без Тодороки Шото..       Сердце может остановиться в третий раз за неделю? — Бакуго?       Кацуки быстро моргает, переводя всё своё внимание с экрана ноутбука на ночного посетителя. В дверном проёме, впуская с собой и верхний свет коридора, стоит Шото. Живой.. – Что-то случилось? – зевает он и всем собой увлекается чужим приходом. – Ты не занят? – перед тем, как лицезреть закатывание глаз Кацуки, Шото успевает продолжить. – Я хочу серьёзно поговорить и не думаю, что это на пару минут.       Бакуго усмехается одним уголком губ и показательно закрывает крышку ноутбука. Его, конечно, не веселит перспектива долгого и серьёзного разговора – ведь про себя он понимает, что диалог не будет таким.       Просто Тодороки любит придавать значение тем вещам, которые того не стоят, и обесценивать то, что не стоило бы. Возможно, проблематика в том, насколько иначе они видят мир, где лишь изредка их взгляды на некоторые вещи пересекаются. Но эти точки оказались настолько значимы, раз они смогли быть вместе. – Я весь во внимании. – он вытягивается на стуле и закидывает руки за голову, наблюдая за усаживающимся на кровать парнем. Кому уже точно не надо спрашивать на такое разрешение. – Не знаю, покажется ли тебе это странным, но, – Тодороки слегка подвисает, чтобы подобраться правильные слова. Со стороны это теперь кажется забавным, ведь он в прямом смысле застывает. Причём он никогда не отводит глаз, а замирает в том же положении, стремительно анализируя собственную речь. – Я был бы не против, если бы ты назвал меня по имени.       Такого Бакуго точно не ожидал.       Стул кажется уже не таким устойчивым; да и всё пространство встряхнуло от такого заявления. Бакуго уже чувствует, как летит в свободном падении, цепляясь за реальность лишь своими зрачками – за разноцветный якорь. – Что? – Ты можешь звать меня Шото, – спокойно отвечает обладатель безумных идей на недружелюбный тон. – Я не прошу, чтобы ты позволил мне обращаться по имени к тебе, но ты можешь.. Мне это даже нужно. – Тебе нужно, чтобы я звал тебя по имени? – искренне ошеломлённо переспрашивает Бакуго и набирается сил подойти к парню. – Вот прям нужно? – А что в этом такого? – чёртов придурок по-птичьи накреняет цветную голову. – Тебе неловко? – Мне очень ловко, просто я не понимаю, зачем тебе это?       Геройское имя – Шото. Кацуки никогда не интересовался, почему именно это имя он выбрал. Теперь закрывать на это глаза становится невозможно.       Тодороки продолжает молча смотреть над собой, и Бакуго терпеливо ждёт. За пару месяцев он понял, как долго иногда даётся парню сформулировать мысль, которая касается его эмоций. Намного тяжелее образных разговоров. – Мне важно, чтобы люди видели во мне меня, а не продолжение отца. – Твой подростковый бунт начинает отдавать чем-то нездоровым, – Бакуго мотает головой и удаляется назад, к рабочему столу, – Я понимаю, зачем брать такое геройское имя, Шото, – он краем глаза следит за просиявшим от обращения лицом и мысленно посмеивается над этим. – Очень показательно. Но ты для меня, для нас всех мало чем смахиваешь на своего папашу. Для меня ваше родство скорее минус, чем плюс, поэтому я вообще стараюсь об этом не думать. Никогда не видел в тебе продолжение отца, поэтому ты для меня целостно и есть Тодороки Шото. Это твоя фамилия и имя, вот и всё. – Но ты назвал меня по имени. – парирует герой, поднимаясь с кровати. Кацуки даже не бесится, что по-армейски выглаженная постель теперь обрасла по диаметру чужой задницы складками. – Только потому что мы близки, – Кацуки поднимает указательный палец вверх, параллельно открывая экран назад. Как он и предполагал, для него этот разговор не несёт особой ценности. – Учти, при посторонних будешь Тодороки или половинчатым. Смотря в каком я настроении буду. – Оно у тебя всегда при посторонних скверное, – хмыкает Шото и с чувством клюёт его в блондинистую макушку. Когда только подкрасться успел? – Хорошего вечера, Бакуго.       Стройная фигура практически скрывается в дверях, когда Бакуго решается попрощаться, не отрываясь от доклада. – Кацуки. – Что? – непонятливо шепчет Шото, выглядывая назад в еле освещённое помещение. – Если есть такое желание, то наедине можешь звать меня по имени, – он даже не смотрит в сторону двери, чтобы не сгореть со стыда. – Нечего этим балбесам знать, насколько у нас всё серьёзно. Мне и тупого задрота со своим "Каччан" хватает для подрывания авторитета.       Ему и не нужно смотреть, чтобы знать – Шото улыбается. Для него это ценно. Для Кацуки, если честно, тоже. – А Каччаном тебя можно называть? – и когда этот монумент только научился шутить? – Нет. Клянусь, назовёшь – я сброшу тебя с крыши.       Кацуки смотрит на пустую больничную койку с идеально заправленным одеялом. В палате пахнет спиртом и безнадёгой. Здесь запах краха и одиночества.       Бакуго катит рядом стойку с раствором, хромая от жуткой слабости; но вид пустой кровати отнимает сил больше, чем все перенесённые им операции. Здесь так чисто и всё вылизанно, что тяжело поверить – на этой постели в жуткой агонии умер человек. Наверное, в этих стенах погибло много людей, но эта белая койка – это гроб для мученика в пределах отделения тяжёлой степени ожогов. – Каччан, – Изуку стоит на костылях сзади. Голос, прежде наполненный жизнерадостностью, опустел. Потух. Это слабый и тихий шёпот скорбящего. – Мне- – Не смей, – не своим голосом обрывает его Кацуки, всё ещё смотря на одеяло. – Даже не думай говорить, что тебе жаль.       Они оба молчат. Сзади слышны подавляемые всхлипы – Деку рыдал, когда узнал, и сейчас продолжает плакать. Бакуго ещё не пролил ни слезинки. Врачи говорят, что мальчик не верит в случившееся – Кацуки это отрицает. Он всего лишь хотел увидеть, где случилось то, что случилось.       Огромный ущерб – так они говорят. Ожог всего тела, частичное возгорание внутренних органов – говорят. Тело было изувеченно настолько, что было неузнаваемым. Даби взорвался – самоуничтожение с зоной поражения пять километров. Но рядом был тот, кто сумел предотвратить смерти многих гражданских, пожертвовав собой. Они сказали: в последний момент этот герой закрыл собой злодея, использовав "ледяной Игил". Лёд смог поглотить пламя – это пламя забрало с собой Тодороки Шото.       Сгорел заживо.       В больницу его привезли в критическом состоянии. Шанс на выживание был приравнен к тому, что Шото останется до конца жизни прикован к койке без возможности говорить, слышать и видеть – глаза расплавило прямо в черепной коробке. Все мягкие ткани были сожжены в первые секунды контакта с живой бомбой.       Сердце остановилось у него в итоге на несколько минут, а у Тодороки навсегда. Его сердце продержалось до первой попытки переливания крови. Второй попытки оно уже не дало. – Лучше бы я умер. – Не говори так! – истерично вопит Мидория, еле волоча ноги до друга. Он грубо хватает его плечо, заставляя смотреть на себя. Бакуго смотрит на пустую кровать, надеясь разглядеть хоть какой-то признак чужого присутствия до отметки в 03:34. Время смерти. – Кацуки, я прошу тебя, не говори так больше никогда! Лучше бы не было, слышишь? Посмотри на меня.       Он думает о том, что Изуку слишком надрывается в своём состоянии. Думает, что слишком устал – хочет лечь на эту кровать и вздремнуть прямо здесь. – Каччан, – человек, спасший планету, не способен спасти одного человека. Тут не властно ничто. – Мне тоже тяжело это осознавать. Я тоже считаю это своей ошибкой. Более того, родители Тодороки были там и- – Что ты сказал? – Кацуки точно оживает и смотрит на стушевавшегося друга детства. Таких подробностей ему не говорили. Ясно теперь, почему. – Они там были и позволили ему умереть? После всего, что было, они просто смотрели на это? – Ты же знаешь, что всё не так. – моляще шепчет Изуку, когда его руку грубо сбрасывают с плеча. Он практически падает без точки опоры. – Я знаю лишь то, что это всё их вина! – Тодороки единственный, кто мог справиться с Даби. – Нихера подобного! – пузырь молчания лопается, раскрывая каждую сокровенную мысль. – Он, блять, не единственный! Он не сраный проект папаши! Он не был создан для такой учести! Господи, Изуку, он же их сын тоже! И Даби их ебаное отродье! Шото должен был жить; должен был закончить чёртову академию; должен был показать Старателю средний палец на выпускном! Он так хотел доказать миру, что он не его продолжение, а в итоге его бросили в самое пекло, как по сценарию. Где этот ублюдок?       В голове стучало сердце. Бакуго бы очень хотел подарить хотя бы часть ударов тому, кому их не хватило.       Виновата ли удача его самого; может отношение людей вокруг – но он почему-то жив, а Шото даже не сможет гнить в земле. У него была посмертная кремация. – Прошу вас, успокойтесь. Вам к нему нельзя. – врач с силой запирает палату и встаёт у двери, не давая протолкнуться. Это легко сделать, когда твой противник сам еле ходит, всё хватаясь от боли за корсет. – Впусти меня, живо! – люди вокруг молчат. Кто-то плачет. Одноклассники не имеют права вмешаться – они разделяют с Кацуки эту боль. – Он в тяжёлом состоянии, я не- – Он в тяжёлом состоянии?! – у него сейчас в очередной раз остановится сердце. – Он-то?! Скажи это его сыну. Ах да, ты не можешь – он же мёртв! – Бакуго, пожалуйста! – Киришима, как всегда, оказывается крепче остальных. Он подбегает к нему, хватает за руки, тянет на себя. – Бакуго, мы все пока не можем с этим смириться, но хватит, прошу тебя. – Он из-за него умер! Шото умер из-за его ошибок! Из-за его трусости! – ревёт Кацуки и старается сбросить с себя чужие руки. Ноги постепенно подгибаются и тянут тело к полу. Он стоит впервые за несколько недель на своих двоих, ещё и так долго. В глазах всё постепенно плывёт, и Бакуго уже механически кричит обвинения, борясь за шанс провести самосуд. – Я убью его! Тварь! Ты мог спасти Шото, сраный мудак! – Я вызываю санитаров. – врач нажимает на тревожную кнопку, но на его лице Бакуго успевает заметить раскаяние. – Бакуго, умоляю.. – Яойорозу плачет где-то позади в компании остальных. Никто больше не может сдвинуться с места. – Бакуго, братан, пожалуйста, – шепчет Киришима прямо ему в ухо. Тело уже не слушается. Сердце болит. – Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя. Мы все вместе это обсудим. Каждый из нас готов поговорить с тобой, помочь. Пойми, смерть Старателя не вернёт его. Просто пойми это.       Самое мерзкое, что Киришима прав – и это не приносит облегчения. Мысль о том, что никакой поступок Бакуго не вернёт человека к жизни – убивает по-новой. Кацуки уже чувствует, как лежит под дождём в грязи на поле боя, а ему заново сшивают сердце. В тот момент он думал, что Тодороки победил и остался жив – только поэтому был способен вернуться с того света, чтобы сдержать обещание. Ведь не могло быть такого, что он взял обещание, а своё не выполнил. У него не было возможности смириться с холодной темнотой – он слишком не хотел с этим мириться.       И сейчас не хочет, даже когда несколько человек с силой затаскивают его в палату. Он не видит лица покалеченных одноклассников: их слёзы, дрожащие губы и руки. Перед его глазами голубой огонь, сжигающий до тла причину его возвращения. Это была далеко не единственная причина жить, но самая веская – она несла в себе уверенность счастливого будущего. Больше, чем мирное небо.       Тодороки, кто бы что не говорил, не был идеальным: он долго думал над мелочами, часто забывал помыть посуду, мог сказать что-то настолько аморальное и не осознать этого, мог случайно оскорбить или уйти в середине ссоры. Но самое ужасное, что раньше он это мог сделать. И Бакуго бы многое отдал, чтобы Шото снова выбирал фильм большую часть их совместного вечера. Он всем своим нутром мечтает сейчас поссориться так, чтобы Тодороки вновь назвал его недальновидным. Поругать его за тактику боя. Перенести его вещи в свою комнату. Проснуться от неудобной позы для сна в четыре утра и переворачивать его, пока тот спит. Потому что неидеальный Тодороки был идеален для него – они друг друга дополняли, собирали воедино; а теперь одна деталь общей картины отсутствовала.       Бакуго не чувствовал, что у него отняли кого-то – он чувствовал, что похоронил собственную часть. Жизненно важный орган, который исчез, и без него надо заново учиться жить.       Ему колят лошадиную дозу успокоительного, затягивая ремни на запястьях. Позже они скажут: вынужденная мера при нервном срыве пациента с крайне буйным поведением – чтобы он не смог нанести увечия себе или другим. Пусть говорят и верят в свою чушь. Шото бы с этого усмехнулся. Кацуки даже видит эту самодовольную ухмылку, которой он поделился. У них уже всё было общее. Теперь всё принадлежит Кацуки – и он готов подавиться этим воздухом. – Мы бы могли сходить вместе на выставку. – мурлычет Тодороки, поддаваясь каждому движению пальцев в своих волосах. Кацуки очень уж любит делать ему массаж головы, когда чем-то занят. – М, какую же? – сейчас он листает ленту новостей в общей гостиной, даже не замечая как тщательно чешет скальп под подушечками пальцев. – Если это какая-то срань с искусством, то возьми какого-то ценителя.       Давно они не сидели в общем пространстве вдвоём: обычно здесь кто-то ошивается. Нет, они с самого начала не скрывали свои отношения, но и не афишировали. Более того, ласкаться на публике точно не для них. Когда они хотят тактильного контакта, они проводят время в одной из их комнат – а они хотят этого большую часть времени. – Нет же, – Шото отрицательно машет головой, чуть отдаляясь. Как же он посмел убрать персональный антистресс из зоны доступа? – Это закрытая выставка истории создания геройских костюмов, – прежде чем Бакуго успевает открыть рот, парень поднимает палец вверх, чтобы ему дали договорить. Он часто произносит всё такой интонацией, что предложение кажется законченным. Поэтому они само собой ввели этот жест. – Агентство отца выступает одним из спонсоров выставки, поэтому у меня есть пара билетов. Будет лекция про модернизацию костюмов, где в роли выступающих будут лидеры компаний поддержки. Экспонаты в виде первых версий костюмов ведущих героев страны: в их числе и Всемогущий. – Деку обоссался бы от восторога, – и Кацуки искренне смеётся над этим, чуть поджимая губы. Всё ещё немного неловко проявлять свою радость. – Почему зовёшь не его?       Тодороки молча вглядывается в лицо над собой и нетипично для себя бодает парня головой в лоб. В принципе, Бакуго уже привык к такому проявлению своего рода заботы. Способ человека показать свою нежность, раз речь практически всегда остаётся монотонной и серьёзной. Но он не жалуется: этот голос вводит его в лёгкий транс. Погружает в спокойное и стабильное состояние, пока его пульс стучит неадекватным ритмом. Ему кажется, что он слышит свой пульс.. – Не думаю, что из-за привычки Мидории писать конспекты, он больше любит геройское сообщество, чем ты. – Ты меня сейчас фанатиком назвал? – бровь Кацуки нервно вздёргивается под колючую чёлку. – Я сказал, что тебе это также интересно.       Быть с Тодороки – великая победа. Куш, выигрыш, чёртово везение. Блондин не сможет хоть когда-то перестать мысленно благодарить его за присутствие и вовлечённость. Бакуго проклят подмечать любую мелочь своей наблюдательностью и идеальной памятью, но никто не пытался собрать его образ из интересов. Кроме Шото, который каждый день, не замечая этого, напоминает, почему они вместе. – Или ты не хочешь слушать его бубнёж и писк на выставке? – довольно тянет слога он, откладывая телефон и вытягиваясь к парню навстречу. Его ждёт тёплый приём в виде того нежного потирания лбами. Как сраные коты. – Я без тебя в принципе идти не хочу, – совершенно серьёзно обозначает не просто одноклассник, мягко целуя парня в висок. – Мне хочется туда сходить, но я очень хочу знать твоё мнение по поводу всего этого. Обсудить. – Или прятаться по углам от героя номер один, – хмыкает Кацуки и чуточку жалеет, что вообще это упомянул. – Не делай такое лицо. – Какое? – загробным голосом интересуется обладатель ледникового периода во всём диаметре лица. – Насрать на твоего папашу, я пойду с тобой, – практически агрессивно добавляет Бакуго и тычет пальцем в межбровную складку напротив. – Буду ему говорить, в каком из этих костюмов ты бы выглядел сексуальнее.       Этот смех Кацуки отпечатывает на каждом нейроне. Он записан у него в глуховатых ушах и играет на репите вместо музыкального произведения. Мелодия воспроизводится в самые удушающие моменты паники, когда необходимо бороться с собой вместо злодеев. Это своего рода успокоительное, которое не купить в аптеке. Редкий звук, достойный самого чуткого слушателя. Бакуго очень ценил этот смех.       В голове переливаются эти приглушённые звуки, пока он стоит посреди восстановленной комнаты общежития. Больше ничего не помещается сейчас там. Нет мыслей насчёт того, что руководство решило воссоздать комнату Тодороки в её первозданном виде. Зато на языке крутилось достаточно гневных выражений в адрес директора и Айзавы.       Бинты шуршат в тишине пустого помещения, пока он проходит в него. Бакуго медленно рассматривает окружающий интерьер традиционной Японии и сразу подмечает, что это не та комната: на книжной полке нет книг, на столе не лежит стопка бумаги для писем, в шкафу отсутствует одежда – ни следа присутствия Шото. На полу даже нет крошечного пятна от сока, который они случайно разлили. Нет их общего присутствия..       Они друг в друге, в общем быту и привычках построили новый мир – детский шалаш. Их хлипкое убежище было разрушено воздействием извне. Бакуго чувствовал себя остатками этого шалаша, без половины строения. – Каччан, – мягкое обращение где-то со спины даже не заставляет дёрнуться. Нет даже желания гаркнуть на потревожившего. Он так и стоит спиной ко входу в по-настоящему пустой комнате. – Ребята сказали, что ты очень бурно отреагировал на то, что Айзава-сенсей попросил восстановить комнату Тодороки. Мы все волнуемся за тебя, но это не какая-то.. Это не.. Мы не хотим напоминать, просто он слишком важная часть нашего класса. – Тогда где он? – Что?       У Тодороки была тупая привычка ставить воду рядом с футоном – он постоянно ронял при пробуждении стакан. У Тодороки не было ноутбука – ему вечно приходилось тащить свой, чтобы что-то посмотреть. Тодороки всегда заправлял футон так, чтобы одеяло было слегка подвёрнуто под него снизу – это ему безумно нравилось, ведь ноги сразу согревались, стоило им лечь спать. Здесь абсолютно всё не так. – И где же он, раз он часть класса? – злостно хрипит блондин, оборачиваясь на Изуку. Не так давно они спасли мир, но не спасли такую ценную деталь их вселенной. Восстановили кладбище посреди академии. – Тебя, блять, спрашиваю! Где он сейчас?! – Нет, не начинай, пожалуйста, – дрожащим голосом умоляет Мидория, сжимая дверной косяк. – Ты ни разу не поговорил ни с кем из нас. Мы очень хотим, чтобы тебе стало легче. Поэтому мы подумали, что такая дань его памяти поможет тебе. Всем нам.       Никто не был виноват в том, что произошло. Бакуго знал, что не он один жалел о потере: Иида вовсе потух, ведь это случилось под его присмотром – староста, который не уберёг. Айзава был против участия детей в войне, поэтому он возненавидел свою роль учителя. Они все кого-то потеряли, да. Только Кацуки утратил ненаступившее будущее. – Как, чёрт возьми, это должно помочь?! – ревел Бакуго, размахивая руками по чужой комнате. – Изуку, его здесь нет! Ничего из того, что ему принадлежало! Я не узнаю эту комнату! Я не вижу здесь Шото! Я его вообще, блять, не вижу!       В молчании так громко слышно дыхание..       Бакуго с силой жмурится, сосредотачиваясь на этом звуке. На стуке еле откаченного дважды сердца. – Кацуки.       Он распахивает глаза, чтобы увидеть лицо под собой. Красные щёки, вздутая вена на шее, раскрытый рот с клубами пара. Вокруг них арктический холод, а между – жерло вулкана, поэтому испарина на лбу.       Надо начать чаще говорить ему, насколько он красив: все эти тонкие линии в лице, перетекающие в грубые очертания мужского тела. Тодороки ничем не был женственен, но настолько прекрасен, что трудно поверить в его происхождение не от цветка лилии и луны. Похож на закатное зарево на северном полюсе. Яркая вспышка помешательства, растекающаяся по футону. Самая мощная и желанная из галлюцинаций. – Всё в порядке? – хрипло спрашивает Кацуки, ведя губами по вспотевшему лбу. Особенно нежно проходится по краю шрама и вдыхает этот запах. Душный аромат с отголосками прожжённой кожи – это самовнушение, желание перенять чужую боль.       Шото медленно кивает и захватывает лицо над собой, чтобы снова поцеловать. Томно, жгуче, без пошлостей, но доступно для понимания. Невербальное общение. Теперь Кацуки знает, что всё лучше некуда – желаемое самовозгорание.       Он лежит на ледяном футоне уже несколько дней: всё смотрит на экран ноутбука, изредка отходя в туалет и на кухню. Он разлил сок. Пятно въелось в светлый ковралин в виде незнакомой кляксы. Жалкая попытка оживить это бездушное место чужой скорби.       Бакуго не любил сериалы; Тодороки очень любил один единственный. Они смотрели его фоном для разговора всегда. Это было предлогом на диалог – заполнить пустоту. Жизнь изменилась, а привычка осталась и удвоилась: теперь Бакуго постоянно смотрит сериал молча, пытаясь наполнить всю оставшуюся с ним наедине тишину. Тодороки не смотрит ничего.       Раньше блондин не знал имена главных героев, а теперь тоже не знает. Сутками следит за сюжетом и не улавливает ни слова. Он периодически поворачивается влево, но там никто не сидит. Ему хочется завести разговор с глухим отсутствием. – Бакуго? – из дверей без стука показывается лицо Киришимы. На нём всё то же выражение сбитого щенка. – Ты здесь отсиживаешься уже неделю.       Главное – не начать верить, что это реально происходит. Кацуки упрямо пялится в экран, пока тот не хлопается о клавиатуру, погружая комнату во мрак. Киришима закрыл крышку ноутбука прямо перед его лицом, но сил на сопротивление не осталось. Он даже не моргнул, продолжая пялиться в пятно на полу. – Бакуго, мы очень переживаем, поговори со мной, – в ответ ни единого звука. – Чтож.. Тогда я с тобой поговорю.       Рядом оказывается инородное тело: Бакуго чувствует тепло, изогнутую форму футона, запах – но это не то, что он так отчаянно искал здесь. Слишком чуждо это колебание воздуха. – Я смотрел сериал. – И о чём же он?       Его поймали с поличным. Он старается не рявкнуть на незванного гостя, поэтому закрывает лицо руками и грузно вздыхает от осевшей на плечи усталости. Комната без хозяина – без жизни – питается его жизненной энергией. Помещение исчерпало весь его жизненный ресурс. Такой сейчас жизненно необходимый. – Так я и думал, – выдыхает Киришима, отворачиваясь на стену. Лишь пару мгновений, чтобы собраться с мыслями, которые он сюда так упёрто нёс. – Когда я узнал об этом, я рыдал, как не в себя.. Мидория настолько был подавлен, что не мог заговорить с кем-то первые пару часов от слёз. Иида после пробуждения молчал три дня и только плакал. Но потом мы собрались вместе, поговорили, и нам немного, но стало легче. Мы все понимаем, что тебе сейчас тяжелее всех, но терять и тебя мы просто не можем. Ты это понимаешь?       Наверное, он надеялся услышать хоть что-то. За неподвижными ладонями была лишь гробовая тишина. – Понимаешь. Я беспокоюсь, бро.. Безумно беспокоюсь за тебя. Если честно, я сейчас волнуюсь больше, чем тогда в больнице. Даже не знаю, может стоило тебе пройти в палату Старателя, чтобы ты его в кому отправил.       Та злость, глубинная ярость – это дело прошлого. Как только Кацуки обосновался в этой комнате, он перестал что-либо помнить. Особенно эмоции. Ему теперь кажется, что их не существует – его не существует. – Твоя мама сказала, ты ни разу не оплакивал его. Не знаю, вдруг ты считаешь это проявлением слабости или ещё что, но это не стыдно. Ты сильный, но ты человек. Ты страдаешь. Слёзы – это способ поделиться частью своей боли.       Тодороки один раз плакал перед ним. После стычки с Тойей. И на поле боя, сквозь слёзы сражался с братом. Потом он боролся с собой, сжимаясь от раздирающей боли на больничной кровати. Кацуки тогда еле ходил от полученных травм, но дошёл до него, чтобы успокоить – внушить свою уверенность. Мир Шото рухнул, но они вместе были способны его собрать заново. – Тодороки был невероятен, – Киришима грустно усмехается этому. И правда печально. – Когда я узнал о вас, то мне это показалось таким правильным выбором, ведь вы оба такие невероятные. В нашем классе собрались все самые сильные, но вы были сильнейшими. Не представляю даже, что ты думаешь о том, что потерял кого-то настолько равного тебе. – Он был лучше меня. – звук сквозь ладони кажется приглушённым. Он и является таким. Как и его обладатель. – Что?       Руки медленно исчезают с лица. Там нет слёз, но пугающая пустота в глазах кажется бесконечной ямой для падения. Кацуки давно чудится, что он рухнул туда. – Я всегда считал себя лучше других, но Шото был лучше меня, – шепчет он и обнажает пустынные очи перед Киришимой. Видит, как тот теряется от этого взгляда, но не чувствует этого, не подмечает про себя. – Поэтому вы не понимаете, насколько невероятного человека мы потеряли. – У меня плохое предчувствие.       В области ближайших километров ни души. Только бесконечный лес до своего предела. Блаженная и долгожданная тишина с заливающим каждый сантиметр спокойствия светом. Они рано вышли из академии, чтобы прогуляться там, где их не достанут тревожные разговоры одноклассников. Завтра операция по захвату фронта освобождения. – По поводу? – Кацуки пускает по небольшой реке блинчики. Прямо как в детстве, но не соревнования ради, ведь Тодороки просто смотрит на это, не принимая участия. Он и не просит. – По поводу всего этого, – Шото задумчиво рассматривает плоский и обточенный водой камень. – Как будто это не конец. – Шото, умоляю тебя, только ты не начинай ёрзать раньше времени, а, – блондин мажет по водной глади, и камень тупо тонет под рябью. – Сука, нервозность передаётся по воздуху. – Я не нервничаю, – совершенно спокойно поясняет Шото и протягивает свой камень для продолжения игры. – Просто у меня правда такое ощущение, будто на этом ничего не закончится. – Господи, параноик, – он грубо выхватывает камень и просто бросает его в воду, без какой-либо попытки пустить блинчик. – Я был у этой шайки в плену, и знаешь что? – Что? – Они дилетанты. Поверь мне, Шото, даже с Все-За-Одного они придурки. У них подготовки никакой. Да, я не спорю, что с целой армией придётся нормально поработать, но мы в состоянии поставить точку. – Ты всех воспринимаешь серьёзно. С чего такое пренебрежение силой противника? – Я их не недооцениваю, если ты об этом, снежинка, – фыркает Бакуго и падает на каменистый берег. – Просто мы с такой подготовкой, с таким количеством героев точно справимся.       Тодороки какое-то время молчит, а потом слабо улыбается, щурясь от высоко поднятого солнца. Солнце на фоне солнца. – Чего лыбу давишь? – Тебе не нравится, что тебя не взяли на передовую. – Ой, не напоминай даже!       Рядом с ним тут же становится теплее, когда Шото устраивается рядом с тихим смешком. Им было нужно это единение без надзора, без свидетелей – это был единственный шанс вытянуть Кацуки с тренировочной арены. – А я рад, что ты не будешь там. – С чего бы? Весело, когда я ору? – возмущается Бакуго и слабо бьёт по крепкому плечу рядом. Статуя даже не шелохнулась. – Нет, – природный свет всегда так красиво отражается в гетерохромных глазах, деля вселенную на два мира разных цветов. – Просто у меня плохое предчувствие.       Бакуго остаётся последним в зале. Он рассматривает серьёзную мину с фотографии, помеченной чёрной лентой. Часть белоснежных волос небрежно перебегает на красные, разномастные глаза с грубой уверенностью выглядывают за пределы фотографии, а губы сжаты в тонкую, пренебрежительную линию. Тодороки даже оттуда осуждает того, кем Кацуки стал за это время. – Я впервые не рад, что ты не разнёс здесь всё, – Мидория появляется из ниоткуда. Он стоит в точно таком же чёрном смокинге, с обритой наполовину головой, и смотрит на фотографию друга: глаза красные, опухшие, но без слёз. Все выплакал уже. – Ты и слова не сказал. – Не думаю, что вы бы оценили мою речь. – хмыкает он, не отрывая глаз от встречного взгляда с фото. Он очень давно не видел Шото. Последнее воспоминание исчезает в портале Курогири.       Стук каблуков разносится по всему помещению прошедшей церемонии – это Мидория разворачивается и подходит ближе к нему. Бесконечные разговоры о бесконечной мерзлоте. Но что-то заставляет повернуться к нему, взглянуть в широкие глаза – там плохо скрываемая злость. – Когда тебя заботило чужое мнение? – он набирает побольше воздуха в лёгкие. – Если есть, что сказать – скажи сейчас. Мы все хотим жить дальше.       И что-то внутри дёргается на искусственных сосудах. Кацуки на мгновение оглушает, воспроизводя эту фразу снова и снова родным голосом. Он не раз слышал эти слова от Шото. Что бы ни случилось, он хотел жить дальше. – То есть предлагаете забыть? – Мы никогда не забудем, – убеждает его Изуку. – Но его смерть была во имя жизни, а не ради того, чтобы мы не смогли строить своё будущее.       Несколько минут они молча смотрят друг на друга. Мидория ждёт хоть чего-то, но от нахлынувшей злобы сдаётся. Наверное, впервые в жизни сдаётся. Прямо здесь – перед алтарём покойного друга; перед живым смертником. Он опускает голову и уже порывается уйти. – Я умер, – как не из себя выдавливает Кацуки, просто не успев закрыть рот вовремя. Он и сам ошарашен тем, что заговорил. Но пути назад нет, поэтому он крепче сжимает кулаки в карманах брюк и продолжает. – Я умер и так и не пришёл в сознание.       Голова вновь раскалывается, делится на лагеря: жизнь до и после ампутации. Тодороки в каждой вещи, в каждой мысли и воспоминании, а потом вечная пустота – ядерный взрыв уничтожил даже звуки вокруг. – В моей речи я хотел сказать, как мерзко мне здесь находиться, – и его тоже взрывает. Словесная лавина, чтобы наполнить пещеру отчаяния – замуровать там себя самого. – Что меня тошнит от корчившего страдания Старателя. Как меня раздражает то, как оплакивает Шото его семья, которая имела шанс посмертно остаться людьми, спаси они его ценой всего. Я очень хотел сказать, что Шото считал своим долгом остановить Даби, а я каждый день напоминал ему: это не его обязанность. Воспитали солдата и отправили на войну, которую сами и устроили. Дали в руки Все-За-Одного смертельное оружие, а антидот взращивали в безжизненной среде. Готовили к тому, что имеют. Хотел сказать, что они не знают, кого хоронят.       И Бакуго вновь видит слёзы. Мидория судорожно выдыхает, хватаясь рукой за пиджак в районе сердца, но упорно молчит – он уже сказал свою речь. Кацуки не посмел. – Я ненавижу мир, который спас, Изуку. Мир, принёсший в жертву самое важное для меня. Мир, который принёс в жертву Шото – это гнилое общество. Мы воевали за тех, кто нас ненавидел, потому что мы могли это сделать. Потому что мы лучше их всех. Шото думал, что не переживёт моей смерти – я это видел, хотя он молчал. Но он точно не ожидал бы, что мне без него тоже жить не хочется. – Нет, не говори так, пожалуйста. Ты можешь жить дальше. Он бы смог. Он бы хотел этого. – Какая разница? – рявкает Кацуки и чувствует, как дрожит. Он, его голос. Слёзы, которые он видел – его собственные. Они жгут щёки, разъедают шею, выжигают железы изнутри. – Боже, Изуку, какая к чёрту разница, если я скучаю?! Я сижу в его комнате и думаю, как мне его не хватает! Блять, воображаю там, что он просто отошёл в туалет и сейчас вернётся. Просто как последний идиот надеюсь, что засну и проснусь в мире, где он есть. Но я лучше всех знаю, что его уже нет. Я же чувствую, что это не его комната.. Я.. Изуку, мы даже не успели подумать о планах. Решили, что поговорим, когда всё закончится. Столько я не сказал ему – я об этом жалею. Столько мы не сделали – о чём я теперь могу только мечтать. Я понимаю, что не мог что-то сделать против, но я этого так отчаянно желаю. Мне мерещится, что он спит рядом, но я просыпаюсь совершенно один. Он снится мне, и я не хочу открывать глаза в реальности, в которой его нет. Я потерял свою половину! Мы не делились на двое – мы были единой системой существования.       Слова сыпались болезненным градом. Бакуго сгибался под весом своих изреканий, а портрет Шото смотрел с застывшим сожалением. Дальше шла бессвязная речь, бессмысленное бормотание. Уже было не отличить буквы между всхлипами и заиканием, но Мидория искренне старался, подкрадываясь ближе к искалеченному другу. Война прошлась танком лично по шкуре Кацуки, расщепив все позвонки до единого – то, что способно было его держать прямо. – Ты не хочешь этого слышать, но мне жаль, – Изуку шепчет ему это в ухо, обнимает с чудовищной силой, пока блондин глухо завывает в его плечо. Он впервые плачет кому-то в плечо. Впервые плачет по Шото, по себе, по ним. Даже наедине с собой он не смел озвучить эти мысли, дать себе волю. Зато среди цветов арендованного зала он стал способен на это. – Мне правда жаль, что это случилось. Мы знаем, что Тодороки не должен был умереть, что он был достоин лучшей жизни. Я очень сочувствую тебе, я безмерно скучаю по нему, но посмотри.. Посмотри на меня.       Всё вновь расплывается перед глазами. Детский рисунок, размоченный в воде, но снова яркий и режущий глаза. Их хочется закрыть и вернуться к воспоминаниям о Шото; хочется очутиться в больнице ещё раз и попросить отдать его вещи. Только это ничего не изменит. Детский рисунок не перерисуешь так, как тебе нравится – это неисправимый холст. – Ты – его продолжение. Раз вы едины, то часть его всегда будет жить в тебе. В нас всех; но ты способен показать ему, как могло бы быть. Тодороки всегда желал тебе счастья. Он действительно боялся твоей смерти больше, чем своей. Поэтому докажи ему, что он умер не зря. Мы потеряли одного из вас, но мы не сможем потерять и тебя.. Снова, – Изуку ещё раз крепко обнимает его. Руки сами просят больше простоять так, чтобы не рухнуть вновь. – Ты всегда можешь поговорить со мной. Я не заменю его тебе, но это и не нужно: он ведь особенный. – Ты не знаешь, насколько. – улыбается Бакуго сквозь слёзы и тут же прячется в изгибе чужой шеи. А от этого может остановиться сердце в очередной раз? – Да, наверное, не знаю, – практически смеётся Изуку, отстукивая успокаивающий ритм ладонью по дружеской спине. – Но если ты способен это показать или рассказать, я буду рад.       Время не лечит.       Время даёт возможность смириться и принять новую реальность, её устои.       Зато люди вокруг позволяют привыкнуть к новому способу ходить. Сначала тебе кажется, что ты не можешь двигаться без части себя, но протянутая рука взывает на неё опереться. Первые шаги в космической пустоте. В конце концов, теперь ты способен взобраться даже на горную вершину, где вы так хотели побывать.       Люди способны жить вечно на просторах чужого сознания, их памяти – они там оседают и реализуются через их принципы и идеи. Человек увековечивает себя в достижениях, свершениях; проникает в мир чужими словами и действиями. Они являются шрамами и рубцами на коже – у Бакуго, например, по площади сердца, которое отныне бьётся за двоих.       И с годами он верит, что оно больше не остановится. – Это называется – любовь? – Тодороки указывает на них двоих, не меняясь в лице.       А лицо Кацуки краснеет до того, что способен прогреметь взрыв – резонанс жара и его нитроглицерина. – Придурок, не называй это так! – он вырывает свою руку из чужой ладони. – Но мы поцеловались. – И что это тогда значит?! – Ты мне скажи.       Да, это была первая любовь. Повязанная чёрной лентой.