Две Половины Души

      В клубках корней и сгустках тьмы терялся ясный солнечный свет — оторванный от Всевышнего луч, сбившийся с пути или же, наоборот, обретший свою дорогу в бессмысленном лабиринте человеческих предрассудков и условностей. Свету здесь явно было не место: тени деревьев давили и путали, врезались в плечи шершавые стволы, царапали щёки острые пальцы-ветки, горькие листья влезали в рот, орошая язык привычной для Леса меланхолией и горечью. Свет плевался, махал руками, но никак не желал признавать поражения.       — Мать твою…       — Нильсон!       Гибкая тень, сопровождающая яркий янтарь затерявшегося Солнца, звучит звонко, и Лес непонимающе склоняет к этим отзвукам свои многоликие головы. Словно любимому инструменту с родным звучанием вдруг сменили струны, и песнь его теперь была знакомой и незнакомой одновременно.       — Что? Мы же не в Храме. У вас тут вообще ругаться нельзя?       — Просто заткнись. Мы почти на месте.       Шелест расступившихся крон можно было принять за тёплое снисхождение, дань старой памяти, тлеющее напоминание об утраченном. В тихом звоне разлившегося по поляне сияния теряется слабый вздох, полный сожалений и надежды. Капли мерцающих изумрудов бесшумно скатываются по щекам. Янтарный Свет рядом распадается в шумном облегчении, не замечая отголосков чужих хрупких чувств, спрятанных в капюшоне.       — Лес помнит меня.       — Ещё бы тебя забыть…       — Эту поляну нашёл Ред. Здесь он учил меня стрелять из лука. А когда с нами был Дин, Ред рассказывал нам сказки.       — Ты любила сказки?       — Не я. Дин. Но Ред, как ни странно, был хорошим рассказчиком. Сложно было не заслушаться.       Россыпь дорожной пыли опускается на влажную траву подле одного из деревьев. Постепенно Лес узнаёт что-то родное и в нём, по-странному опустошённом и, в то же время, безмерно полном. Листья перестают горчить, словно память о солнечном детстве пустила по их жилам не сок, а тягучий мёд. Они ерошат мягкие волосы, расчёсанные ветрами дальних странствий, и смеются, едва слышимо осыпаясь на загар грубой человеческой кожи.       — Скучаешь по нему?       — Нет. Просто никак не могу понять, почему он так поступил.       — Чужая душа потёмки. Что гадать, если он сам не хочет ничего объяснять?       — У тебя всегда всё так просто…       — Потому что ты сама всё усложняешь, Луна. И вообще, спорим, я рассказываю сказки ничуть не хуже, чем он?       Свет и звонкость разгоняли пелену привычной Лесу тишины. Земля под ногами слегка дрожала, не то потрясённая новым гостем, не то недовольная его вмешательством в мировой порядок, не то едва сдерживающая нетерпение перед открытием, которое им уготовано было совершить. Со вздохом к ней опускается и осколок благословения Всевышней, светясь контрастной бледностью кожи из-под складок струящегося ночной тьмой плаща. Влага сияющих глаз уже впиталась в землю, оставив за собой лишь несколько невидимых шрамов. Белый мрамор лица стал мягче глины, на котором под неизменным теплом Света легко было вылепить очаровательную в своей озорной скромности улыбку.       — Тогда порази меня.       — Не то чтобы я знаю много, но в детстве мама рассказывала мне одну. Ты знаешь, кто такие Наблюдатели?       — Нет. Расскажи.       Деловито расправив плечи, покрытые скрытой от глаз янтарной россыпью, Свет настраивается на звучание тёплого дуновения ветра и журчание неторопливого ручья, сбавляя навязчивую звонкость до подходящих древним сказаниям частот. Изумрудное сияние подле него разгорается ярче, словно отражая исходящие от чужих глаз солнечные лучи.       — Когда давным-давно Белая Королева принесла своему народу волю Всевышних и разделила нас на людей и луниров, она почти сразу же ушла на покой. Но прежде, чем зарыть себя в недры планеты, она оставила после себя последнее пророчество…       — О том, что на искупление грехов жителям Линеры дано лишь семь циклов, да-да, я это всё уже знаю, умник.       — Ты в курсе, что рассказчика нельзя перебивать?       — Меня раздражает, когда ты говоришь очевидные вещи с таким лицом, будто это… Ладно, прости, продолжай.       С недовольным вздохом сквозь плотную листву даже пробивается короткий порыв игривого ветра. Он дразняще подталкивает две противоположности друг к другу, а затем теряется в приникшей к матери-почве траве, словно смущается собственной необъяснимой радости.       — Раз ты так хорошо обо всём осведомлена, почему никогда не слышала о Наблюдателях?       — Может, потому что у людей и луниров сказание о Белой Королеве отличается?       — Вовсе нет. Легенда такая же даже у друидов. Просто по какой-то причине никто не задался вопросом: кто будет следить за народом Линеры и решать, искупили ли мы свои грехи, если Белая Королева ушла на покой?       — И впрямь… Я никогда не думала об этом. Мне казалось, Белая Королева сама обо всём узнает, когда придёт время.       — Делать ей больше нечего, кроме как разбираться в наших войнах и дрязгах. Конечно же она оставила вместо себя своих… скажем так, заместителей. Перед тем, как уснуть, она вынула из груди свою душу — точнее её склеенные остатки — и снова разбила её, разделив на две половины. Из них позже и получились Наблюдатели.       Хрупкое тело, сплетённое из лунирских пророчеств, тихо пристроилось ближе, чувствуя, как приникают к сапогам скучавшие дикие травы, как ласково манит к себе тепло лежащей совсем рядом руки, но как опасливо обжигает тягучие мысли желанное прикосновение. Пальцы-тростинки впиваются в землю, ища в той опоры, пока глаза вновь стыдливо прячутся в тени. Будь праведность верёвкой, она бы позволила ей связать себя по рукам и ногам, лишь бы не бороться со сладостью несбыточного счастья. Их руки были слишком близко, чтобы перебивать незадачливого рассказчика.       — Для первой половины своей души она сплела тело из выжженной Солнцеликим травы. Мама говорила, это потому, что в прошлой жизни Белая Королева очень любила запах полевых цветов, впитывающих в себя тепло Всевышнего. Второе тело она изготовила из кристалла, в котором по ночам красивее всего отражался свет Луноликой. Этот кристалл всегда был холодным, но его красота каждый раз так завораживала Её Величество, что она не могла не вместить в своё творение всё прекрасное, что осталось в её сердце.       — Получается, первый Наблюдатель был уродливым, но тёплым и полным жизни, а второй — красивым, но хладнокровным?       — Насчёт уродливости ничего сказать не могу, я тоже люблю полевые цветы. Но в целом да, смысл такой.       Тихая усмешка чуть рассеяла туманную поволоку в голове, каштановые пряди качнулись вслед за тяжёлой наполненной мыслями головой. Лес убаюкивал любимую дочь тихим гулом перешёптывающихся крон, вмещая гибкий силуэт в тёплую ямочку между корнями. Свет рядом привыкал к вечной темноте перед глазами, и в сгущающейся мгле всё ярче разгорались угольки его огромного решительного сердца. Казалось, ещё немного, и янтарь начнёт светиться изнутри.       — Наблюдатели должны были, что логично, наблюдать за жизнью Линеры, чтобы позже рассказать о ней своей пробудившейся хозяйке. Однако, чтобы их мнения оставались независимыми и не влияли друг на друга, Белая Королева забрала их память и связала их жизни с энергией Всевышних. Теперь первый Наблюдатель мог существовать только пока его тела касались лучи Солнцеликого, а второй — только при свете Луноликой.       — К чему такие крайности? Разве недостаточно было просто лишить их памяти?       — Луна, даже мы, простые люди и луниры, тянемся к своим половинам. А это две половины одной души. Думаешь, они бы не нашли путь друг к другу, даже не имея при себе воспоминаний?       В коротком молчании послышалось гулкое изумление. Тепло янтарных отблесков опалило мраморные щёки чем-то неясным, высказанно-невысказанным. Свет редко был таким серьёзным, и никогда прежде исходящее от него тепло не давило с таким жаром, перекрывая дыхание невидимым дымом давно утихших пожаров. Такие слова и мысли ни проглотить, ни выплюнуть.       — Днями и ночами они бродили по Линере в поисках того, чего не помнили и не могли даже назвать вслух. Цикл за циклом пытались понять, отчего в их душе так глубока тоска по несуществующему. И даже обретая друг друга, они не имели возможности посмотреть в глаза, сказать хоть пару слов или прикоснуться всего на одно мгновение.       Шёпот деревьев смолк, смолк гул земли и смолкло само время, остановив дыхания всего живого.       — Когда мама доходила до этого момента, я всегда думал: неужели Белая Королева действительно была настолько жестокой?       — …она прокляла весь свой народ. Конечно она была жестокой. Без жестокости не будет страданий, но без страданий не будет искупления. Она хотела, чтобы элфоры поплатились за зло, захватившее их сердца.       — Элфоры поплатились за зло, совершённое одним существом? Не многовато ли грехов мы взяли на свои плечи?       — Если бы не было его, первородного зла, позже появился бы кто-то другой. Это неизбежно, Эндрю. Породив добродетель, мы рождаем и грех. У всего есть две стороны.       — Но без зла не будет и добра. Ведь так? У всего есть две стороны, так почему одно вечно пытается вытеснить второе?       В воздухе сгустился запах гари, сожжённых чаяний страдающих детских душ, брошенных на произвол судьбы в пожар войны, разведённой взрослыми. Лес протяжно скрипел ветками, словно задыхался вместе с ними. Глаза в глаза смотрели жертвы собственных судеб, живущие бесконечным искуплением чужого зла.       — Те Наблюдатели видели сотни смертей. Видели войны, предательство и отчаяние. Они могли бы сказать Белой Королеве, что Линера не заслуживает спасения, что она всё ещё полнится злом. Сказав это, они бы исполнили своё предназначение и покинули этот мир, полный страдания от невозможности встретиться со своей половиной. Но знаешь, чем закончилась их история?       — Чем?       — Они пришли к одному и тому же побережью. И начали писать послания друг другу на мокром песке. Они разговаривали друг с другом, даже если не могли увидеть. И рассказывали они не о смертях, не о войнах, не о предательствах. Они рассказывали друг другу о красоте человеческих дворцов и лунирских гобеленов. О чудесных спасениях, о доблестных героях, о любви, преодолевающей все препятствия. День сменялся ночью, ночь сменялась днём, а они всё продолжали рассказывать друг другу, как сильно хотят жить.       Тепло разгорающегося пламени — Свет не Всевышнего, но жизни и надежды — опалил тонкое запястье из хрупкого мрамора. То расстояние, что казалось далёким и непреодолимым, вдруг рассыпалось само собой, по одному лишь мановению руки того, кто всегда идёт наперекор чужой воле, судьбе и самим Богам. В теле зародилась тихая дрожь, передавшаяся затем и травам вокруг, и даже земле под ними. Не трясся, кажется, лишь ярко сияющий во тьме янтарь, неподвижно глядящий в сторону своей половины.       — Не знаю, что с ними стало. Но если мы здесь, если мы всё ещё живы — значит, я буду довольствоваться каждым днём, который они позволяют нам жить. И пока у меня есть такая возможность — буду смотреть тебе в глаза, говорить с тобой и держать тебя за руку. Так, как не могли они.       В ушах шумело что-то оглушающе громкое и беспорядочное. Быть может — стук собственного сердца.       — Ты…       — Невыносимый?       — Да. Да, Нильсон, ты просто невыносимый. И ты отвратительно рассказываешь сказки, понял? Никогда больше не делай этого.       — Я подумаю.