Нулевой фронт

      Азула, безусловно, нашла себе место в этом хвалёном мире без войны. Мало кто решится утверждать обратное.        Её выписка из лечебницы пришлась на четвертый месяц нестабильности в правлении Зуко — Нация Огня тогда находилась на пороге гражданской войны. Это был настолько идеальный момент для захвата власти, что Азула открыто называла брата глупцом за смелость выпустить её. Зуко, однако, был слишком измотан, чтобы реагировать должным образом: только отмахивался от неё с пожеланиями удачи, прежде чем вновь обратиться к бесконечной бюрократии своего правления. Выжатый и недовольный. Совершенно безразличный к её угрозам.        Жаль. Возможно, если бы он реагировал чуть более живо, она бы начала раздумывать над этим всерьёз.        Но плитки тогда были разложены не в её пользу: слишком мало союзников, смущающе недостаточно связей, почти никакого реального влияния. Азула, конечно, могла бы найти выход, да только усилий это совершенно не стоило. У её прихода к власти не было никаких политических перспектив. Мало того, что Нация Огня потеряла бы с трудом добытое место на мировой арене, так и гражданская война стала бы не просто вариантом развития событий, а стопроцентной гарантией.        И Азула — патриот. Она презирает саму концепцию гражданской войны в Нации Огня.        Поэтому она выбрала другие методы. Не прямой захват власти — косвенный перехват управления. А затем оказалось, что Зуко не такой уж и глупец, каким любит себя выставлять. Потому что, видит Агни, если бы он не вернул ей легитимный статус принцессы и не позволил вмешаться во внутреннюю политику, страны могло бы к этому моменту даже не быть.       (По мнению Азулы, это самое правильное решение в жизни её брата. Даже если оно опирается на родственные чувства и понятие чести, а не на логику и расчёты)       С тех пор прошло без малого шесть лет. За это время Азула проделала, без каких-либо преувеличений, колоссальную работу по переустройству Нации Огня.        Она вывела культуру Агни на новый уровень, возродила духовные праздники и вернула Мудрецам их былой престиж. Она добилась снятия абсурдных международных ограничений для армии Нации, что запустило цепочку реформ воинских чинов и званий. Она подписала около десятка торговых соглашений с Царством Земли и обоими Племенами Воды, благодаря которым страна наконец-то смогла оправиться от кризиса военного перепроизводства. Ею лично были разработаны новые законы наследования земель, проведена народная кампания переквалификации бывших служащих и частично изменена система налогообложения крупных землевладельцев.       Она также создала вокруг себя неоднозначный, но устойчивый политический образ. Это одно из её главных достижений: вернуть себе имя, не изменив характера и взглядов. В отличие от большинства министров, которые все как один отрицают свою причастность к спорным решениям Озая, Азула свои военные подвиги носит как трофеи. Она соткала себе новую репутацию — сложную паутину из огня, теней и дыма. Люди говорят, что она опасная, но эффективная. Жестокая, но компетентная. Иногда даже великая.        Так что, да. Только сумасшедший скажет, что в этом мире без войны она не нашла себе места.        И Азула определённо не сумасшедшая — её целитель регулярно подтверждает этот факт.        И всё же иногда её мышцы ноют от недостатка нагрузки, даже если она тренируется по несколько часов в день. Иногда на губах чувствуется привкус палёной кожи и оседающего пепла. Иногда ей видится поле боя: четкие шаги, лязг брони, звук машин, десять против одного — и ни единого выбившегося волоска. Азула и сейчас могла бы одержать верх, да только смысла в этом не осталось. Войны больше нет. Война закончилась. Её главные сражения теперь проходят в Зале Совета, а не на поле боя. И в качестве оружия она использует не выдрессированное пламя, а изысканные речевые обороты.        Неудивительно, что иногда, просыпаясь среди ночи от желания проломить ещё одну великую стену, сокрушить ещё одну армию, уничтожить ещё одного врага — иногда Азула сомневается.        Однако до этого момента она не подозревала, что кто-то ещё может разделять её положение. И уж точно она не догадывалась, что этим кем-то будет единственный человек, сомневаться которому явно не следует.        Потому что, серьёзно? Сокка? Не нашёл себе места в мире без войны?        Это смешно.        — И почему ты так удивлена? — спрашивает посол, дожёвывая огненные чипсы.         Она не знает, кто разрешил ему проносить еду в библиотеку. Вероятно, он даже не спрашивал. Что прямо не запрещено — то разрешено, не так ли? Ну и Агни с ним. Пока Сокка прихватывает ей вишневые моти и не пачкает книги, Азула не жалуется.        — Я не удивлена, — по привычке возражает она, всё ещё пытаясь связать эти концы.        Сокка. Мир без войны. Нет места.        Как это вообще возможно?        — Твоё лицо говорит об обратном.        Он лжёт. Такого просто не может быть. Азула годами практиковала свой бесстрастный вид. Она уверена, что с его признанием ни единый мускул на её лице не дрогнул, как уверена в своей магии огня.        — Ты это только что придумал.        — Нет. Да. Ладно. Ты удивления не показала, но я его чувствую. Идёт?        — Я не удивлена, — продолжает она настаивать. — Скорее… я в замешательстве.        — Правда? Почему?        Да. Действительно. Почему?        Должно быть, потому что никто после войны не преуспел так, как Сокка. Он посол, вхожий во все четыре правительства. Лицо, обладающее дипломатическим иммунитетом во всех странах мира. Признанный всеми сторонами посредник. Человек, скрепивший мир своей подписью — и каждый день работающий над его совершенствованием.        Но это ведь не гарант, понимает она. Это ничего не значит на фоне пережитых лет.        Азула, в конце концов, тоже многого достигла. Это не мешает ей чувствовать себя не на своём месте.        — Я не знаю, — пожимает она плечами. — Это просто нелогично. Вы со своей командой героев так отчаянно пытались завершить войну, а теперь ты говоришь, что скучаешь по ней.        — Эй, не перевирай! — возражает он. — Я сказал, что с окончанием войны словно нахожусь не на своём месте, а не что я по ней скучаю.        — Разве это не одно и то же?        — Ну… нет, — хмурится Сокка. — Это разное. Я бы ни за что не хотел новой войны. Или возвращения старой. Мне просто иногда кажется, что я… теряюсь в политике. Меня воспитывали защитником, воином. Что я делаю за столом переговоров? Мне там не место.        Азула откладывает рукописи, за которыми они изначально пришли в библиотеку. Вглядывается в черты его лица, пытаясь разобрать, в чём корень проблемы. Она знает Сокку. Знает, что он может быть до смешного неуверенным в собственной значимости. Всегда думает, что его переоценивают, что он не стоит и половины тех титулов, которые носит, что ему нужно обуздать амбиции и наконец прекратить пытаться командовать этим миром. Он считает, что ему не место у власти — что есть куда более способные для этого люди. Глупый, глупый человек.       Азула недовольно качает головой. Ему просто нужно вправить мозги.        (О, Агни, дай ей сил)       — Так ты скучаешь по войне, потому что чувствовал там себя полезным? — интересуется она.        — Я не скучаю по войне, — настаивает Сокка. — Но… да? Я стратег. И воин. Это мои основные качества. Мои лучшие качества.        Она фыркает. Воин, конечно. Покоритель меча и бумеранга с шестнадцати до семнадцати лет, если ей не изменяет память.        (Что-то в этом всём режет её изнутри. Она сама не воин, но солдат. Генерал. Боевая единица сокрушительной мощи. Одна против десятерых — и ни единого выбившегося волоска. Тонус мышц, палёная кожа, лязг доспехов. Сокка по войне не скучает. Азула — да)        Что ж. С этим можно работать.        — Знаешь, когда я впервые увидела тебя в мантии посла, мне хотелось смеяться.       — Ну, спасибо.        Азула закатывает глаза. Ей точно это надо?        — Не перебивай. И согласись, что это было смешно: мальчик, ещё вчера бежавший с мечом наперевес в центр боя, теперь решает судьбу мира за столом переговоров. Комедия.        — Уж точно не смешнее принцессы, побывавшей в статусе военной преступницы, пациентки лечебницы и нежелательной в политике фигуры, а затем ставшей главным советником Хозяина Огня. Всё это за два года, прошу заметить.        — Ты забыл упомянуть момент, когда я была лицом оппозиционеров, — не может не припомнить она. — Впрочем, это всё лишь говорит о шаткости мира, который мы пытаемся строить. И ты снова меня перебиваешь.        — Да, ну, извини. Так что там про нашу первую встречу?        Она закатывает глаза. Глупый, глупый человек.        — Речь не о нашей встрече, а о твоей роли в мире. Мне хотелось смеяться, когда я узнала, какое место ты себе выбрал. Посол, подумать только, — усмехается она. — Я полагала, ты не обладаешь никакими для этого навыками, и всё же ты смог переубедить меня за пару деловых встреч. Ты был… компетентным, Сокка. В разы компетентнее мужчин, сидящих за этим столом дольше, чем мы с тобой живём.        Он фыркает. Сейчас переведёт всё в шутку. Защитный механизм — или черта характера. По мнению Азула, весь характер Сокки — это сплошной защитный механизм, но кто она, чтобы судить?        — Почему-то я уверен, что ты этого не ожидала.        — Разумеется, — кивает она. — Но не будь так смущён. Я привыкла к некомпетентности людей со связями. Встретила таких достаточно, чтобы утверждать, что к тебе это определение не имеет никакого отношения. Ты мог бы оказаться за столом миротворцев лишь потому, что вовремя подружился с Аватаром, но в перечне твоих заслуг есть куда более весомые аргументы. Те, которые сохраняют это место за тобой уже почти восемь лет. Которые делают твоё слово решающим, где бы ты ни оказался.       Она надеется, Сокка понимает вес сказанного. Это, в общем-то, высшая похвала, которую Азула может предложить.       Но этого всё равно недостаточно, понимает она по неуверенности на его лице. Нужна точка. Нужно…        — Ты говоришь, что тебе здесь не место, — настойчиво продолжает она, — но это смешно, Сокка. Если бы это было правдой, никто не стал бы слушать твои речи. И мы оба знаем, что ты можешь говорить очень, очень долго. И занудливо.       Его сомнения отступают. Азула понимает это, когда Сокка издаёт смешок, улыбается и мягко на неё смотрит. Тепло.        (Это неправильно. Он не должен так смотреть. С вызовом, иронией и желанием — да, за последние три года это стало уместным. Но не мягко. Не так, будто он видит в ней солнце)        (Но это приятно. Это хорошо. Это… тепло, да. Пусть так)        — Это ты так пытаешься сказать, что я безмерно хорош? — наконец глупо хвалится он.        — Я пытаюсь сказать, что ты напрасно считаешь себя бесполезным, идиот.        Сокка с улыбкой качает головой, и Азула знает, что одержала верх. Хотя бы на какое-то время. Через несколько дней он, возможно, опять начнёт свои самокопания, но это уже будет не её проблема.        (Через несколько дней Сокка будет на Южном Полюсе, и она не сможет ничего сделать, даже если очень захочет)       — Ладно. Я тебе верю, — говорит он снисходительно, но не врёт. Дело сделано. Как просто.        — Ну ещё бы, — усмехается Азула. — Теперь мы можем вернуться к рукописям?        — Вообще-то, мы ещё не обсудили, почему ты скучаешь по войне.        На миг Азула теряется. Всего на миг. Затем она смаргивает замешательство и принимает вид вежливой отстраненности.       — Я и словом об этом не обмолвилась, — спокойно говорит она.        — Этого и не требуется.        Что ж. Конечно, ей не стоит удивляться, что он заметил несколько мгновений её размышлений и решил вывести их на поверхность. Иногда она теряет бдительность и забывает, что под слоями его непринуждённости и ребячества скрывается проницательный политик. Это было бы непростительной ошибкой, окажись они в Зале Совета, но в библиотеке (и в любом другом месте их уединения) это можно назвать позволительной уступкой.        Так что она не удивлена. Не совсем. Это просто… неудобно. Азула знает, что не сможет легко уйти от диалога. Они говорят прямо обо всём на свете — в этом и суть их взаимоотношений.        — Тогда попробуй сам догадаться, — пожимает она плечами. Это опасно, конечно, но может дать ей время на подготовку.       Сокка задумчиво мычит, с очевидно наигранной задумчивостью всматриваясь в её лицо. Азула едва удерживается от того, чтобы нервно сглотнуть.       — Ну, ты, конечно, не задаёшься вопросом собственной значимости.        Она фыркает, поддерживая иллюзию непринуждённости.        — Пожалуйста, эта Нация продолжает функционировать только благодаря мне.        Сокка прячет улыбку за задумчивым видом. Прячет плохо. Он всегда был отвратительным лжецом и актёром.         — И ты определённо не испытываешь трудностей с политикой и дипломатией.       — Я принцесса. Меня учили этому с четырёх лет.        — Что, правда с четырёх?        — Не отвлекайся, посол.        Он закатывает глаза, но быстро возвращается к своему образу исследователя.        — И тебе, конечно, нравится плести политические заговоры.        — Заговорами это трудно назвать. Я всего лишь умело орудую мнениями и голосами.        — Да, да, как скажешь. Итак, тебя не смущает ответственность за целую страну. Тебе нравится быть в центре внимания. Ты точно не испытываешь мук совести, когда устраиваешь диверсии против неугодных чиновников.        Азула закатывает глаза. Такое было… ну, не один раз, но уж точно недостаточно часто, чтобы упоминать в этом разговоре.        — Просто скажи уже.        Он ведь всё понял ещё до того, как начал говорить. Понял, что ей нужно время — иначе не стал бы разбрасываться смешными предположениями.        Сокка сбрасывает маску озорства и слегка хмурит брови.        — Тебе не хватает самого поля боя, не так ли? — тихо спрашивает он.        Азула тяжело вздыхает, откидываясь на спинку кресла.        В его формулировке это звучит так просто. Так… понятно. Совсем не похоже на удар, к которому она так старалась подготовиться.        Это не описывает и половины тех чувств, которые она испытывает, когда просыпается с жаждой побеждать.        — Я была оружием массового поражения, Сокка, — ровно говорит она. — Ты не представляешь, каково это — остаться без войны, когда готовился к ней всю жизнь.       Сокка задумывается на несколько мгновений. Смотрит — изучающе, почти придирчиво.        Азула не знает, почему продолжает:       — Я всегда полагала, что мне ближе холодный ум, чем грубая сила. Что я прежде всего стратег, а не боец, хотя, видит Агни, мне во всём нет равных, — хмыкает она. — Но это не правда. Я могу сколько угодно блистать умом на Советах, однако ни одна словесная баталия не сравнится с чувством выигранного боя. Реального боя.       Вскрывать ему душу всегда оказывается легче, чем она опасается. Это не вызывает естественного отторжения. Может, это уже просто привычка. В любом случае, Азула никому не доверила бы и часть той уязвимости, что за три года умудрилась показать Сокке.        Он задумчиво хмурится и откидывается на спинку своего кресла. Ищет правильные слова, очевидно. Как будто ей нужна его поддержка.       Как будто он может восполнить пустоту, образовавшуюся в ней с прекращением огня.        — Я меняю формулировку, — наконец говорит Сокка. — Ты скучаешь не по полю боя, а по себе на войне.        Это… не то, чего она ожидала.        — Как ты вывел это из моего монолога?        Сокка вздыхает. Смотрит пронзительно, будто… да. Он сейчас начнёт говорить о том, о чём обычно предпочитает молчать.        Но это честно. Это справедливо. Азула тоже обычно молчит о своих сомнениях.       — Потому что я ненавижу войну, и всё же мне нравилось её вести, — тихо признаётся он. — Каждый раз, одерживая маленькую победу, я понимал, что нахожусь на верном пути. Каждый выигранный бой был подтверждением моей состоятельности и в какой-то степени превосходства. Мгновенным подтверждением. А политика… она долгосрочна. Могут пройти годы, прежде чем я узнаю, верное ли решение принял. На войне ты получаешь доказательства своей правоты каждый день, а в мире приходится верить в неё просто так.        Она смотрит на него долго, изучающе. Примеряет его слова на себя и не может решить, подходят ли ей они.       Азула всегда списывала свою жажду боя на воспитанную в ней кровожадность, но, если подумать, кровожадной она никогда не была. Ей нравилось побеждать — и побеждала она практически всегда. С точностью ювелира, без лишних жертв. Так в этом ли причина? В том, что ей недостаёт лёгких побед?        Ей так не кажется.        Потому что версия Сокки звучит красиво, но он, как всегда, хочет видеть в ней человека более цельного и высокого, чем она есть на самом деле. Если же взглянуть объективно, то всё куда проще: Азула — идеальный продукт войны. Ей нравится политика, это всегда была её предпочтительная сфера деятельности, однако она не отказалась бы снова вернуться на поле боя. Просто так. Ради собственного удовольствия.        — Ты меня переоцениваешь, — в конце концов говорит она. — Мне просто недостаёт самих сражений, а не вложенного в них смысла.        — Ну, тогда и мне тоже, — пожимает Сокка плечами. — Это естественно. Порой хочется надрать кому-нибудь зад, как в старые добрые времена. Кулаки прямо чешутся, не так ли? — понимающе улыбается он, и Азула настороженно кивает. — Знаешь, я всё ещё иногда тянусь к мечу и удивляюсь, когда не могу его нащупать. И мне тяжело спать в плохо изученных пространствах. Это всё просто привычки, от которых пора отучаться.        Азула фыркает. Привычки, да? Это кажется слишком маленьким словом для того, чему она посвятила годы совершенствования.        Но Сокка, думает она, не может этого понять. Не до конца. Он пытался сочетать жизнь и войну, в то время как для Азулы война была жизнью. Или, по крайней мере, её жизнью было служение Нации Огня, но в то время эти понятия не особо сильно разнились.        — Ты называешь привычками то, что для меня было образом жизни.        — Ну, в этом же и суть привычек, — смеётся он.        Но Азуле не смешно. Он её не понимает.       — Сокка, — твёрдо зовёт она. — Я знаю все тридцать шесть стратагем войны, девять классификаций тактик и стратегий, а также большинство переведённых на современный язык трактовок военных принципов и законов.        Он разевает рот от удивления, и Азула не может найти в себе сил остановиться:        — Меня учили командовать войсками и в то же время быть войском. Я освоила первое боевое ката в шесть лет, к десяти практиковала их все, а в двенадцать уже могла сразить отряд наших первоклассных бойцов. В тринадцать я возглавила свой первый полк, в четырнадцать завоевала Ба Синг Се, курировала защиту Кальдеры в День Чёрного Солнца и в принципе вела войну от имени отца. Ты действительно думаешь, что это просто привычки?        Да. Вот. Почти вся её подноготная. Этого должно быть достаточно, верно?        Сокка всё ещё сидит с открытым ртом, и Азула удовлетворённо улыбается. Эффект достигнут. Хотя, откровенно говоря, ничего из этого должно так его удивлять. Половину он знает, к тому же. Лично застал.        Он молчит. Слишком долго. Слишком уж удивлённо.        Азула медленно перестаёт улыбаться и пытается понять, не сказала ли она лишнего. В мире без войны она не часто признаёт, что является её идеальным продуктом.        — Я это к тому, — осторожно продолжает она после минуты его молчания, — что закулисная политика всегда была моей предпочтительной областью, однако война сформировала меня как личность. Я была рождена править, и править в то время означало воевать. Ты понимаешь разницу?        Сокка наконец отмирает: дважды моргает и играет бровями, как иногда делает, когда впадает в ступор.        — Эм… да, — впечатлённо произносит он. — Да, и это… круто, правда. В какой-то степени трагично, но всё ещё круто.         — Трагично? — хмурится она. — Трагично — это одержать верх на всеми вокруг, но проиграть самой себе. Уверяю тебя, моё многопрофильное образование не трагично.        — Трагично то, что ты даже не понимаешь, почему это трагично.       — Это ужасно составленное предложение.        — Но оно очень хорошо раскрывает суть проблемы.        — О какой проблеме ты вообще говоришь?        — Азула.        Она закатывает глаза, внезапно очень раздражённая.       — Брось, Сокка. Я знаю, что ты хочешь услышать: что это всё было неправильно, жестоко, грубо и так далее. Я вдоволь наслушалась этих речей, когда проходила терапию, — фыркает она. — Но так можно было бы сказать о Зуко, которому приходилось учиться через силу, или хотя бы о тебе, которого чуть ли не заставили вступить в войну. Я же хотела всего этого. Я гордилась каждым из своих достижений и хотела ещё. До сих пор горжусь.        Не просто так Азула отказывается извиняться за свои военные подвиги. Может, она и оказалась на проигравшей стороне, но великие свершения не перестают быть великими оттого, что кто-то считает их аморальными.        — Всё, абсолютно всё во время войны, — продолжает она, — я делала по своей воле. Меня подначивали и мотивировали, но уж точно не заставляли.        — Ещё скажи, что Озай был идеальным отцом и просто пытался угодить своей любимой дочери.        Азула мгновенно осекается.        Вот, значит, как.        Это сильный удар. Она не ожидала такого от Сокки.        — Нет, стой, — опоминается он, когда видит её застывшее выражение лица. — Я не… я  не это имел в виду. Правда.        Она знает. Она знает, что он не лжет.        Но это именно та причина, по которой она не любит говорить о войне и своей к ней тяге. Люди этого не понимают. Люди это осуждают. Люди считают, что она должна раскаиваться за свои действия во время войны, но правда в том, что Азула не испытывает и толики сожалений. Война есть война. Она защищала интересы своей нации. Она делала абсолютно то же самое, что делает сейчас — в контексте времени и заданных условий.        Это позиция, которую она активно транслирует в общество уже шесть лет. За это время только ленивый не указал, что она потенциальная угроза равновесию. Что она — дочь своего отца. Далеко не в том смысле, который предпочитает сама Азула. В худшем из всех возможных.       Однако она не ожидала, что услышит упрёк от Сокки. Всегда ждала, но на самом деле не ожидала.       Это… больнее, чем она готова признать.       — Ты сказал именно то, что хотел сказать, Сокка, — ровно говорит она и встаёт из-за стола. — Мы закончили с рукописями. Я иду спать.        — Азула, стой!        Но она отказывается слышать его и направляется к выходу из библиотеки. У Сокки должно хватить ума, чтобы собрать все их наработки и сохранить до следующего раза.        И Азула даже не сомневается, что следующий раз будет. Ей хотелось бы обвинить Сокку, что он не на её стороне, но она не имеет на это никакого права. Он и так всегда проявлял большую терпимость к её взглядам, чем кто-либо другой в этом мире. И она знала, что он не поймёт. Ей не следовало раскрывать эту тему. Ей следовало отмолчаться. Ей следовало…        Ей следовало помнить, что ничто не бывает безусловным.        (Как она вообще могла думать, что он примет ту часть её личности, которая стремилась уничтожить его народ? Как она могла так ему… доверять?)          Азула отчётливо слышит торопящиеся за ней шаги, а потому не удивляется, когда её руку хватают и тянут прямо перед выходом из библиотеки. И она могла бы закричать на него, либо пригвоздить к месту суровым взглядом, либо попытаться объяснить ещё раз… но в ней нет никакого желания бороться и что-то доказывать. Какой смысл? Это значило бы, что его мнение для неё важно. Что ей нужно его одобрение — а это не так. Ей плевать. Пусть думает что хочет. Пусть…       Она позволяет ему остановить себя и повернуть лицом.       — Расслабься, Сокка, — ровно говорит она, глядя прямо ему в глаза. — Мне просто не следовало развивать эту тему.        «Тебе не следовало сомневаться во мне», — думает, но не говорит она. Потому что он ей ничего не должен. И она, в свою очередь, тоже ему ничего не должна.        Это только её вина, что она ожидала от него больше, чем он может ей дать.        Но Сокка не верит её напускному безразличному виду. Он подносит ладонь к её щеке, заставляя чуть приподнять голову.        — Азула, послушай меня, — выразительно произносит он. — Я говорил не о твоём отношении к войне и к отцу. Я понимаю, что это важно для тебя. Я это уважаю.        Он не лжёт. Она хотела бы, чтобы он лгал, но Сокка честен с ней как с небом в полнолуние.        Азула внезапно чувствует себя безмерно уставшей. Ей не хочется с ним спорить, не сейчас. И ей от него ничего не нужно. Ни извинений, ни понимания.        — Тогда чего ты от меня хочешь, Сокка?       Ему следует дать ей уйти и привести мысли в порядок. Вспомнить, что именно представляет из себя их соглашение. Сокка ей ничего не должен, повторяет она как мантру. Он не обязан понимать и принимать каждую её сторону.        — Ничего, — искренне говорит он. — Мне ничего от тебя не нужно. Я просто… хотел бы, чтобы твое детство было хоть немного похоже на детство. Вот и всё.       Азула отводит взгляд за его плечо. Его вторая рука всё ещё крепко держит её за предплечье, не давая уйти, когда она скорее для вида пытается вырваться. Почему он не даёт ей уйти? Почему он не хочет, чтобы она уходила?        — Пожалуйста, ты же знаешь, что я не вру, — продолжает он. — Я бы не стал тебя осуждать. Не спустя три года, Азула.       Это глупо. Он снова заставляет её терять бдительность и думать, что будет рядом, даже если она вдруг решит развязать новую войну. Это не правда. Азула не верит в безусловности. У всего есть грань дозволенного, и лишь Агни знает, когда Сокка решит, что она свою пересекла.        — Азула?       Но не сегодня. Сегодня он с ней.        Под его пристальным, глубоким и невыносимо теплым взглядом она позволяет себе сдаться: расслабляется и опускает голову ему на плечо. Это постыдная капитуляция, но Сокка тут же отпускает её руку и прижимает её к себе. Не слишком крепко, не отчаянно. Скорее ненавязчиво.       — Отец допустил много ошибок, — тихо признаёт она, чувствуя его руку у себя на затылке. — Но дело не в нём. Может, он и внушил мне мои желания, но это всё ещё были мои желания. Я не отреклась от них шесть лет назад и уж точно не собираюсь отрекаться сейчас.        Одна против десятерых — и ни единого выбившегося волоска. Тонус мышц, палёная кожа, лязг доспехов. Идеально.        — Хорошо, — кивает он. — Я понимаю.        — Нет, не понимаешь.        Ей пришлось несколько месяцев объяснять это своему целителю, прежде чем до него наконец-то дошло. У Сокки было всего десять минут.        — Но…        — Но этого и не нужно, — не даёт она ему времени. — Ты не должен понимать мои взгляды или находить им правильное объяснение. И уж тем более ты их не изменишь, Сокка. Я бы не позволила.        («Просто прими их», — молила бы она, если бы была кем-то другим)        — Моё прошлое — это не трагедия, — продолжает Азула, подняв на него взгляд. — Не в том смысле, в каком её представляют окружающие. Есть свои тёмные стороны, конечно, но… — она раздражённо выдыхает. — Это не отменяет того факта, что я была на пике мощности и наслаждалась этим. Что мне этого не хватает.         — Принцесса, ты ведь понимаешь, что и сейчас находишься на пике мощности? — с подозрением спрашивает он, не отрывая от неё взгляда. — Потому что все остальные понимают. Я уже несколько лет слушаю сказки о том, какая ты страшная и безжалостная женщина. Тебя боится даже Арнук со всем советом Севера, а это что-то значит.       — Это просто политика, — не может не фыркнуть она.       — Это ты, Азула. Безупречная что тогда, на войне, что сейчас, в мире.        Она могла бы вновь начать этот спор. Сказать, что он говорит совсем о другом, что переговоры никогда не сравнятся с реальным боем. Что чернила на указах не пахнут гарью и что ни один дипломатический триумф не заменит ощущения абсолютного превосходства на поле битвы.        Но слова застревают где-то в горле.        Потому что Сокка смотрит так, будто все её самые острые углы не вызывают у него отторжения. Будто именно они влекут его к ней. Будто он не хочет, чтобы она их скруглила во имя мира во всём мире.        Это… опасно. Очень опасно.       Азула всё равно не желает выстраивать линию обороны. Может быть, в следующий раз.       — Я не…       — А ещё, принцесса, я всё чаще думаю о том, что война не совсем закончилась, — перебивает Сокка. — Просто теперь наши битвы выглядят иначе.       Азула дважды моргает.       — Это совершенно не то же самое.       — Нет, — легко соглашается он. — Но это реалии времени, в котором мы живём. Тобой восхищались раньше и восхищаются сейчас. Враги всё ещё боятся твоего тактического гения, а союзники восхищаются твоей непоколебимостью. Я знаю, о чем говорю, — заговорщицки усмехается Сокка. — Успел побывать и тем, и другим, если помнишь.       Азула фыркает его речам. Глупый, глупый человек. Уж кому-кому, а ей точно не нужны напоминания о её великолепии.       (Но что-то внутри Азулы успокаивается с его словами. Буря, о которой она даже не подозревала, стихает. В голове становится ясно, и она чувствует лёгкость, и это просто… приятно. Да, именно так)       — Не я здесь испытываю трудности с осознанием собственной важности, — выгибает она бровь.       — Нет, но это единственное, с чем я могу помочь.        Потому что, думает Азула, её жажда боя — это не решаемая проблема. Это, возможно, вообще не проблема. Просто факт.        Её прошлые свершения не отменяют значимости новых. Она была великим генералом, но сейчас она великий политик — и эта сфера всегда манила её больше реального поля боя. Она бы не отказалась ещё раз побывать в центре битвы, но не ценой фундамента, в который они вложили столько усилий.        И ей, в общем-то, нравится быть политиком мирного времени. Это куда интереснее и азартнее, чем вести заранее выигранный бой.       Она бы просто хотела, чтобы не приходилось выбирать. Но это утопия. Слишком разные грани жизни.       — Может, мир не так уж и плох, — наконец сдаётся она и изгибает губы в ухмылке. — Но если бы Король Земли вдруг объявил нам войну, я бы с удовольствием вновь захватила его любимый город.        Сокка посмеивается, проводя рукой по нижней части её спины.        — Я бы посмотрел на тебя на троне Царя Земли.        — Он не такой удобный, как кажется, — хмыкает Азула, цепляясь пальцами за его камзол. — И даже не внушительный. Трон Зуко — гораздо лучше.        Сокка наклоняется, чтобы прошептать ей почти в губы:        — Уверен, ты хорошо смотришься на обоих, принцесса.       Он прав.       Но и в мантии главного советника, с обращёнными к ней внимательными лицами, Азула выглядит не хуже.