2 часа до начала

– Эндрю, до матча осталось часа два... Ты с ума сошел? – тихо зашипел рыжеволосый, стараясь не издавать лишних звуков в и без того маленькой подсобке. Голос Нила сорвался на беззвучный выдох, когда лопатка задела шаткий стеллаж. Помещение пропахло старой формой, пыльным пластиком и дешевым стиральным порошком. Свет одной тусклой лампочки над дверью вырывал из темноты лишь силуэты: искореженную вешалку, рулон серых тряпок в углу, дешевый календарь на стене, где уже месяц никто не переворачивал число. – У тебя какие-то проблемы, о которых я не знаю? – спросил Миньярд, даже не поднимая бровей. Его голос звучал так же спокойно, как если бы он обсуждал погоду, но пальцы уверенно стягивали с Нила многослойную экипировку — слой за слоем, как очещают фрукты от кожуры. – Нет, но... Боже, ты всегда был таким? – простонал Джостен, когда ткань сползла с плеч, и холодный воздух коснулся разгоряченной кожи, вызвав россыпь мурашек. Наконец спустив шорты до колен вместе с бельем, он поднял взгляд на блондина. В его собственных глазах — расширенных, с плавающими бликами от лампы — отражалось чужое лицо: бледное, острое, с напряженными скулами и губами, которые не сулили ничего, кроме опасности. – Видимо, да... Нил наклонился вперед, и поцелуй получился неожиданно нежным — почти ломким, как первый лед. Губы Эндрю оказались сухими и горячими, и этот контраст с его всегдашней холодностью ударил в голову сильнее, чем любая пощечина. Одновременно Абрам помогал руками аккуратно избавиться от остатков одежды, стараясь почти не касаться самого тела — как обычно правила есть правила. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в кончиках пальцев. После он замер на секунду, лихорадочно придумывая, как провернуть всё это без подготовки, без ничего — но Миньярд уже вынул из кармана скомканной формы презерватив. Маленький блестящий квадратик в его пальцах выглядел так абсурдно, так обыденно, что нападающий буквально застыл, загружаясь, словно внутренний процессор не мог обработать новую вводную. – Ты серьезно это спланировал? – гневный шепот прошелестел по подсобке, смешиваясь с шуршанием старой одежды и чужим прерывистым дыханием. – Допустим... А смазк-... Договорить ему не дали. Миньярд взял свободную руку Нила и неторопливо опустил к себе, медленно погружая в себя два пальца. Это движение было таким плавным, таким личным — и одновременно совершенно бесстыдным. Кожа под пальцами оказалась обжигающе горячей, мышцы сначала напряглись, а потом послушно расслабились, впуская. В подсобке стало нечем дышать; воздух сделался густым, как сироп. – ...Эндрю... Ты действительно сумасшедший... – тихо выдавил Абрам, и в этом шепоте смешалось все: и восхищение, и животный страх, и то липкое возбуждение, которое уже разливалось где-то внизу живота, скручивая кишки в тугой узел. Он пытался осознать происходящее, но где-то за стеной глухо объявили составы команд — голос спортивного комментатора звучал далеко, словно с другой планеты, из другого мира, где ещё существовали правила и нормальность. – Ладно, подожди, мне нужно... Нил судорожно открыл упаковку — пальцы предательски дрожали, пластик никак не хотел поддаваться — и натянул презерватив, чувствуя, как Эндрю помогает ему точными, чуть насмешливыми движениями. Боже, это действительно выглядело сверхглупо: двое взрослых парней, забившихся в темную подсобку перед решающим матчем, как нашкодившие подростки. В груди пульсировало ожидание. На лбу выступила испарина. И в этом абсурде была своя, извращенная правота. * * * Тихие стоны блондин заглушал собственной ладонью, слегка прикусывая кожу у основания большого пальца — там, где выступил солоноватый привкус пота. Рыжеволосый входил в него глубоко, почти жестоко, попадая точно под самым нужным углом, будто Эндрю сам спроектировал это тело под себя. Вторая рука Миньярда судорожно цеплялась за старый стеллаж в углу; металлическая полка вибрировала от каждого толчка, покрываясь рябью дребезжания. Пустая банка из-под протеина уже упала — сначала глухо стукнулась о бетон, потом откатилась куда-то во тьму, и теперь её не было слышно. Нил закусил футболку — ткань намокла, противно прилипла к губам — и тяжело, с присвистом дышал, продолжая двигаться в парня. В полутьме он различал только отдельные детали: блеск металлических колец на пальцах Эндрю, линию ключицы, бьющуюся жилку на шее. То, как он исчезал в чужом теле и появлялся вновь, завораживало — ритмично, неумолимо, как прилив. Блондин дышал сбивчиво, рвано, и сквозь зажатую ладонь прорывались тихие, низкие скулежи — совсем чуть-чуть, едва слышно, но настолько откровенно, что у Абрама темнело в глазах и срывало дыхание. Наконец Абрам опустился на пол, скользнув спиной по шершавой стене, и утащил Эндрю за собой. Старые тряпки под ними оказались жесткими, пахли машинным маслом и пылью, но сейчас это не имело никакого значения. Нил уселся прямо на них, спиной прижимаясь к холодному бетону — через ткань футболки он чувствовал каждую неровность стены, каждый крошечный выступ. Эндрю он усадил сверху: тяжелый, горячий, сбивчиво дышащий в губы. И принялся помогать ему двигаться — рукой на бедре, направляя, задавая темп. Блондин выглядел злым. Это читалось в каждой черточке напряженного лица: заострившиеся скулы, сжатая челюсть, разрезанные брови, которые сошлись почти в одну линию. Но признаки наслаждения никуда не исчезали — приоткрытые губы, слишком частый пульс под пальцами, то, как он подавался навстречу, даже когда пытался сохранять контроль, даже когда тихо ругался сквозь стиснутые зубы. Влажные пряди льняных волос прилипли ко лбу. Они перебрасывались короткими фразами и привычными колкостями — острота языка никуда не делась, — но теперь каждое слово разбивалось об их собственное дыхание, тонуло в перемежающихся стонах, которые становились все громче, все беспорядочнее. Когда Нил почувствовал, что вот-вот сорвется, первая судорога пробежала по позвоночнику, он ощутил и то, что Миньярд тоже близок: бедра стали двигаться острее, чаще, пальцы впились в плечи до боли, а выдохи слились в один сплошной, почти непрерывный звук. Они так и не разомкнули поцелуй — грязный, жадный, неуклюжий, с прикушенными губами и соленым вкусом. Им хотелось быть как можно ближе, настолько, насколько это вообще возможно, будто если отпустить — всё исчезнет. И вот кульминация стянула живот тугим, пульсирующим узлом — сладкий, сорвавшийся с чьих-то губ стон, предназначенный только для двоих, ни для кого больше. В голове выстрелило белым шумом. А затем — короткая передышка, будто обоих выбросило на пустынный берег после девятибалльного шторма. * * * – Выходи первым, – буркнул Нил, голос сорванный, чужой даже для самого себя. Он натягивал экипировку резкими, дергаными движениями, стараясь не смотреть на беспорядок вокруг. Спина горела от трения о стену, во рту пересохло, а ноги все еще слегка подрагивали. – Боже, тебе лет десять? Почему ведешь себя как ребенок? – закатил глаза Миньярд — в этом жесте сквозила такая привычная, почти родная усталость. Он вышел из подсобки первым, абсолютно спокойный, будто только что обсуждал статистику бросков, а не трахался за пятнадцать минут до игры. Походка — расслабленная, плечи — расправлены, даже дыхание уже выровнялось. Нил, как только закончил, вышел следом. Осторожно прикрыл за собой дверь, провел ладонью по ручке, стирая невидимые улики — на самом деле просто вытирая пот со лба. Потом оглянулся на коридор: пусто, тихо, только где-то далеко играет музыка разминки. Аарон, стоявший в дальнем конце коридора — там, где сворачивали к раздевалке гостей, — который это заметил, подавился собственным кофе.