We could go anywhere.

Небо льёт дождём, капли с яростью разбиваются о землю, пропитывая воздух сыростью и заглушая ленивое послеполуденное солнце; яркие оранжевые оттенки поглощаются жадными облаками. Тени быстро движутся сквозь дождь: одинокий путник, застигнутый бурей, невезучий торговец, наблюдающий, как его товары обесцениваются, пока он спешит по улицам, тихий топот шагов несчастных, оказавшихся снаружи под дождём. Они торопятся домой, к укрытию, не отрывая глаз от гладкого камня под ногами, руками прижимая ценности к груди, из-за поспешных шагов они становятся слепыми ко всему, кроме места назначения. Ганнибал не был слеп уже очень давно. Служанка зажгла масляную лампу и поставила её на карниз. В мягкой сырости свет лампы рассеивается в воздухе, образуя румянец, ореол вокруг него. Сципион точно такой же, каким Ганнибал его помнит. Руки скрещены, ноги постукивают непрерывно, лихорадочно, словно он не желал ничего больше, кроме как бегать вверх и вниз по стадиону, просто сжигая излишки энергии. Его глаза мягко закрыты, будто он думает или прокручивает в голове какую-то игру, которую видел некоторое время назад; спина прислонена к простой деревянной двери Ганнибала. Его покрытые шрамами руки и нахмуренные брови выглядят неуместно в этом ленивом идиллическом городе, сквозь белую тунику угадывалась его тонкая, гибкая фигура. Он мог бы сойти за одного из множества поэтов, странствующих по Средиземноморью в поисках оливкового дерева, о котором можно было бы писать строки. Ганнибал откашливается. Глаза Сципиона резко распахнулись, и он быстро повернулся к Ганнибалу, на лице которого невольно появилась лёгкая улыбка. Его внимательные, проницательные глаза были до боли знакомы, его изящные черты лица и юношеское выражение, то, как он, казалось, видел только Ганнибала, тот пронзительный взгляд, от которого он вздрогнул и проснулся ещё в Требии, тот взгляд, от которого он отвернулся в Заме, и тот, с которым он попрощался несколько лет назад, в Эфесе, в ясный летний полдень, под тихим ветром. Ганнибал выдёргивает себя из воспоминаний, чувствуя, как холодная влага скользит по его спине. Сципион, кажется, тоже приходит в себя, его глаза мягко изучают Ганнибала, словно он тоже потерялся в воспоминаниях — бесчисленных разговорах, письмах и потерянных словах, тянущихся от Сахары до Сиракуз, следе невысказанных шёпотов и криков, оставшегося после них. Ганнибал внезапно ощущает все свои годы — не скорбя о возрасте, а чувствуя цену битв, боль бесконечной войны, тянувшейся с его подростковых лет, и кричащую агонию, когда всё это было обращено в прах. Он снова думает о прошлом. — Что ты здесь делаешь? — его голос неестественно мягок, намного добрее того тона, которым он говорит с Прусием, наполненный тяжестью, которую только он может нести перед Сципионом, затенённый призраками одного и того же вопроса, задаваемого много раз. Сципион тяжело вздыхает и слегка проводит рукой по лицу. — Может, поговорим внутри? Угасающий солнечный свет освещает его маленький дом, где по комнате расставлена немногочисленная, скромная мебель. Ганнибал кладёт сумку и зажигает маленькую лампу, подвешивая её к стропилам. Сципион стоит — не то чтобы совсем неуместно, но более скованно, напоминая Ганнибалу мальчика, которого позвали в столовую родителей, чтобы развлекать гостей. Он меряет комнату шагами, ждёт, когда Ганнибал стряхнёт влагу с кожи и нальёт выпить из кувшина. Он ждёт, пока Ганнибал не начинает ждать его, и только тогда говорит. — К твоей шее приставлен нож. Ганнибал не удивлен, по правде говоря. Ходили слухи о прибытии римской делегации, необычно многочисленной, вооруженной и не питающей надежд на переговоры. Он слышал обрывки колких реплик во дворце, в которых передавались мелкие секреты, которые, как они надеялись, он не услышит, или им было все равно, услышит он или нет. Царь в последнее время стал отсутствующим, вялым и медлительнее осуждал дерзость Ганнибала. Он предполагает, что именно поэтому. В любом случае, он раздраженно прикусывает внутреннюю сторону щеки. Сципион продолжает, приняв молчание Ганнибала за удивление, не за раздражение. — Какой-нибудь сенатор, гонящийся за ложными истинами и незаслуженным положением, — тон Сципиона гораздо менее сдержанный, чем, вероятно, надеялся сам Сципион, — думает Ганнибал, — и решает, что единственный способ избавить Рим от его бед — это избавиться от десятилетней несущественной проблемы. — Несущественной проблемы? — шутит Ганнибал, его голос звучит осторожно и легко. Сципион бросает на него косой взгляд, небрежный, дразнящий, такой нежный, что ему хочется протянуть руку и ухватить его, разорвать ткань времени и схватить за руки их юность. — Относительно несущественной проблемы. Не большая проблема, чем их собственные лживые схемы и откровенная коррупция. Сципион раздраженно фыркает. — Я знаю, что за твою голову уже много лет назначена награда, но теперь они настроены решительно. Рим охвачен недовольством, и им нужно отвлечь внимание. Сципион меряет шагами путь от окна к двери и обратно. Мягкие сандали тихо стучат по полу. — Я не знаю подробностей, я не был в Риме уже год, но мой брат говорит, что там царит хрупкая, безумная атмосфера. Они отчаянно нуждаются в чём-то. Опасные, отчаянные трусы. Тебе скоро придется уехать. Они загонят тебя в угол, и я не думаю, что эта земля бросится на твою защиту. Ганнибал устал. Он всё ещё тянется к Карфагену или к тому, чем он когда-то считал Карфаген, к сверкающим пескам, которые держал в руках девятилетний ребёнок под вечными звёздами. Дом. Что вообще для него дом? Он был связан с Римом всю свою жизнь, так или иначе через месть, завоевания, грабёж, поражение, страх, жизнь и, возможно, смерть. Ганнибал поднимает взгляд, встречаясь глазами со Сципионом. — Куда я вообще могу пойти? В серых глазах Сципиона тот же беспокойный блеск, что и в Заме, в той палатке, когда он сжал руку Ганнибала, своими мягкими, но огрубевшими пальцами, и произнес тихим и одновременно напряженным голосом, полным обожания и решимости, отчаяния и надежды. Он сказал Ганнибалу, что сражается не для того, чтобы победить его, а за Рим. Ганнибал тогда отвел взгляд, не в силах встретиться с пронзительным взглядом Сципиона. Затем они поговорили по-гречески, и Ганнибал подумал, что если ему суждено потерпеть поражение, то он предпочел бы, чтобы его победил сам Сципион. — Куда угодно — Сципион провел большим пальцем по ладони, быстро шагая — Литернум, Сирия, Иерусалим. Ганнибал бежит уже так долго. Он бежал из пепла, бросив лишь один взгляд назад — на развевающиеся римские знамёна, на Сципиона, стоящего среди победителей. В комнату проникает холодок, гасит свечи, оставляя их стоять в тусклом свете заходящего солнца, а оранжевый цвет заливает город. Ганнибал смутно осознает, что дождь прекратился. — Ты должен уехать сегодня вечером, остальные заботы оставим на потом. — Сципион останавливается и хватает Ганнибала за руки — Они придут завтра, на рассвете, и даже царь не сможет их остановить. — Он и не станет. Я полагаю, соглашение уже подписано. Глаза Сципиона слегка расширились. — Ты знал об этом? На самом деле нет, но нельзя сказать, что Ганнибал ни о чем не догадывался. Почему он не действовал? Не бежал? Не спасался? Он сам не знает, и бросает взгляд на свой перстень с печатью, одну из его последних вещей из Карфагена. Есть ли у него вообще что-нибудь, ради чего стоило бы бежать? Сципион качает головой, словно пытаясь проснуться, и отпускает руки Ганнибала. Ганнибалу больно. —Неважно. У меня достаточно денег, чтобы выехать из Ливиссы и добраться до Рима, но нам нужно уехать как можно скорее, когда солнце зайдёт — Сципион оглядывает комнату — Напиши что-нибудь, скажи, что ты не хочешь сдаваться римлянам и хотел сам распорядиться своей смертью, и оставь это, чтобы нашел твой слуга. Мы уедем, когда солнце будет низко. Ганнибал едва заметно кивает. Иронично, что Ганнибал, покоритель Альп, стоящий у ворот Рима, теперь бежит в объятиях римлянина. Он пишет быстро — изящный греческий, рождённый в жизнь, ложные слова, влетающие в своё трусливое существование. Ганнибал краем глаза следит за Сципионом, который теперь ходит медленнее, шепча себе под нос что-то по-латыни. Внезапно Ганнибала поражает абсурдность происходящего. Перед Замой, в той палатке, Ганнибал спросил Сципиона, если он победит, пощадит ли тот Карфаген, забрав только самого Ганнибала для своего триумфа. Сципион склонил голову и высокомерно, с улыбкой, сказал, что если бы он завоевал Карфаген, то покорил бы и Ганнибала. Затем Ганнибал спросил, не предпочтет ли Сципион взять Ганнибала, свою добычу сейчас, и отказаться от битвы, пощадив Карфаген и его людей. Сципион на мгновение задумался, затем покачал головой «нет» и больше ничего не сказал. Это ощущается одновременно как вчера и как тысяча лет назад. Постоянное бегство от Рима, взгляды через плечо в ожидании удара, бесконечный выбор бесполезных союзников, которые снова и снова терпят поражение от Рима — да, это заставляет его чувствовать, что Зама — это вчерашний день, и он едет в одиночестве по бескрайним африканским равнинам, убегая от всего, без определенной цели, чувствуя себя великим полководцем и обиженным человеком, а тот пронзительный взгляд Сципиона с другого конца поля боя навсегда запечатлелся в его памяти. И всё же, в такие моменты, когда он поднимает взгляд, сложенное письмо, стальные глаза, встречаясь с задумчивым, решительным взглядом Сципиона, Пуническая война кажется историей. Теперь они всего лишь два человека, возможно, бывшие соперники, оба покинутые, изгнанные из дома, стоящие в неосвещённой комнате, будущий свиток без запаха, который ещё предстоит развернуть. Когда он был молод, много веков назад, в Альпах, на мгновение ему показалось, что он умрёт: скольжение ног, порыв ветра в ушах, руки ослабеют. В тот момент он слышал только рёв гор и страх быть похороненным при первом же повороте. Конечно, он выжил, его ноги зацепились за скользкий снег, его руки подхватил солдат, который погибнет в болоте. Он постоянно вспоминает тот момент. С тех пор он много раз бывал на грани смерти, но этого страха он больше не испытывал. Ганнибал кладет в карман несколько монет и собирает немного одежды, а любопытный взгляд Сципиона наблюдает, как он собирает обрывки своей, возможно, прошлой жизни и складывает их в сумку или бросает в огонь, где жадное пламя мерцает, поглощая слова призраков. — Идём. Они облачаются в обычную одежду и скользят по городу, тихо и холодно, наблюдая, как тени проходят мимо них. Ганнибал следит за движениями Сципиона. Его ноги всё такие же ловкие и лёгкие, и короткое время, проведённое в политике, не сломило его боевого духа. Губы Ганнибала кривятся, когда он думает о столкновении Сципиона с римской политикой, о радостных новостях, которые пронеслись через карфагенский сенат при его первом падении, и о горьких известиях, которые он позже услышит из шёпотов и злобных голосов. Какой позор для Рима — отказаться от такого ресурса. Он прибыл прямо из Литерна, тихо осознает Ганнибал, и из его губ вырывается вздох, когда Сципион замирает, пытаясь сориентироваться на извилистых улицах. Ганнибал хватает Сципиона за предплечье. — Сюда. Они пробираются мимо домов и переулков, выбирая тихую извилистую тропинку, которая так нравится Ганнибалу, уединенную под мерцающим светом, тихую в нежном лунном сиянии. Они идут незамеченными, улицы пусты, за исключением нескольких запоздалых, игнорирующих двух простолюдинов, и просто идут своим путем. Причалы тихи, когда они прибывают, если не считать лёгкого смеха пары моряков. У пристани стоят несколько кораблей, готовых отправиться по тёплым ветрам. Один из моряков напевает мелодию, и громкий смех прорывается сквозь них. Взгляд Сципиона быстро обводит их, прежде чем остановиться на капитане самого маленького корабля, тихом человеке, сидящем на мешке и наблюдающем за звёздами. Он подходит к нему, а Ганнибал остаётся позади, слыша обмен греческими словами, названиями незнакомых ему мест и обсуждаемые суммы денег, которые он не хотел платить. Голос Сципиона то поднимается, то опускается, он говорит той самой дипломатической интонацией, которую Ганнибал слышал у него раньше, но никогда не направленной на него самого. Мужчина жестом указывает на груз, который медленно переносят на маленький корабль, и говорит с пренебрежением. Ганнибал представляет, как Сципион издал бы тихий звук раздражения, мягкое рычание из глубины горла, которое он подавил, чтобы сохранить свою римскую выдержку. Теперь Сципион говорит по-латыни, снимает капюшон и показывает мужчине что-то. Ганнибал хочет протянуть руку, будто сказать “нет, не делай этого, не запятнай своё имя ради меня”, но ни один звук не выходит. Он может только смотреть. Мужчина, кажется, неохотно соглашается, и Сципион возвращается, тихо сообщая Ганнибалу о скором отплытии. — Куда? — Акантос, самое далёкое место, куда он нас довезёт, но мы уже будем далеко, когда прибудет делегация. — Мы? Сципион бросает на него тот же возвышенный взгляд, но в лунном свете, спустя столько лет, он приобретает более тяжелый, гнетущий оттенок. Ганнибал хочет задать много вопросов. Почему ты здесь, со мной? Почему ты защищал меня, когда пепел рассеялся, когда твои братья хотели похоронить меня под волнами? Почему ты пришёл в Карфаген, в Эфес, сюда, сейчас? Почему после Замы ты написал, хлёсткой чередой из сказанных и несказанных слов, письма, которые я хранил между своими томами в Карфагене, которые сгорели, когда я покинул берега? Ганнибал знает ответы на все эти вопросы, ответы на то, почему они столько лет кружили друг вокруг друга, преследуя друг друга по всей Италии, по Иберии, по Карфагену, через всё Средиземноморье, пока время не утянуло их жизни в неожиданных направлениях и не сталкивало их, как звёзд, в хаосе “дипломатии”, писем и безмолвных желаний. Ганнибал видит Сципиона в свете звезд, его взгляд такой же мягкий, как и до битвы, в шатре, когда он мягко сжал руку Ганнибалу, говоря, что судьба завтрашнего дня принадлежит им самим в будущем, но сейчас это касается только их двоих. Он улыбается, вспоминая прошлое, и улыбается Сципиону, надеясь, что его благодарность заметна. Так и есть, и Сципион тоже мягко улыбается, кладя руку ему на плечо. Завтра он будет «мертв», и Сципион, возможно, тоже будет «мертв» позже. Они могут отправиться в Иудею или на окраины Италии, возможно, в Македонию, а затем в Испанию — как забытый след двух потерянных странников. Возможно, его зарежут по прибытии в Акантос, возможно, он умрет вместе со Сципионом в каком-нибудь безымянном сардинском городке много лет спустя. Возможно, завтра никогда не наступит, и все, что останется у Ганнибала, — это обрывочные воспоминания прошлого, ускользающего сквозь пальцы, как песок, сверкающие отблески в его сердце. Возможно, ничто не имеет значения, или все имеет, но Ганнибал все равно бежит. В конце концов, поэтично быть связанным с римлянином до последнего вздоха.