Только холод останется.

В Черном Погосте не плачут по ночам. Потому что плач здесь — как хлеб: он всегда есть, и никто не обращает на него внимания. Настоящая беда начинается, когда наступает тишина. Тогда даже гробокопатели выходят на крыльцо и смотрят в сторону кладбища, прислушиваясь к пустоте. А если в этой пустоте вдруг раздается счёт — ровный, медленный, как капли жира с догоревшей свечи, — тогда молятся все, даже те, кто разучился молиться ещё до того, как родился. Горазд — единственный, кто не падал на колени в молитвенном углу своей землянки в такие моменты. Он знал, что то, что несёт эта тишина за собой, молитвами уже не упокоить. Именно эта тишина и произошла в эту ночь на Погосте. Горазд отливал очередную партию гвоздей для гробокопателей. Это были не привычные гвозди, которыми сколачивают избы по всей Северьи. Гвозди эти отливались из металла от старого оружия или старых вещей усопших, потому что по преданию только такой заколоченный в гроб гвоздь мог успокоить мертвеца и сдержать в своей могиле. Также при ковке обязательно стоит читать про себя молитву Велесу и в конце остудить готовый гвоздь в чане с бычей кровью. Тогда покойник уже никогда не покинет место погребения. Главное — не забыть гробокопателям вбить один гвоздь в левую ладонь мертвеца. О чём местные могильщики часто забывали из-за бесконечного пьянства. Но Горазд их не винил: если ты всю жизнь живёшь на Чёрном Погосте, где и так жизнь не в сладость, да ещё и закапываешь не по одному мертвецу в неделю, то без браги можно с дуру и руки на себя наложить. Сам Горазд жил на Погосте уже третий месяц и за это время сам пристрастился к местной браге, хотя до этого не считал себя любителем выпить. Но когда каждый твой день проходит в тёмной кузнице с молотом в руке, волей не волей станешь пьянчугой. Когда Горазд отложил последнюю партию гвоздей в ящик, дверь в землянку открылась с грохотом, и в помещение вбежала женщина в чёрном балахоне — плакальщица: — Горазд, Горазд, проснулся он, проснулся! — запыхась, кричала она. — Вчерашний? — без удивления спросил он. — Опять пьянчуги эти гвоздь не вбили. Плакальщица ещё что-то кричала на фоне, но Горазд уже её не слушал: ничего нового она ему не расскажет. Горазд взял из ящика один гвоздь и молот с пня и вышел за дверь. За ним выбежала и плакальщица: — Что делать-то, Горазд? — Что и всегда, Марфа. Баб своих поднимай и травы жечь начинайте. Как позову на кладбище — зайдёте, отпевать будете. — Поняла, поняла я. Марфа побежала в сторону других землянок поднимать других плакальщиц, а Горазд отворил калитку на кладбище и увидел его. Перед ним стоял ещё вчера закопанный Ждан, местный охотник, три дня назад повисший в петле. Самоубийство на Погосте — не редкость: атмосфера тут не лучшая, вечная темень, солнечные лучи как праздник, и некоторые начинают потихоньку с ума сходить. И вот Ждан был одним из таких. Горазд смотрел на неупокоенного и дыры в левой ладони не наблюдал. — Опять не вбили. Скот пьяный, — гневно сказал Горазд. Ждан смотрел на него пустым взглядом, мёртвым. Одет был в белую похоронную распашонку, на шее так и болталась срезанная петля. Он пошёл на него хромым, шатавшимся шагом и вытянутой прямо правой рукой. Горазд не шелохнулся: он знал, что навьи не представляют особой опасности. Главное — не давать им подойти, иначе дыхание мертвеца может ввести в краткий ступор или вовсе в отключку, и тогда уже навь своё не отдаст и обратит тебя в такой же неупокоенный труп. Горазд сделал шаг назад и влепил молотом прямо в лицо мертвеца. Навь отшатнулся и завалился на спину. Горазд резко сократил дистанцию, заткнул его рот старой тряпкой, чтобы тот не укусил его. Горазд поднял тело и бросил в могилу, из которой Ждан выбрался. Он наступил ему на грудь, вытянул его левую руку вдоль туловища и вбил в ладонь гвоздь из кармана. Покойник задергался, зарычал и в итоге притих. — Покойся с Велесом. Марфа, проходи быстрее. На территорию кладбища вошли Марфа и ещё две женщины в таких же балахонах, а за ними два мужика с молотками — гробокопатели. Женщин этих звали плакальщицами: они оплакивали и отпевали свежего усопшего три дня перед погребением, чтобы душа его снискала покой и не возвращалась в мир этот. Марфа была той, кто этих самых плакальщиц обучала, здесь, в Чёрном Погосте. В плакальщицы шли молодые девушки, обязательно невинные. Марфа сама их отбирала и обучала в течение тридцати трёх дней и далее продавала их по всей Северьи. Плакальщицы нужны были везде, и все знали, что лучшие именно здесь — в Чёрном Погосте. Самому же Горазду было наплевать на последующую процедуру погребенья. Он подошёл к двум мужикам: — Боян, если ещё раз твои уродцы забудут гвоздь в ладонь вбить, я навья возьму и закину в землянку к дочкам твоим и жене, — холодно произнёс Горазд. — Ты меня понял? — Да понял, полностью понял, Горазд. Опять наверное напились, этакие. Сейчас тут закончим и пойду кнута всыплю им, — с дрожанием в голосе лепетал Боян. Несмотря на громкое, былинное имя, Боян был жалким подобием древнего певца — вечно трясущийся, с мутным взглядом и руками, которые дрожали не от благородного волнения, а от очередной похмельной ломки. Главным среди гробокопателей его сделал не врождённый героизм, а отчаянная хитрость: пока остальные ломали спины в могилах, он благоразумно стоял на стреме, прячась за ближайшим крестом, и командовал шёпотом, полным ужаса перед каждой ночной тенью. По ночам он «омывал» страхи не молитвой, а дешёвой сивухой, которую таскал с собой в засаленной фляге, и к рассвету его «доблесть» иссякала вместе с последним глотком, оставляя после себя лишь кислый дух перегара и трусливое бормотание о том, что пора сматываться, пока мёртвые не проснулись. Горазд с полным отвращением, как на мокрую крысу, посмотрел на Бояна, плюнул ему в ноги и развернулся в сторону кладбищенских ворот. Зайдя обратно в кузницу, Горазд обнаружил, что Молчан уже не спал. Молчану давно перевалило за полсотни, но могучие плечи и жилистые руки, покрытые сетью старых ожогов от искр, всё ещё держали тяжёлый молот так, словно тот был продолжением его тела. Немота его была не наказанием, а скорее привычкой — за десятилетия работы у горна он разучился говорить, зато научился слышать то, что другие пропускали мимо ушей: звон металла, скрип половиц и даже затаённое дыхание мертвецов с кладбища. Деревенские сторонились Молчана, но тайком носили ему поесть — уж больно ловко он ковал кресты, надгробные решётки и особые лопаты, что не звенели о мёрзлую землю. Когда он выходил из своей прокопчённой кузни, казалось, будто из преисподней выходит само безмолвное наказание: хмурый, с густыми седыми бровями, нависшими над глубоко посаженными глазами, и всегда сжимающий в кулаке раскалённый прут, который в его руках превращался в оружие страшнее любого меча. — Эти мастера снова гвоздь не вбили. Опять пришлось Марфу вызывать, колыбельную петь. Молчан лишь недовольно мычал. Кузница ютилась на самом отшибе, прижимаясь спиной к старому погосту, словно боясь лишний раз попадаться на глаза живым. Это была низкая, почерневшая от времени изба без окон — только кособокая дверь, обитая проржавевшим железом, да узкая дыра в крыше, откуда вечно сочился удушливый, сизый дым. Внутри царил полумрак. Единственным источником света служило нутро горна: там раскалённые угли пульсировали багровым и оранжевым, выхватывая из темноты искажённые жарой лица. Стены были густо улеплены сажей, как плесенью, и на них, словно тени усопших, висели инструменты: молоты, клещи с мёртвой хваткой, кривые зубила и какие-то непонятные железяки, назначение которых лучше было не знать. Горазд присел за стол, стоявший в углу, и закурил трубку. — Молчан, я отлил пару партий гвоздей за ночь и пару лопат, Боян зайдёт за ними днём. Я пойду покемарю пару часов и мне выйти за Погост надо, в лес. Дела у меня там. Молчан, естественно, ничего не ответил, а лишь одобрительно кивнул. Горазд затушил трубку и отправился в соседнюю комнату. За единственной внутренней дверью, окованной полосой сырого железа, скрывалась комнатушка, которую кузнецы — и старый, и молодой — стеснялись называть «почивальней». Это была низкая, прогнувшая под собственной тяжестью клетушка без единого окна, где воздух никогда не менялся, намертво пропитавшись кислой горечью старого перегара, въедливой гарью и затхлой сыростью немытых портянок. Обстановка здесь была столь же скудна, как и жизнь её обитателей. Вдоль противоположной стены — два топчана, сбитые из грубых, неструганых досок. Один, широкий и почти голый, укрытый лишь серым, вытертым армяком, принадлежал Молчану — спартанское ложе, где ни вздоха, ни лишней тряпицы. Другой, напротив, был завален рваными овчинами и старым тряпьём — сюда и прилёг Горазд и провалился в небытие.