Вечер перемирия

Ветер шелестит, обнимая нас своей прохладой вечера. Закат разлетается унылой малиновой птицей по горизонту, а трава чуть колышется, покалывая ноги своей мягкостью и напоминая, что это не сон. В этот момент я не могу ненавидеть. В этот момент мне не хочется бить кулаком, кричать, терзать, ранить, отталкивать. Редкие моменты перемирия, когда сил на злость не остается. Сейчас - один из них. Когда человек рядом выглядит как безопасный. Как кто-то, кому так же, как и тебе, порой не хватает главного - принятия. Когда он молчаливо и задумчиво смотрит в небо. Потом переводит взгляд на тебя. И в нем застывает бесконечность. Бесконечность пустоты. А где-то еще глубже - тоски. Тоски, закрытой маской холодной ненависти к миру. Тоски, которая привыкла быть забытой, непонятой и незамеченной. Любви. Любви, которая не умерла. Которая выжила, но сломалась. Как и многие из нас. Как и те, особенно те, кто думает, что не сломлен вовсе. Лим лежал на траве и смотрел на меня. Изучающе, внимательно, как всегда. По нему проползали муравьи, но они не волновали, ибо он даже глазом не повел от их касаний. Все внимание только на мне. Как всегда. По привычке. Но сейчас это не раздражает. Сейчас это кажется чем-то вроде гимна звезд под луной, что появятся после розовой полоски и солнца. Звезд, которые светятся тихо, без множества красивых слов. Звезд, для которых слова - это слишком хрупкое, травмирующее и ненадежное. Но все же настоящих. Убийственно настоящих. Переживших больше, чем он сказал. Переживших больше, чем можно представить. И, уставившись на него в ответ, забыв о чудесной поляне неподалеку от леса, о нежном и очаровательном небе, о насекомых, о траве, я утонул. Только в нем. Только в этом взгляде. В этом лице. В этих темных бровях, мягких губах, черных как смоль волосах. От травы веяло запахом свежести. От него - жвачкой со вкусом мяты, которую я ненавидел и всегда отдавал ему, потому что он любил. Во многом мы были противоположны. Но в одном - равны. В том, что сколько бы времени ни прошло, но это пронзающее сердце одиночество никуда не уходило, стоило нам отдалиться друг от друга хотя бы на шаг. В том, что я ненавидел его, но находил спасение только в его внимании. В его понимании. В его любви. Невозможно больной и сломленной. Но моей. Моей уже родной. Въевшейся под кожу и вырезавшей все живое. Ради этого можно было сойти с ума. Ради этого можно было потерять мораль. Ради этого можно было убить и умереть, а потом возродиться заново. Чтобы Лим просто лежал здесь, со мной, и смотрел в ответ. Понимающе, хотя и без слов. Под контролем, который я ненавидел, но под слоем той болезненной заботы, которую никто не оставлял в избытке. А он - оставлял. Смотря в его глаза сейчас, я почему-то вспомнил момент, когда он пригласил меня погулять по Сеулу. А я зачем-то согласился. Тогда был горячий летний день, и мы прогуляли все часы с утра до вечера по нелепым ярмаркам, магазинам, дошли до дерева с какими-то недозревшими кислющими плодами, я объелся их. Но он сорвал те так благоговейно, словно и они были его объектами изучения. Какими-то чудесными. Какими-то… особенными. Своими. Тогда Лим сказал, что это его любимое дерево. Он не знал, что это за растение. Но оно было диким и росло каждый год на том же месте. Он всегда его ел. И оно не являлось ядовитым. С тех пор мы начали ходить к этому дереву каждый год. Во все другие дни мы могли подраться, поссориться, чуть не убить друг друга. Но в те дни у дерева мы были будто другими. Будто не позволяли своей тьме выходить наружу и мешать свету этих мгновений. Потому что если однажды ты потеряешь последнее свое теплое зернышко света, то сам выгоришь. А это намного хуже смерти. Это пустота. Не красивая, как космос. Не живая и изучающая, как его глаза. И даже не принимающая, как смерть. Никакая. Поэтому подобные секунды затишья походили на что-то священное. Я любил такие мгновения. Любил, когда он меня, человека, который особо ничего не умел, кроме писательства, самобичевания и избиения людей в импульсе, учил плавать и заставлял забыть о том, что вода страшна, что может поглотить меня полностью и опустить на свое дно. Любил, когда мы ныряли под злые волны в шторм. Все боялись, а мы плыли навстречу. Потому что вместе. И потому что терять нечего. Лучше умереть вдвоем под волнами, чем жить среди мира, где больше не будет таких секунд искренности. Я любил, когда мы целовались рядом с какими-то красивыми цветами, обвитыми пчелами-трудягами. Любил, когда он вдруг выдал мне, что только со мной ему порой так спокойно. Потому что я принимаю его. Потому что не играю ролей и всегда понятен, хотя и непредсказуем, чем завораживаю. Со мной спокойно. Со мной! Со мной, с человеком, который всегда взрывается чуть что. Который легко обижается. Который может вдарить, если не понравится что-то малейшее. Который может накопить внутри себя кучу чувств, а потом взорваться, подобно петарде, которая празднично ломает чью-то руку. И сейчас ему тоже было спокойно. Я видел это по его глазам. По мирной кошачьей улыбке, расползающейся уголками губ. И даже небо стемнело, покрывшись звездами, обещающими сладких снов. На улице стало еще холоднее. Но на моей душе почему-то загорелось тепло. Такое, какое раньше было только в детстве. Тепло надежды. Тепло, которое верит, что не все в этой вселенной столь ужасно. И тепло, которое верит, что даже мы, сломленные и сумасшедшие, достойны любви. Нашей неправильной, нестабильной, но в периодах самой лучшей любви. Потому что в ней мы находим надежду. В ней мы находим себя. И этого более чем достаточно. Всегда.