я сделал все и все оставил
в моей игре почти нет правил
и мой герой не держит строй
и лезет на рожон
я сбыл мечты и откровения
в руках судьбы мое спасение
мой главный нерв продет в иглу
предельно обнажен...
Возможно ли вечно противиться?
Единственное, что до сих пор тревожит Цзинлю, — противилась она недолго.
Возможно ли прийти к своему концу мирно?
Проклятая Изобилием плоть никогда не знала покоя.
Сочный плод-деструкция, Мара-крамола, временная линия, зацикленная в вечность.
Проклятая Изобилием плоть кипит и умоляет успокоить и упокоить душу, повергшуюся предупредленному уделу.
Ее перечеркивает однажды красной линией — выверенной и четкой, как самый изящный взмах клинком, — и она не может найти в себе на это злости. Как мало, оказывается, стоит человечья гордость и как мало нужно, чтобы заставить человека забыть о прославленном Мастере Меча.
Дилемма ищущего гонит вперед, и она практически призналась бы, что распростертые объятия – не странный сон. Не сон карающая карма, не сон непробиваемая чешуя, что сочится черной кровью, пока человечность деформируется на глазах, не сон колкая острая улыбка, что искажает ее лицо. Не странный сон о навсегда живой манифестации жизни, что ползет вдоль ее тела вверх, и возненавидеть ей бы бессмертие, да только вот беда: Цзинлю сама бессмертна.
Цзинлю бессмертна, Цзинлю к тому, что видела в других, близка, Цзинлю ступает бесшумной поступью, бросается наутек – без остановки и без оглядки, прочь из второго дома, прочь с Лофу, прочь от уничтоженного Квинтета, прочь с каждой встреченной планаты и мимо напуганно оборачивающихся существ, с одним нерушимым намерением и расцветающей в сердце легкостью, по-солнечному озаряющей и лучезарной, какой не чувствовала очень, очень давно. Цзинлю оглушена, Цзинлю потеряна.
Цзинлю бродит бесцельно; ее одежды запахнуты неряшливо, волосы смерзлись сосульками и белым-бел силуэт не из-за бледности кожи вовсе — лицо несет в себе измученность и искажающую черты горечь.
Цзинлю не слишком представляет, куда идет. Тело кажется не ее собственным, двигается без ее ведома, без воли и приказа мозга — все сознание бедной воительницы как стекло, разбитое вдребезги на крошево памяти и осколки личности, — и словно ведет оно ее само мимо невиданных планет и непротоптанного Млечного Пути.
Ей яростно и дурно на себя и прошлое, на Цзин Юаня, на этого несчастного юношу, ставшего тем человеком, что пережил потерю друзей и ее.
Ужасный, ужасающий, ужас — Цзинлю.
Испившая жизнь до дна — Цзинлю.
Когти проклятия — щипающие, выкручивающие, рвущие — Цзинлю.
Мара повсюду — «В небе нет луны, ты — ее ломоть, раскрашенный не серебряным», — и не совладать с собой, когда ее ледяное дыхание морозит ухо:
да благословит тебя Яоши, ты главное знай — такова взимается плата за вечную жизнь.
— Цзинлю, Цзинлю, Цзинлю, — вырывается искаженным голосом, ширится и улетает далеко, и Разрушение отражает всю суть его, Изобилия, всю обратную сторону опасного Бога.
Она, ощутив, как темя ее сдавливает будто раскаленными тисками, судорожно всхлипывает, замирает и смеется, задыхается с собственным именем, за голову держится, останавливается, пытаясь восстановить самообладание, но ладонь одна поросла коростой Мерзости ощутимо, и первые чешуйки чувствуются через ткань перчатки, и руку оттягивает сверкающее чистотой лезвие меча. Вокруг нее круговерть, калейдоскопическая, сумасшедшая — и она криком рубит воздух, ищет себя, а золотые листья давно перед ней, ведут вглубь коридора, в высшей ступени ужаса. Мороз не холодит ее раскаленную кожу. Она позволяет себе дышать, меч бросает, роняет в ладони горящие, мокрое лицо, обрушивается в адреналин и отсутствие положенного беспамятства. Ей так плохо —
«Ты не бросаешь Сяньчжоу, ты просто спасаешься; ты не виновата в том, что выкосила стольких воинов, вина Мары, Мары, Мастер!» — но она идти продолжает, ужасающе холодная и ослабевшая, восстанавливает пошатывающуюся одурманенную походку, возвращая траекторию сбитого шага, и мыслит сквозь свинцовую голову плывущим, мутным сознанием.
— Спаси меня.
Каждый живой вид стремится к выживанию любой возможной ценой. Это аксиома, которую стоит принять.
Говорят, из Общества Гениев она.
Ни один гений определенно не сможет ей помочь.
Гениям до этих знаний несказанно далеко. И с каждым днем лишь дальше.
Говорят, запах гнили и смерти за ней следует. Говорят, она — чудовище, встречающееся с другими, принимающее у себя мертвецов. Говорят, делает это из худшей цели, которую только можно вообразить — вознести себя в Зоны желает.
Какая жестокая шутка: стремиться достичь вершины, хотеть погубить себя, пытаться стать Богом, воспарить в Боги, добровольно отдать Нус все, все науке до единого. Никому бы Цзинлю не пожелала такой судьбы — посмертной или предсмертной.
Мастер Меча Лофу Сяньчжоу Шуху убила, строгую неприязнь к Богам развила. У Жуань Мэй, как говорят, к Богам выстроена лестница по спирали ДНК, и на последней ступени — епитимья.
Говорят, знает она, как работает человеческое тело, и — есть слухи — в моральные нормы не входит и половина исследований, но из знания личного — ох, Жуань Мэй ее поймет.
Цзинлю встречает ее здесь: на окраине космоса, вне флота, на самом темном этаже станции прославленной самовлюбленной Герты. Далеко от дома увело, незаметно привело, направило мимо кукол с механическим наполнением, мимо тревожных огней, мимо прожорливого Роя, созданного
неизвестно кем, мимо лаборатории, усеянной сливовым цветами, что серебром светятся, как луной поцелованные, и выглядят как совершенно обычные цветы, но что-то в них не то — и слабое — знакомое — жжение. Все здесь неестественное и карикатурное… Оранжерея — не иначе.
Цветение есть гиперболизация жизни.
В воздухе — необычайная легкость и сладость.
Здесь тихо: в Изолированной зоне нет людей, которые могли бы обратить внимание на неизвестно зачем пришедшего сюда проклятого, запыленного и позабытого. Цветы растут повсюду, пудровые сливы лепестки теряют без участия ветра, и среди них бросают лучи искусственные лампы. Приветливое, приятное место, так же приветлива и приятна госпожа Жуань Мэй: такие — следующая по пятам закономерность, — прячут в себе самое омерзительное зло.
Связь между ними натягивается дрожащей струной, а где-то внутри, в самом естестве — благословение от судьбы: не спустить взгляда с Гения, врага человечества.
Смертная, умом одаренная, знаниями благословенная, с монструозным сердцем — каменно-суровая, как вытесанная статуя
как Цзинлю, Жуань Мэй.
Струны лоснятся к ее пальцам, рождают звук, и тихая мелодия для Цзинлю почти оглушительна — как для бешеного зверя, невыносима. Розовый и красный мешается в глазах Цзинлю, ярким признаком гнетущим выделяется недуг — там нет радужки и совсем нет зрачка, но есть дикость, кровавым образом освобождающая.
Под ее пальцами струны инструмента фальшивят.
Цзинлю смотрит на профиль Жуань Мэй, очерченный светом и кажущийся немного расплывчатым, ускользающим, тающим, и, наконец, говорит с приветственным наклоном, напуская на себя формальный вид. Неважно, как уродливо, бесчеловечно, плохо она выглядит из-за болезни, неважно, что людское в ней неумолимо отмирает, первобытным заменяется; каждый может увидеть красный ее взор, каждый попятился бы от черных, прихотливый веток на ее теле.
— Если отбросить рассказываемые о Вас слухи, говорят, Вы биолог? – роняет она безо всякой интонации, и голос ее в хрип уходит и надламывается.
— Ученая, деятель науки, — говорит Жуань Мэй отрешенно, деловито и оборачивается озадаченно, улыбается ей бледными обескровленными губами — и думать об этом вроде и проще, а вроде — мурашки по коже.
Цзинлю поинтересовалась бы, так ли сильно госпожа Жуань Мэй заинтересована в том, чтобы умереть во славу науки, спросила бы, предпочла бы Жуань Мэй заняться древом бесплодного отчаяния многих и прячущейся за Эонами тайной — феноменом легенд, переполненных немервыми и жаждой отмщения. Цзинлю умна достаточно, чтобы заметить предоставленную возможность, оценить по достоинству, скосить украдкой прищуренный взгляд — недолговечная жизнь людей сияет, гаснет и возрождается в других лицах, других судьбах, насколько бы гениальной она ни была.
Цзинлю слышала больше. Гении тоже страдают, тоже питают сомнения, боятся боли и также бывают несчастливы. Цзинлю видела больше, Цзинлю, однако, видит сейчас: цветущие сливы тянутся к потолку со скоростью, противоестественной обычным растениям, сливы разрастаются, раскидывают ветви и устилают лепестками пол. Жуань Мэй, кажется, ее появлению не удивляется слишком, не обращает внимания на незваную гостью в своей обители. У Жуань Мэй меловая кожа, из-под которой проглядывают синие венные линии, Жуань Мэй выше совсем немного, изящная, как Сяньчжоуская леди, и руки-ноги тонкие, как лапки жуков, голодающих возле ее лаборатории, – Цзинлю кажется, стоит ей надавить пальцем, и позвоночник у нее разломится напополам, хрупкий, как птичья косточка, и Цзинлю вдруг понимает, что мысли ее вновь оборачиваются в прошлое, в ужасное и совсем не милое – в миг познавшее причину оказаться здесь.
Звенит, звенит, звенит наигрываемая на жуани мелодия. Звенит нескончаемо, рассекает место и время, и порезы, раны и продырявленную мятущуюся душу Цзинлю, и звенит мелодично и весело между переплетений огромных корней, усыпанных листьями, и Цзинлю смеется – резко и недолго – смеется снова, хватается дрожащей рукой за первую опору, что находит, смахивая со стола бумаги и оборудование с такой силой, что бьются пробирки, расплескиваются вещества, но Жуань Мэй словно не слышит и не видит — как не видит и того, что в красных глазах под расплывшимися зрачками не неразумное безумие, а преисполненная яростью ненависть.
Не пугаешься, ученая? Почему же, госпожа Жуань Мэй?
Почему, Жуань Мэй?
Почему ты продолжаешь играть и почему не слышишь ее?
– Осторожно, Вы порежетесь или обожжетесь, – улыбка печально изламывает Жуань Мэй губы. Взгляд примораживает, режет зеркально-стальным отливом, следит, опускается ниже, когда под ногами Цзинлю хрустит стекло разбитого эксперимента. – Не то чтобы мне было дело, однако смотрите не пораньтесь.
Струны рвутся.
Инструмент гудит, блеснув ультрамариновой вспышкой, рассыпается и оседает на пол искристо-бирюзовой пылью, и тогда слепит мудро-золотым неподъемное знание – Жуань Мэй не сводит глаз с пустых рук, сквозь вязкую, чернильную иллюзию видит подчиненную волю и неусмиренный разум.
Все детали складываются в ужасающе четкую картину, понять которую по-другому, увидев однажды, уже невозможно.
Она чудовище, она больна, она мертва, она будет гореть горячо и ярко, и кожа сожжется, и не останется от нее ничего, кроме огромной страшной раны.
Ответно клокочет жестокий, холодный смех М-а-р-ы.
— Лишь вопрос времени, когда падет такой сильный человек, как Вы, — Жуань Мэй из-за стола поднимается осторожно, быть может, обманчиво медленно намеренно, чтобы не вцепилось чудовище в нежное горло. Инстинкт самосохранения, базовый инстинкт жертвы − отступить, убежать и спрятаться – для нее почти безучастные понятия. – Зарница с оборванной пепельной славой.
— Вы знаете меня? — уязвимо-раненно, обозленно с-м-е-е-т-с-я Цзинлю, едва не срывается от того, как сбиваются сердечные удары, как скручивается внутри все, едва не падает от того, как остро отзываются звуки, цвета, запахи, как по-настоящему выглядит Мерзость за непробиваемым стеклом капсулы, но стоит моргнуть — капсула пуста.
— Судя по Вашей одежде, по стилю боя, по мечу, оставленному у входа, смею предположить, Вы из мест, пострадавших от чего-то, — и звучит она чарующе-мягко, сочувствующе, но глаза холодные — холодеет и воздух, студя кровь и все, что есть лед, некрасивый, острый и смертоносный, и все, что есть Цзинлю. Контраст дикий, температурный — кружащий голову, осязаямо-эмоциональный, пьянящий, волнующий и, кажется, ущемляющий жалостью. — Желаешь вечности — лишь протяни ладони, боишься смерти — только попроси.
– Я не нуждалась в таком подарке, – Цзинлю равнодушно пересекает комнату, держит равновесие, переступает через лепестки, мнет их под подошвой, не замечая, как они, только-только опавшие, иссыхают позади. В грудной клетке булькает кашель. – И, к сожалению, сейчас вынуждена просить не о смерти.
– Занятно.
Цзинлю пар выдыхает, глаза закрывает – шелк, залитый кровью, по ногам струится, множество ошибок в кожу впиваются желтыми листьями. Вечность – озлобленный враг, что в сердце так же озлобленном таится.
— Мара… Говорят, Вы можете помочь.
Вы можете разрубить луну на небосводе, Вы можете помочь убить ЕЕ, пока вечная Лань встает у НЕЕ на пути, пока Шипе танцует на крови под реквием небесного хора, и Фули сберегает память, пока Нанук миры огню приподносит, пока Терминус оборачивает время для нас, и Аха играет со Вселенной, прошу тебя, спаси.
В том, как Жуань Мэй наклоняет голову, какое хладнокровие источает, она усматривает неуловимое узнавание, теорию вероятности собственного конца и магию чисел. В том, как Жуань Мэй улыбается едва, Цзинлю усматривает неуловимое сходство – как в свое отражение смотреть, и там давящая абсолютная тишина, в которой удается различить песнь самой тихой жуани, там вселенская усталость и гаснующие неумолимо звезды, там, в полузабытой жизни, быть может, осталось что-то, что-то значимое, что пришлось оставить, как оставляет всякий, ступивший на пути Эонов неисповедимых.
Цветы чернеют и рассыпаются, не достигая земли. По их стеблям, по стволам сливовых деревьев, по стенам, по пробиркам и оборудованию цветут неостановимо звезды инея, и Жуань Мэй оставляет это явление без внимания, и Цзинлю не понимает, чей лед пришел в движение, не понимает, почему она выдерживает молчание, но чувствует, как меж ребер пульсируют сосуды, качая живую кровь, как бьется сдавленное сердце, как немеют пальцы, но не теплеют: лед не умеет плавить льда.
Помоги, останови это...
Пожалуйста, пусть все это прекратиться.
Спаси меня, если сможешь.
Спаси от пренесенного добра, если можешь.
Спаси, чтобы я вернулась домой, чтобы все исправила, чтобы спасла других.
— Цена спасения равна цене рождения, знаешь?
– В таком случае возьми все, что потребуется.
Цзинлю делает глоток тьмы, и все кружится, сплетаясь в дикие узоры, и горит все в самом естестве. Оттого барахтается она в обращенных к ней глазах небесно-голубого цвета, видит свое отражение, преломленное в свете лаборатории, исцеленное ею, исправленное, и, поддаваясь протянутой руке, ловит ее ладонь, цепляется, но, сделав шаг, не удерживается, наконец, падает не метафорически и вполне осязаемо, физически в ее руки, утыкаясь в горячую шею, не смея стерпеть, и вскоре ее ладони ложатся на плечи, сминающие мягкую ткань накидки, впивающиеся ногтями в плоть сильно, больно.
Вы спасение, госпожа Жуань Мэй?
Поможете, Творительница чумы цветущих слив?
— Молить не посмею — способы Ваши, говорят, действенны, и пойду на любой.
Свет в лаборатории мигает несколько раз, аппаратура выключается и включается, сбоит в приходит в норму.
Лед трескается, трескается, трескается, трескается, и цветы кровоточат и вянут. Снежинки кружатся, опускается на лицо, шею, грудь, ресницы, собираясь в ладони, божественным в разрезанном воздухе, ране Путей.
– Пойдешь на это?
Мара не дает выбора. Жуань Мэй тоже его не предоставлет. Мара в Цзинлю цветет ярко, и цветение дарит головную боль, голоса за гранью слышимости и изношенное всемогуществом тело, что делается слабым и непослушным, опустошенное до дна – и Жуань Мэй, отстраняя от себя, видит, как взгляд у нее плывет, совершенно потерянный и израненный: свет с изнанки гаснет, разбивается красное стекло радужки. Мара перекраивает ее наизнанку– и Жуань Мэй гладит ее щеку в утешении, позволяет уткнуться лбом в свое покатое плечо, слышит дыхание, касается ее заиндевевших прядей.
Ничего не видно, ни черного, ни цветного. Неужто так и останется «ничего» перед глазами? Пускай.
Сливы пускают в нее артериями и венами корни.
вечная,
призрачная встречная
сможет уберечь меня –
обыденный сюжет всех религий.
предана,
мне и мною предана,
исполна изведала
рождение и смерть.
