Дороже нефрита (18+)

— Ты всё ещё самый красивый омега из всех, кого я знаю. Тэхён сжал челюсти и заставил себя замереть под тяжёлой рукой, которая по-хозяйски сжала ему плечо, погладила по спине и нагло опустилась ему на задницу. — Не надо… — Он шагнул было вперёд, избегая откровенного прикосновения, но Хангю грубо обхватил его и прижал к себе боком. — Красивый, но упрямый, — прошипел он ему в ухо. — Ну, ничего… Ничего. Жить твоему упрямству три дня. — И Хангю грубо развернул его к себе, обхватил его голову и жёстко поцеловал прямо в крепко сжатые губы. Тэхён не ответил, а когда альфа отпустил, демонстративно вытер губы рукой. — Дрянь! — В этот раз Хангю ударил без размаха и пощёчина получилась несколько смазанной, однако по-прежнему болезненной. — Почему ты такая дрянь, Ким Тэхён? Неужели всё ещё надеешься, что у меня не выйдет? Тэхён не ответил. Его корёжило от ненависти, боли и желания плакать, но он лишь крепче сжимал снова губы и прижимал холодную ладонь к горящей щеке, глядя прямо в наглые и жестокие глаза своего… жениха.

***

Будь он проклят, этот жених! И будь проклят тот день, когда отец повёлся на сладкие обещания своих друзей — родственников Хангю — и согласился отдать своего любимого сына за эту тварь. Да, хотел как лучше, волновался, что в этом жестоком мире после его смерти Тэхён останется один на один с необходимостью возглавлять дело, на которое отец положил жизнь, но ведь как ошибся! Если бы только сразу знал, кем на самом деле является Ли Хангю, этот лощёный альфа, красавец и сердцеед, самый завидный жених Кореи из тех, кому за тридцать. Тэхён был уверен, что на самом деле привлекает Хангю не столько его красота — хотя и она, конечно, тоже — сколько его невинность, которую он смог пронести сквозь бури и грозы и элитной старшей школы «Кондо», и университета Сангюнгван, и даже недолгих… Но об этом не стоит, нет. Только не об этом. Невинность омеги-жениха — вот, что сейчас было в тренде в капризном высшем обществе. Мода на «нераскрытые бутоны» — так эту пошлятину называли — вернулась после сотни лет, и охота на таких вот «невинных» шла нешуточная. Особенно среди статусных альф, которые собирались вступить в договорные браки. Поэтому и брали почти мальчишек — тех, кто не успел ещё потерять этот самый треклятый «бутон». Это поветрие было сейчас на пике и все по нему сходили с ума. Благо, Тэхёну было уже вполне себе двадцать пять, а невинен он был только потому, что, во-первых, почти всю жизнь, как проклятый, стремился доказать отцу, что может возглавить корпорацию «Ким Индастрис» — ту самую, которую тот строил всю жизнь. А во-вторых, потому что ему просто ужасно не везло с альфами. То есть один раз — один-единственный — он подумал, что повезло, безумно повезло, но оказалось… Нет. Об этом не надо даже думать: слишком больно, хотя и прошло уже пять долгих и несчастливых… то есть вполне себе успешных, но безнадёжно одиноких из-за нехватки времени лет. Как уж Ли Хангю узнал о нетронутости Ким Тэхёна, одного из самых красивых омег Кореи, по версии нескольких журналов, писавших о сыновьях богатых семей, — одному богу известно. Но — узнал. И пришёл за ним. Не к нему, естественно, так как он бы, конечно, ни за что не дал себя обмануть: он всю жизнь вертелся в суровом альфьем мире, поэтому льстил себе надеждой, что очень неплохо разбирается в них, в этих альфах. Но ему это не помогло, ибо сказано: на каждого мудреца довольно простоты. Повертевшись вокруг него на паре мероприятий и поняв, что омегу ему не заинтересовать, Хангю прямиком пошёл к своему дядюшке Ли Хансону, а тот радостно поскакал к своему старинному другу с новостью о грядущем счастье, которое его чудесный племянник, решивший остепениться, подарит любимому сыну Корпорации Ким. И разве мог подумать умница и красавец Ким Тэхён, столько всего добившийся к своим двадцати пяти, что его сосредоточенность на карьере — а как иначе после… нет, нет. Нет. Так вот, как ему было знать, что его желание быть для отца утешением и лучшим преемником из всего своего поколения, станет причиной его самого большого в жизни разочарования? Она — и непонятная ему совершенно упрямая наивность отца, властного и могущественного главы Корпорации Ким Сонмуна. Тот до ужаса легко повёлся на сладкие речи своего любезного дружка Ли Хансона, который нашёл главную болевую точку старика — страх, что Тэхён останется одиноким после его смерти, что дела Корпорации, которые свалятся на него, не дадут ему стать счастливым. Неудивительно, конечно, учитывая, что пережил Тэхён со своей прошлой… Неважно. Отец знал, и когда семейка Ли торжественно пообещал Тэхёну всю защиту мира, Ким Сонмун согласился на брак Тэхёна с их непутёвым племянничком. А ведь отец не мог не знать о славе, которая шла за Хангю по пятам: репутация у этого мерзавца среди омег, которые его знали лично, была просто ужасной! И будь у Тэхёна папа или старший брат-омега, они бы могли повлиять на отца, который ведь на самом деле души в сыне не чаял, открыто называл его лучшим из всех, кого знал в бизнесе, и признавал за ним большой деловой талант! Узнав о согласии отца на его брак, Тэхён в ужасе кинулся ему в ноги, умоляя не губить. Но, к огромному его изумлению, на взволнованный рассказ о том, какому дрянному человеку отец хочет его отдать, тот поначалу лишь снисходительно ответил, что любой альфа имеет право на буйную молодость — главное, чтобы остепенился вовремя, имел дельную и солидную семью, смог обеспечить супруга по высшему разряду — в общем «всё как у Хангю, милый, чем ты недоволен? И именно чтобы сделать его настоящим серьёзным альфой ты ему и нужен — такой сильный и прекрасный, а главное, чистый омега!» И всё это — с уверенной снисходительностью, с которой последний раз позволял себе говорить с Тэхёном, когда тому было двенадцать и он ненавидел весь мир чистой и праведной ненавистью подростка. Однако Тэхён был упрямым, он капал долго в одну точку, судорожно собирал доказательства отвратительного поведения Хангю, которых, правда, было не так и много, так как денег у семьи Ли было неприлично много. И всё же поначалу отмахивавшийся от него отец в конца концов понял главное: его сын будет насмерть стоять, а не даст своего согласия на этот брак. Поняв это, Ким Сонмун слегка растерялся. — Так сильно не хочешь за него замуж? — расстроенно спросил он. — Хотя, конечно, не хочешь. Эта твоя идея, что ты можешь делать всё сам, — я говорил, что она губительна. — Он умолк и раздражённо потёр шею. — Да… Да, я говорил, я… я всегда так думал! — Тэхён, который с замиранием сердца ждал его решения, посмотрел на него удивлённо: впервые он видел отца сомневающимся или даже каким-то… смущённым, что ли… Но Ким Сонмун не умел долго сомневаться, так что он продолжил: — Хангю — хороший альфа, заботливый. Так много уже знает о тебе, я говорил с ним — он рвёт и мечет от горя, что ты не хочешь его признавать! Даже я, старый сухарь, был тронут! Ты ведь не подпускаешь его к себе, он и прорваться-то к тебе не может — вот и пришёл ко мне. — Отец с беспокойством заглянул Тэхёну в глаза. — Скажи, это из-за… него? Ты… Ты всё ещё его… — Мы договорились больше об этом не говорить, — оборвал его Тэхён, поняв, наконец, о чём думает отец. — Прошу, не надо. Это тут совершенно ни при чём. «При чём, при чём… Ох, как же при чём! Но об этом — чш-ш…» Отец ласково погладил влажную от внезапных злых слёз щёку омеги и заглянул в его мутные от осознаваемой безнадежности глаза: — Он позаботится о тебе, Тэ, ну же, дай ему шанс! Он сможет дать тебе всё… — Он не сможет! — крикнул Тэхён, и отец поражённо умолк, глядя на своего всегда такого спокойного и умеющего держать себя в руках сына. Да, Тэхён был омегой, но целью его жизни было устроиться в мире альф с комфортом, так что он научился многому, однако здесь выдержка ему изменила, а разочарование подкосило его самообладание. — Он не сможет, отец… — Тэхён опустил голову на руку, и всерьёз дал волю слезам, шепча: — Я думал, что ты веришь мне, что я заслуживаю хотя бы чести решить свою судьбу, как ты мог, как мог так поступить со мной, отец! Или я, один раз выбрав не того, навсегда потерял твоё доверие? Ты ведь клялся, что всё понимаешь и что не моя вина… Старший Ким был смущён. И тронут. Его сын всего лишь второй раз в жизни плакал на его глазах, так что это произвело впечатление. И Ким Сонмун попытался всё отыграть назад: отозвал своё слово, вежливо, но твёрдо сказал при личной встрече Хангю, что поторопился и попросил назвать цену за обиду и сумму отступных. Но у Хангю своих денег было достаточно. И ему позарез нужно было замуж: родные косо смотрели на его похождения, как тайно рассказали Тэхёну, они устали заминать скандалы с его участием, так что поставили условие: или остепенишься — или попрут из семейного бизнеса. Ну, и к тому же — да, к сожалению, Тэхён подходил под абсолютно все критерии идеального жениха по современным меркам. Так что Хангю, видимо, даже и не задумался ни разу, прежде чем принять очевидное для себя решение: надо просто поставить омегу в безвыходное положение и заставить его себя принять. А уж там с папашей язык найдём. Страсть, люблю-не могу, все дела… Это он и выложил первым делом, когда снял с головы похищенного им Тэхёна мешок. А потом обвёл рукой большую светлую комнату с решётками на окнах и солнечно улыбнулся своей фирменной улыбкой, которая — как опять же говорили — укладывала под него самых неприступных омег. — Это твоя спаленка до нашей свадьбы, Тэтэ, — ласково сказал он. — Располагайся, но не очень-то привыкай: тебе здесь жить всего пару недель, пока я всё оформлю, как надо. — Мой отец тебя закопает, — сквозь зубы процедил Тэхён. — Не закопает, — засмеялся Хангю. — Я уговорил его дать мне шанс завоевать тебя. Поклялся, что не трону, что, если ты не захочешь меня за это время, верну тебя в целости и сохранности. — То есть я просто зря потрачу две недели своей жизни на твои попытки, придурок? — кривясь от презрения, спросил Тэхён. Хангю не ответил. Он смотрел на него пристально, недобро, а потом в два шага загнал его в угол и ударил кулаком в стену в паре сантиметров от его головы так, что Тэхён зажмурился. — Слушай меня внимательно, Ким Тэхён, — внушительно заговорил Хангю. — Через две недели ты выйдешь из этой комнаты, спустишься в зал внизу и примешь мои клятвы, дашь свои при всех. Скажешь своему отцу, что счастлив быть со мной, а потом я буду долго и с чувством ебать тебя в нашей спальне, которую как раз отремонтирую за эти две недели. Ты родишь мне наследника, и не одного. Такой будет наша с тобой жизнь. Ты меня понял? — И на Тэхёна обрушился сильный, концентрированный аромат мака — личный запах Хангю. — Не понял, — сквозь зубы процедил Тэхён, который держался, на морально-волевых — но держался, так как кое-какой иммунитет против властного альфьего аромата у него всё же имелся. И он даже смог ухмыльнуться в ответ на изумлённый взгляд Хангю. — Что? Думал, сможешь отравить? Я ни за что не сделаю того, о чём ты сказал. Лучше умру. — Ты умрёшь — это полбеды, — зло ухмыльнулся Хангю. — А что потом будет с твоим отцом? Он выдержит твою смерть? И кто — угадай-ка — обставит твою смерть как несчастный случай? А потом получит после его скоропостижной смерти от инфаркта — кажется, это будет его третий удар, да? — всю власть над вашей драгоценной корпорацией? Может… — Хангю сделал театральную паузу. — …твой жених? М? А может, найдётся какой-то документ, который подтвердит, что мы всё же успели расписаться до твоей безвременной кончины? — Ты не посмеешь, — прошипел ему Тэхён. — Тварь! И вот тогда Хангю ударил его в первый раз. Рассёк кольцом губу и оставил безобразный синяк на скуле. Тэхёна никогда в жизни не били, так что этот удар произвёл на него сокрушительное воздействие. Он совершенно растерялся, схватился за щёку и сполз к ногам альфы, едва не теряя сознание. А тот склонился к нему, схватил за волосы и заставил поднять лицо, по которому текли слёзы. — Вот таким, Ким Тэхён, ты нравишься мне гораздо больше. Хотя немного затраханности тебе всё же не помешает, сучка гордая! И он впился в разбитые губы Тэхёна жёстким поцелуем. Тот света белого невзвидел от боли, закричал, попытался оттолкнуть, но Хангю не отпустил, пока не насосался его губ в своё удовольствие. А потом грубо оттолкнул, так, что Тэхён ударился затылком о стену, и ушёл широкими шагами, поспешно и не оглядываясь, оставив омегу в совершенном раздрае и ужасе.

***

— Послезавтра… — тихо сказал себе Тэхён, пристально глядя в зеркало, перед которым сидел. — Всё случится послезавтра. Он опустил голову на руки и закрыл глаза. За эти две недели, что он был заперт в этой золотой клетке, он совершенно вымотался. Всё, что он смог понять о своём поганом женихе, рисовало перед ним совершенно безрадостную картину. Хангю был беспринципным моральным уродом, понятие чести и совести для него не существовало, как и слова «нет». Судя по всему, от прямого насилия над пленённым им омегой (двадцать первый век, сука, а Ким Тэхён умудрился стать «пленённым омегой»!) — так вот, от насилия эту дрянь удерживало только то, что ему на самом деле хотелось похвастаться перед своими гостями на свадьбе совершенно нетронутым, чистым и прекрасным омежьим ароматом Тэхёна — солнечная вишня со слезой июльского ливня и призвуком сладости. Он собирался выпоить омеге перед церемонией что-то вроде лакмуса для запаха — и тогда все до одного почуют, что крутой альфач Ли Хангю берёт замуж совершенно нетронутого, истинный «нераскрытый бутон»! То-то будет гордости перед всеми, то-то семейство Ли будет счастливо! Любой секс с проникновением оставляет на омеге аромат альфы. Он стирается, развеивается, через какое-то время ты уже не почуешь, что это был за запах, но из аромата омеги уходит особая нота — та, которую и называют «чистота», и вернуть её человечество ещё способа не придумало. И хрен бы с ней, кому она вообще нужна в наше время, но… Мода — капризная сука, которая вечно выделывается и то откопает откуда-то песню двадцатилетней давности — и все начнут снова по ней с ума сходить, то напомнит грёбаную традицию, забытую век назад, к общему облегчению всех омег страны. И почему именно Тэхёну надо было споткнуться о собственную нерасторопность в постельных делах? Вот ведь… Что называется, отказал так отказал — и как аукнулось… Может, если бы тогда кое-кто был понастойчивей… Он зажмурился и прошептал с отчаянием: — Нет, нет… Только не сейчас… И перед его мысленным взором внезапно встало насмешливое и самодовольное лицо Хангю — такое, каким оно было сегодня, когда он пришёл подарить своему несчастному жениху особый подарок. Нет, не от себя. Его внезапно передал Тэхёну отец. — Вот видишь, — внушительно сказал Хонгю, любуясь великолепным нефритовым кольцом, прозрачно-зелёным, с драгоценными прожилками и золотой, хитро закрученной по кругу нитью, — твой отец, в отличие от тебя, уважает наш с тобой союз, глупый ты омега. Он благословил нас. Сказал, чтобы я немедленно отдал тебе его — чтобы ты больше не лил напрасных слёз и наконец-то понял, что так будет для тебя же лучше. Тэхён слушал — и не верил своим ушам. Горечь затопила ему горло и грудь, а сердце стучало с перебоями. Отец благословил… Передал самое дорогое, что у него было — кольцо папы, то самое, которое он сам подарил папе на их свадьбу. Значит… Значит это правда: отец и не пытался его спасти, предал его — по крайней мере, ощущалось это именно так. — Ну, чего ты заревел-то? — снисходительно усмехнулся Хангю, подступил к нему ближе и покровительственно похлопал Тэхёна по плечу, а потом приобнял. — Эй, посмотри на м… Тэхён рванулся из его рук, быстро отошёл к окну и закрыл лицо руками. — Уходи, — глухо сказал он. — Просто уходи. — Ты заплатишь мне за каждый раз, когда вот так отталкивал меня, — ледяным тоном произнёс Хангю. — Ты… Я тебя так выебу в нашу первую ночь, что ты… — Убирайся, ублюдок, — хрипло перебил его Тэхён. — Просто исчезни. Но Хангю и не подумал исчезнуть. Тяжёлыми шагами он подошёл к Тэхёну, грубо развернул его и силой надел ему кольцо на палец. — Только попробуй что-нибудь учудить послезавтра, — кинул он зло. — Сдохнешь в муках, если опозоришь меня и мою семью. Клянусь. — И он небрежно похлопал Тэхёна по щеке. — Сегодня у тебя будет немного беспокойная ночь, детка. Я здесь вечеринку устрою, пошумим напоследок. Ты обойдёшься и без омежника, а я хочу погудеть с друзьями, так что будет шумновато. Но ничего, ты потерпишь, верно? — Он ухмыльнулся и снова хотел было коснуться Тэхёновой щеки, но тот ловко увернулся и непримиримо раздул ноздри, клянясь себе, что ударит, если альфа попробует его снова тронуть. Но Хангю лишь грязно выругался, оскалился в неприятной усмешке и прошипел: — За всё, за всё, сука, заплатишь. Я сотру у тебя с лица это выражение. Ты у меня в ногах будешь ползать умоляя о милости. — И, развернувшись, он вышел из комнаты. И сейчас эти слова так и звучали в голове Тэхёна, заставляя трусливо поджиматься всё внутри. Тэхён поднял голову и с отчаянием уставился в глаза своему отражению в зеркале. А потом через отражение посмотрел на то самое кольцо. Он помнил, как в детстве любил играть с ним, доставая из папиной шкатулки. Именно оно нравилось ему больше всего, и он всё приставал к папе с просьбой подарить его. — Вот как соберёшься замуж, так и подарю, — смеялся папа. — Чего это ты будешь дарить ему мой подарок, — притворно дулся отец. — Почему так разбрасываешься — всё-таки фамильная драгоценность! — Но тебе ведь не жалко для меня! — обиженно кричал Тэхён. — Для тебя? — Глаза отца становились добрыми-добрыми и зажигались любовным восхищением. — Для моего самого прекрасного принца? — Да, да, для принца! — довольно смеялся Тэхён. — Для моего принца — всё, что угодно! Это кольцо было на самом деле отцовским благословением — тут проклятый Хангю угадал. — Всё, что угодно для твоего принца, да, отец? — с горечью прошептал Тэхён, глядя в зеркало. — Даже золотую клетку, если сам не сможет построить для себя… — Он снова закрыл глаза. — Послезавтра вы сделаете меня самым несчастным на свете. Хотя бы папу сюда не приплетали… Он хотел было снять кольцо, которое теперь жгло ему руку и сердце, спрятать его, выбросить — что угодно, лишь не швыряло оно одним своим видом ему в глаза всю отчаянность его безнадёжного положения — уже почти снял, но… Оно было просто невероятно прекрасно, а ещё от него словно веяло теплом. — Папа, — невольно вырвалось у него, — папа, зачем ты ушёл от нас… Папочка… Он был обречён. Можно было всё ещё громко и гордо сказать «Нет» на церемонии — Хангю прямо сказал, что она будет открытой. Но что потом? О связях с криминалом Хангю Тэхёну намекнул вполне откровенно. И не то чтобы Тэхён боялся смерти — он как-то не мог воспринять мысль о ней всерьёз. Но вот то, что семейка Ли может навредить отцу, что у отца действительно слабое сердце — поэтому он так и печётся о будущем своего драгоценного сына — всё это очень сурово било по решимости Тэхёна и по его воле к сопротивлению. Отец был его самым любимым человеком и оставался таким, несмотря ни на что. Навредить ему, даже гипотетически, казалось страшным решением. И — да, возможно, все россказни Хангю о своей силе были лишь пугалкой для предполагаемой омежьей сущности Тэхёна: возможно, на самом деле альфа был трусливым мерзавцем, который ни за что не посмеет что-то серьёзное с ним сделать, тем более — так открыто, в своём доме, но ведь именно такие трусы, если загнать их в угол, порой и оказываются способны на самые большие подлости. Да и родня Ли будет на его стороне, если то мероприятие, в которое они так вложились, прахом пойдёт из-за упрямого омеги. Оставалось робко надеяться на возможность убедить папу в необходимости развода, когда Хангю проявит свою гнилую сущность, и этот план Тэхён обдумывал почти каждую ночь. Вот только был в нём один, но страшный и существенный нюанс: в таком случае с грёбаной своей невинностью ему придётся расстаться в процессе изнасилования со стороны своего законного муженька. В том, что ни жалеть его, ни церемониться с ним Хангю не будет, сомнений не было никаких. И сама мысль о том, что он, гордый и прекрасный папин Принц Ким Тэхён, вынужден будет корячиться под этой тварью и в конце концов всё равно ему сдаться — Хангю был банально сильнее — убивала его. Вялой тряпкой лежал он на своей широкой постели, в одних боксерах, так как было жарковато, слушал гулкие басы от музыки, под которую в другом крыле своего роскошного дома Ли Хангю веселился, празднуя грядущее начало своей власти над ним, и понимал, что вряд ли есть сейчас на всей огромной Земле кто-то более жалкий, чем он — омега, у которого на счету были миллионы и который не мог купить на них ни свободу себе, ни право распоряжаться своей жизнью. Он страдал, жмурился от доносившихся до него отдалённых взрывов смеха или песен, и с ужасом понимал, что даже не осознаёт до конца, что будет завтра. А главное — боится осознать. До сегодняшнего дня он, оказывается, всё ещё на что-то надеялся, ждал отца, ждал хоть кого-то из своих приятелей, с которыми ведь тоже не связывался всё это время, так как телефон у него, естественно, отобрали, но — никого не было. И, перебирая в памяти всех, кого знал, он уже несколько дней назад осознал, что никого и не могло быть. Потому что в жизни надо было успевать не только карьеру двигать и в книги зарываться, но и социализироваться хоть чуть-чуть. А ещё — может, не рубить с плеча, когда рядом был… Но — нет, нет. Об этом — нет. Все мы крепки задним умом, однако, и Ким Тэхён понял это самым печальным способом — оставшись наедине со своими трудностями и без единой мысли, кто мог бы ему в этом помочь. По всему выходило, что Ли Хангю просто невероятно удачно выбрал себе жертву, судьба — увы! — тоже была на его стороне и послезавтра он получит всё, чего так жадно желает. А Тэхён обречён. И вот когда эта мысль последним камнем легла на могилу его надежды на счастье, он услышал странную возню в коридоре, за дверью. Это было странно: сюда, в это крыло, никого не пускали, чтобы никто не смог утешить бедного пленника или передать ему что-нибудь, что смогло бы ему помочь убежать. Сюда серыми тенями приходили слуги, которые приносили вкусную еду, меняли постельное бельё, убирались и украшали свежими цветами его клетку, но с кем бы Тэхён ни пытался заговорить — ему не отвечали. Кланялись низко, улыбались робко или умильно — и быстро таяли за порогом ненавистной комнаты, оставляя его наедине с книгами, телевизором и собственными мыслями о незавидной судьбе того, кто не умеет сбегать из тщательно охраняемых помещений. Кстати, тех, кто его охранял, Тэхён ни разу не видел: даже мельком за дверьми, куда ему удалось пару раз заглянуть. Складывалось ощущение, что Хангю просто запирал его, именно как птицу в клетке, — и всё, никаких драконов у башни принца не оставлял. И будь Тэхён сам порасторопнее, может, и сообразил бы чего, но… Он боялся высоты, ни разу не держал в руках ничего страшнее кухонного ножа, не умел лазать по деревьям и балконам — в общем, был идеальным пленником, как уже говорилось. Но сейчас за дверью его темницы что-то явно происходило: в замке кто-то очень осторожно, но не совсем уж беззвучно шуровал чем-то. Отмычкой, наверно. Тэхён замер в своей постели. Кинул взгляд на часы — два ночи. Всё ещё гудела музыка, слышались голоса под окнами, то там, то тут вспыхивали какие-то огни, дававшие отсвет в его зарешеченные окна. А в замке осторожно скрёбся кто-то чужой. Тэхён натянул одеяло на голову и сжался, понимая, что даже убежать ему некуда. Не в уборную же: там даже и защёлки-то не было. Хангю лишил его любой возможности спрятаться от своего внимания. Поэтому оставалось лишь закрыть глаза и… Дверь открылась, мелькнул тусклый свет из коридора, музыка на миг стала слышнее — и тут же дверь с тихим стуком закрылась. Тэхён дышать перестал, чувствуя лишь, как всё тело сотрясают гулкие удары его сердца. Он был совершенно беззащитен перед тем, кто сейчас медленно, освещая себе путь телефонным фонариком, судя по всему, шёл по его темнице. Вот он на что-то наткнулся и тихо выругался: — Чёрт… Что это ещё… И Тэхён широко распахнул глаза, уверенный, что у него от страха галлюцинации. Он несколько раз туго вдохнул, пытаясь понять, что происходит, и зажал себе рот рукой, чтобы не закричать. Нет! Нет, этого просто не могло быть, не могло, не могло! Не… — Блять, какого хера… Тэхён зажмурился и прикусил себе губу до крови, горячо молясь, чтобы это был сон. — Бл… Нет, не может быть… Тэ… Тэхён… Он почувствовал, как прогнулась постель сбоку, за его спиной, как чьи-то осторожные руки начали медленно, стараясь «не разбудить», стягивать с него одеяло, а потом, когда оно уже сползло до его плеча, над ним склонились, и тот аромат, который он, не веря себе, выловил в пресном воздухе своей клетки, стал гуще, ближе… ярче… Под плотно закрытыми веками засияли звёздочками: тот, кто так нагло рассматривал его, подсветил ему лицо фонариком, и тут же уже совершенно точно знакомый голос тихо, с каким-то отчаянным чувством, позвал его: — Тэ? Тэхён, это ведь… ты… Игнорировать реальность больше не получалось. Он думал, что хуже в его жизни уже ничего не может быть, что всё самое страшное случилось, но — нет. Самое страшное сейчас нависало над ним, глядело на него своими отчаянно-тёмными глазами под бархатом густых ресниц и шептало, едва не задыхаясь: — Почему… почему ты здесь, Тэхён? Ким Тэхён, как ты… как ты… Тэхён с хриплым, мучительным выдохом развернулся и изо всех сил оттолкнул его — того, кто пришёл к нему в клетку в этот неурочный час, оттолкнул с такой силой, что тот, кого он больше никогда не должен был увидеть, неловко упал с постели — и они, наконец, посмотрели друг другу в глаза. — Чон Чон… гук… — медленно, всё ещё пытаясь осознать неизбежное, выдохнул Тэхён. — Какого хрена!.. Чонгук сидел на полу, во все глаза глядя на него, голого, в одних боксерах, и, кажется, не собирался приходить в себя от изумления. Ну, а Тэхёну его это изумление было только на руку. Он ринулся вбок, туда, куда швырнул свои вещи, чтобы одеться. Однако реакция у Чон Чонгука всегда была отменной — всё-таки гонщик, да ещё и боксом занимался. Так что он кинулся Тэхёну наперерез, схватил его и, стиснув в крепких объятиях, повалил на постель. Тэхён захрипел, пытаясь крикнуть, но Чонгук зажал ему рот ладонью и умоляюще зашептал срывающимся голосом: — Подожди, подожди, Тэ, Тэ, Тэ, подожди, не надо, не надо… Но Тэ было надо, так что он изловчился и укусил Чонгука, однако тот лишь коротко и зло зашипел, навалился всем телом на спину извивающегося Тэхёна, вдавливая его в постель грудью, и, схватив его за волосы, дёрнул голову вбок, заставляя обнажить шею. Зубы Чонгука впились ему в холку, и Тэхён тут же ощутил его всем своим телом — приказ замереть, покориться альфе. Однако тренировки на омежью выносливость у него были не зря, так что он лишь замедлился, стал реже дёргаться, но не сдался, не застыл послушной куклой под властным доминантным альфой, которым всегда был Чон Чонгук. — Прошу тебя, успокойся, — рвано дыша, прохрипел тот ему в ухо, — я не хочу тебя давить, не хочу, я пришёл… Я не стану тебе вредить, я не знал, что ты здесь, я не… Я не за тобой, слышишь?.. «Он не за мной! — болью, странной и дикой, отозвалось у Тэхёна в сердце, а душа, уже стонущая от мгновенно открывшейся раны, которую он так долго и упорно пытался залечить, замерла от нового удара. — Он не за мной!» — Тэ, милый, слышишь? — словно сквозь туман дошёл до него горячий шёпот. — Я не наврежу тебе, я не… трону… я не для того, чтобы обидеть тебя, слышишь? Тэхён зло замычал, требуя отпустить и убрать руку, которая всё ещё зажимала ему рот, и Чонгук, помедлив, спросил: — Не будешь кричать? Прошу, Тэ… Обещай не кричать. Не будешь? Тэхён согласно угукнул, и ладонь Чонгука, пахнувшая так сладостно и знакомо табаком и сливой — сочетание, от которого у Тэхёна просто сносило всегда крышу — пропала с его лица. Чонгук выпустил его, перекатился и сел на краю постели лицом к нему, всё ещё голому, лежащему на животе. Тэхён подтянул к себе одеяло, накрылся им и только после этого отполз в угол и подтянул к себе колени, укутываясь в спасительное тепло. Он смотрел на Чонгука исподлобья, настороженно, хотя точно знал, что альфа говорил правду: он не причинит вреда, не тронет, нет. Это же был Чон Чонгук. Человек, которого Тэхён любил больше жизни. Человек, который его предал. — Что ты здесь делаешь? — хрипло спросил Тэхён и мучительно сглотнул: горло высохло и драло от каждого резкого вдоха. Чонгук быстро встал, оглянулся, подошёл к кувшину с водой, который стоял на небольшом столике у шкафа, налил и поднёс Тэхёну: — Просто выпей! Глаза его смотрели умоляюще и… с жарким восхищением, тем самым, на которое когда-то и повёлся глупый-глупый Ким Тэхён. На это восхищение, невероятную улыбку суперзвезды и встрёпанные ветром дороги волосы, которые Чонгук небрежно, всей пятернёй, зачёсывал назад. Тэхён взял и начал жадно, торопливо глотать, прикрывая глаза — не столько от внезапного удовольствия от простой воды, сколько не желая видеть то, каким горящим взглядом окидывает его Чон Чонгук. О, Тэхён слишком хорошо помнил этот взгляд. И то, как он может умело прятаться под тенью длинных ресниц, когда Чонгук хочет показаться скромным; как может скользить поверхностно, оставляя ожоги на коже растерянного и загнанного в угол собственными мыслями и глупыми мечтами омеги без опыта, папенькиного Принца, который вдруг решил побунтовать и приехал посмотреть запретное — ночные гонки. Как может укрываться туманом удовольствия, когда этот омега покорно и робко дышит и постанывает под ленивыми поцелуями, а после пытается угодить отчаянно неумелым минетом, о котором потом вспоминать было до судорог стыдно… А ещё этот взгляд умеет лгать: блестеть послушными слезами, когда красивые губы бесстыдно клянутся в любви, мерцать фальшивым пониманием, даже покорностью в свете луны, когда сильное тело уступает испуганным мольбам не трогать… пока не трогать… О, разве мог Тэхён это всё забыть? И что, что прошло уже семь лет? И что, что столько всего произошло в его жизни? Нет, нет. Этими глазами он любовался в самых счастливых своих снах — когда видел себя лежащим головой на тугих бёдрах, обтянутых вечными чёрными джинсами. Он смеялся в этих снах так звонко и пел весёлые песни вслед за ласковым, с мягкой французской хрипотцой голосом… Но и в самых страшных снах, когда он снова смотрел видео, на котором томно изгибающегося альфу ласкают два изысканных красавца-близнеца, а альфа пьяно, громко стонет, хватает их за волосы, заставляя брать глубже и лизать жарче — в таких снах, от которых снова и снова Тэхён просыпался в слезах, чувствуя себя униженным, он тоже видел их — эти самые глаза. Глаза Чон Чонгука. Своей первой настоящей любви, последнего человека, кроме папы, кому он доверял так безоглядно, так глупо, так по-детски. — Что ты здесь делаешь, Чон Чонгук? — повторил он и решился посмотреть на альфу. Сжал губы поднял подбородок, старательно выдерживая жгучий взгляд чёрных глаз. — Ты решил вернуться к истокам? Снова воруешь? Конечно, он издевался. Чонгук ушёл из банды ещё до их знакомства, о чём не раз говорил Тэхёну с гордостью, стал гонщиком исключительно благодаря своему таланту, хотя сначала был на побегушках в дядиной автомастерской… — Снова, — негромко ответил Чонгук с едва заметной улыбкой. — Деньги-то нужны. — А что, те, которые ты получил от наших конкурентов, закончились? Тэхён не хотел — правда, не хотел! — этого говорить. Это всё надо было сказать тогда, семь лет назад, сказать вопреки воле отца, который впервые всерьёз повысил на него голос и запретил объясняться с мерзавцем, из-за которого едва не лишился сына… Тогда отец выглядел смертельно напуганным, а ведь Тэхён не собирался прыгать, правда, он просто… просто вышел постоять на эту грёбаную крышу… Но отцу хватило. Тогда у него и случился первый удар. — Они очень быстро кончились, — помедлив и отведя глаза, ответил Чонгук. — Так быстро, что я их даже не видел. Но… — Он судорожно выдохнул и встал. — …это уже неважно. Хотя я вижу, что ты ничего не забыл. — Тэхён истерично хохотнул, и Чонгук сжал зубы, а потом процедил: — Совсем ничего из того, что… И не простил, верно? — Что ты здесь делаешь, Чон Чонгук? — громче и злее, чем хотел бы, перебил его Тэхён. — Ты ворвался в дом моего ёбаного женишка? Или ты — один из его чудных гостей, с которыми он отмечает… — Он умолк, видя, как лицо Чонгука вытянулось и стало холодным. — Что? Ты не знал? — Так его жених — это ты? — негромко, мертвенным каким-то тоном спросил Чонгук. — Но как? Как твой отец допустил это? — Мой отец?! — Тэхён почувствовал, как плотина внутри, что сдерживала его всё это время, начинает угрожающе трещать, а чувства, которые она удерживала, начинают просачиваться в его голос, дёргать его губы злой судорогой, заставлять подрагивать его пальцы, которыми он стискивал одеяло. — Ты вообще как смеешь говорить о нём? Мой отец сам устроил этот брак — вот так! Мой благородный и прекрасный отец, который всегда был безупречным, уверен, что этот мудак — всё, чего я заслуживаю! Мой отец… Он задохнулся, потому что слёзы градом потекли у него из глаз, а щёки загорелись от унижения. Ведь несмотря на то, что он едва держался от смявших его с силой цунами чувств, он прекрасно понимал, кто перед ним, понимал, что этот альфа — последний, перед кем бы ему хотелось вот так выплёскиваться. Понимал — и не мог сдержаться. И всё, что он пережил и перечувствовал за эти страшные две недели в золотой клетке, потоком выходило сейчас из него — из его глаз, губ, сердца… — Мой отец благословил меня! — Он откинул одеяло, вскочил на ноги, пошатнулся, но увидев, как прянул к нему Чонгук, прошипел: — Не подходи! Не смей! Вот! — И вытянул руку, на которой блеснуло золотой витой полоской и земерцало в отблесках уличных фонарей нефритовой кольцо — символ предательства самой судьбы, знак проклятия. — Вот, видишь? Это моё обручальное кольцо! Я обручён теперь, с ним обручён! С ним, а не… Он вовремя умолк, закусил губу, бурно дыша и глядя на замершего перед ним Чонгука. Тот смотрел на кольцо недоверчивым и отчаянным взглядом, а потом медленно перевёл взгляд на Тэхёна. И столько тоски было в этом взгляде, что Тэхён отступил, а потом ещё и, наконец, быстро спрятал руку за спину. — Чего тебе надо? — нервно спросил он, ощущая себя жалким и убогим ребёнком, разнывшимся перед тем, кого должно было лишь презирать. — Зачем ты пришёл? — За кольцом, — хрипло выговорил Чонгук. — Я должен забрать нефритовое кольцо. Он выглядел странно. Его глаза были налиты глухой, безнадёжной чернотой, голос был глух, а пальцы сжаты в кулаки. Всё тело его подрагивало от напряжения, и Тэхёну неожиданно стало страшно: он стоял почти голым перед доминантным альфой, который когда-то хотел его безумно, был готов на всё, чтобы получить его, сломать, унизить и выставить на позор, чтобы добраться до его семьи и дела всей его жизни. А сейчас этот альфа смотрел так, словно сам вид Тэхёна был и величайшим наслаждением для него, и самой большой мукой — так, по крайней мере, казалось самому Тэхёну. — Отдай мне кольцо, Тэ. — Чонгук закрыл глаза и поджал губы, будто боролся с болью, а потом опять открыл и глянул на смятенного омегу перед собой с новой тоской. — Отдай, милый. Я просто не понимаю… — Зачем оно тебе? — с горьким вызовом спросил Тэхён. — Ты что, правда пришёл воровать? Ты же… Ты же гонщик, ты зарабатываешь столько… я же видел, чи… читал… — Ты так дорожишь им? Ты на самом деле хочешь выйти замуж за урода, который даже среди своих считается мерзавцем? — Чонгук скрежетнул зубами и процедил: — Это на него твой папаша меня… Это ради него твоя семейка… Ты… Ты на самом деле… Почему ты плачешь тогда, Ким Тэхён? Почему? — Последнее слово он произнёс с таким надрывом, что Тэхён вздрогнул и отступил, а Чонгук, наоборот, шагнул к нему. — Почему ты выглядишь так, словно тебя долго мучили? Почему ты так несчастен здесь, в доме жениха, который тебе подходит? — Слова звучали всё отчаяннее, злее, жёстче, а Тэхёна начало трясти от того, что каждое из них откликалось острой иглой в его сердце, каждое язвило ему душу и дымом боли застилало ему разум. — Почему ты вообще здесь? Говорили же, что ты уехал в Европу, что готовишься к тому, чтобы вступить в должность, что занят своей грёбаной корпорацией, а ты — здесь? И на окнах решётки — это чтобы ты не сбежал от своего счастья? Чонгук выплюнул последние слова с такой горькой иронией, что у Тэхёна снова всё внутри вспыхнуло. — Какое тебе дело до меня?! — зло спросил он. — Как ты — ты! — смеешь вообще хоть что-то мне говорить, в глаза смотреть — как смеешь?! Изменник! Предатель! — Пусть так, — всё так же сквозь зубы процедил Чонгук, — тебе стало лучше без меня — верно? Твоя голубая кровь никогда теперь не будет осквернена грязной кровью подворотен? Ли Хангю на самом деле лучше меня? Ему ты отдашь всё, что так ревностно оберегал от меня? Всего себя — ему отдашь? Тэхён ушам своим не верил, слова Чонгука жалили больнее змей, но что-то вдруг задело его в них иначе, не болью — напоминанием. Он быстро вдохнул — табак душил сливу, но всё равно её жадная, откровенная сладость выдавала Чонгука с головой. Альфа был возбуждён не меньше, чем разозлён. А значит… «Отдашь ему всё… — мелькнуло в голове. — Я не хочу отдавать всё — ему!» И он, ещё не до конца понимая, что делает, выпрямился, вскинул подбородок и кинул яростно раздувающему ноздри Чонгуку: — А что, жалеешь, что не забрал это тогда? Что пожалел? Смилостивился, не стал брать против воли? Или совсем не хотелось? — И он повёл дрожащими пальцами вдоль груди, по шее, а потом чуть склонил голову набок, пристально глядя в совершенно теперь чёрные глаза альфы. — Теперь всё это достанется другому, да? А тебя разоблачили раньше, чем ты смог нанести последний удар? — Ты играешь с огнём, Тэхён, — глухо, но твёрдо сказал Чонгук. Табак тяжелел, слива становилась приторной, властной, почти давила, но… не нагибала окончательно. — Просто отдай мне кольцо. Я не могу без него уйти. От этого зависит… — Он в тоске прикрыл глаза. — От этого снова слишком много всего зависит, Тэ… Поэтому пожалуйста… Отдай мне это проклятое кольцо — и больше ты меня никогда не увидишь — клянусь. — Хорошо, — медленно отозвался Тэхён и сделал первый, нарочито уверенный шаг вперёд. — Я отдам тебе кольцо. Он подбирался к Чонгуку медленно, плавно, неторопливо освобождая себя и выпуская на охоту свой аромат — тот самый, что когда-то сводил этого альфу с ума. Чонгук задышал быстрее, его ноздри трепетали, а напряжённое тело едва не звенело струной. — Но сначала… — Тэхён и сам не понимал, откуда у него эта смелость — смелость коснуться сильных широких плеч, провести по крепкой груди ладонью и обвить ароматную шею руками. — Сначала ты закончишь то, что не закончил той ночью на Чеджу, Чон… Чон… гук… — Не надо, — треснувшим голосом попросил Чонгук. — Ты сводишь с ума, ты… ты снова сводишь меня с ума, а мне… мне нельзя, я… я слово дал… — Кому? — поднявшись на цыпочки и касаясь губами уха альфы, прошептал Тэхён. В нём самом всё тоже дрожало перепуганным зверьком, но он слишком хорошо понимал, чего хочет и чего не хочет сейчас больше всего на свете, понимал, что отступать ему некуда — иначе останется на самом деле один путь — тот самый, с крыши вниз. — Кому ты пообещал меня не трогать? — Н-не… надо… — Чонгук обнял его, повёл носом по его шее, по челюсти, по губам, коснулся ими носа Тэхёна и задержался на нём немного дольше. — Подожди, Тэ… Подожди… — Я ненавижу тебя, — прошептал ему в ухо Тэхён, — но ты сейчас поцелуешь меня. — Да… да, вишенка… Чонгук приник к его губам, а у Тэхёна сердце забилось в горле от этого — «вишенка»… И он, закрыв глаза, стал отвечать. Всё было так же, как тогда, на Чеджу, где они долго гуляли по пляжу, а потом удобно устроились на пустынном берегу небольшой дикой бухты, на пиджаке Чонгука, и тот стал приставать почти сразу, целовал, гладил, почти раздел… Как и тогда, в голову дало так, будто Тэхён выпил крепкого, мягкий сладкий туман возбуждения окутал тело, заставляя всё в нём задрожать от удовольствия. Он целовался в своей жизни с несколькими альфами — и до, и после Чонгука, — но ни с кем не было так нежно, страстно и сладко — как же сладко! Чонгук приподнял его и понёс на постель, а он обхватил его бёдра ногами и не отпустил, даже когда оказался опрокинутым навзничь. И губ не оторвал. А почувствовав тяжесть крепкого тела, вдруг ощутил себя… в безопасности… Это было странно, это было так странно — после двух недель кошмара, когда он не мог заснуть из-за того, что боялся, что к нему войдут и застанут врасплох! После двух недель ада, когда он нигде не чувствовал себя защищённым, даже в уборной, когда каждый взгляд вокруг напоминал ему, что он — пленник, что у него есть тот, от кого зависит его судьба, что этот человек может сделать с ним на самом деле всё, что хочет, — и Тэхён почти ничего не сможет ему противопоставить! Две недели он чувствовал себя беспомощным, никчёмным и убогим, жертвой, с которой можно не церемониться, потому что она обречена, а сейчас! Сейчас, когда его обнимал Чон Чонгук, когда его губы ласкали его шею, а руки оглаживали податливое тело, мяли бока и стискивали волосы на затылке, сжимали и грели — сейчас он чувствовал себя… дома! И ему не было ни страшно, ни противно, хотя его ласкал человек, которого он поклялся ненавидеть всю свою жизнь! Этот человек пришёл сегодня, чтобы ограбить его, он прямо об этом сказал — и тем не менее именно под ним, тихо постанывая от того, как нежны и сладки были его прикосновения, как горячи были его губы, ласкающие ему грудь и живот — под ним Тэхён вдруг смог совершенно расслабиться, забыться, согласный отдаться… согласный на всё. Чонгук хрипло урчал, вылизывая его живот и бёдра, целуя его пах, освобождённый от боксеров; он взял сразу глубоко, мокро и жадно — и точно так же, как тогда, на Чеджу, Тэхён выгнулся от жаркой волны возбуждения, не в силах ей противостоять! Он поддавал Чонгуку в рот с тихими, отчаянными стонами, хватался за смятое одеяло и выгибался в спине, ощущая себя невероятно счастливым. Накатило мощно, так, как бывало до этого лишь в течку, когда он удовлетворял себя в самом её начале. Задёргавшись, он кончил альфе в рот и выстонал жалко и нежно: — Д-да-а… Гуки… Гук… Чонгук отпрянул и тут же навалился снова, прижался губами к его шее и задышал тяжело, хрипло, рвано. — Чистый, — прорычал он. — Ты чистый, Тэтэ! Почему ты ещё так безумно чист?.. Неужели… как же… Ммм… Как же вкусно!.. — И он стал жадно вылизывать Тэхёну, сходящему с ума от его прикосновений, влажную от лёгкого пота кожу на сгибе. — Мой Тэ… Мой омега… Мой прекрасный… — Чонгук стал толкаться ему пахом между ног, обнимая всё крепче и сладко отравляя своим запахом — тугим, тягучим, умопомрачительно приятным. — Тэхён… Тэ… Зачем ты… так… Но Тэхён уже был слишком близко, чтобы отступать. Он не был готов совершенно. Он боялся безумно, он на самом деле отчаянно ненавидел этого человека долгих семь лет, считая самой большой своей ошибкой, но сейчас… Сейчас он просто не понимал, как можно от него оторваться, как можно оттолкнуть его — как оттолкнул тогда, на Чеджу. Если бы не оттолкнул, все эти семь лет ненавидел бы себя ещё больше, но… и Ли Хангю, возможно, в его жизни бы не было! И мысль о ненавистном женихе придала ему сил. — Возьми меня, — отчаянно выстонал он. — Гук! Возьми… хочу тебя!.. Чонгук зарычал и снова стал выцеловывать ему плечи. Его руки скользнули вниз, уверенные пальцы нашли его член, снова наполовину налитый силой, а потом нырнули ниже, между ног — туда, где было всё отчаянно мокро, липко и… — Сладкий!.. — выдохнул хриплым рыком Чонгук. — Какой же ты горячий… И он подтолкнул Тэхёна, прося перевернуться на живот. Тэхён улёгся и закрыл глаза, чувствуя, как над ним веет жаром: видимо, Чонгук раздевался, чтобы дать ему то, чего он хотел — хотя бы какое-то ощущение, что он не совсем уж размазня, отдавшая своему мучителю всё, чего он хотел. Нет, невинность свою Ким Тэхён отдаст тому единственному, кого в этой своей нелепой жизни хотел всем своим существом. Именно ему — кем бы и каким бы он ни оказался в конце — эта невинность была предназначена. И если это урод, который… — Тэтэ! — обожгло ему плечи. — Любимый мой, сладкий… Приподнимись… — И властные руки на бёдрах потянули вверх, под живот легла подушка, и Тэхён оказался в самой пошлой и открытой позе перед Чонгуком. — Как же ты красив, мой Тэтэ! Как же невероятно ты красив! Тэхён зажмурился, и щёки его зажглись огнём от осознания того, на что именно смотрит сейчас Чонгук. А потом там… там оказались губы альфы. Юркий и умелый язык прошёлся по сокровенному — и Тэхён уткнулся в подушку, закрывая себе рот, чтобы не застонать громко и развратно. Он замычал, приподнялся, чтобы вжаться, чтобы поддать и открыться больше для сводящего его с ума языка — и Чонгук обхватил его бёдра и придержал, не давая своевольничать. Он вылизывал Тэхёна страстно, нырял вглубь, всасывался и пошло хлюпал, а ещё он стонал низким, бархатным голосом, словно это не он удовлетворял, а его. Точно так же он стонал, когда Тэхён сосал ему в туалете на автозаправке, сразу после тех самых проклятых гонок, где Чонгук выиграл бешеные деньги и слабое сердце убогого омеги могущественной корпорации Ким. Тэхёна вело страшно, он сам от себя не ожидал, что его тело, измученное годами одиноких течек, никем, кроме Чонгука, не ласканное, девственное, будет настолько отзывчивым. Его буквально разрывало от возбуждения и удовольствия, ему хотелось лишь одного — чтобы Чонгук никогда не отлипал от его задницы, чтобы лизал больше, глубже, тискал крепче, чтобы только он, только он был… да, да, да-а-а!.. Его накрыло почти неожиданно и так сильно, что он содрогнулся всем телом, туго вытянулся и тонко закричал — благо, что в подушку, — заливая всё под собой обильным холостым омежьим семенем. Чонгук накрыл его собой, обнял и замер на нём, всё ещё подрагивающем от молний, которые вспыхивали в крови и искрили по жилам. Они лежали так какое-то время, приходя в себя, и Тэхён даже не сразу понял, что Чонгук так и не взял его. То, чем они занимались, было сексом, но — не тем, что ему было нужно. А когда понял, слёзы хлынули у него из глаз помимо его воли. Он сжался, обнял подушку и снова содрогнулся в рыдании. Ничего не вышло. Чонгук не стал его «портить». Зачем Чонгуку его проблемы? Ли Хангю — чеболь, у него семья такая, что переходить ей дорогу — себе дороже, так что… — Не плачь, Тэтэ… — Чонгук сдвинулся выше, обнял его через грудь и плечи и уткнулся лицом ему в шею. — Прости, но я не могу… — Оставь меня в покое, — дёрнулся Тэхён, не желая больше ничего слышать. Чонгук покорно отпустил, и Тэхён, покачиваясь, встал, снял с пальца кольцо и, не глядя, швырнул его альфе. — Спасибо за доставленное удовольствие, Чон Чонгук. Когда я вернусь, надеюсь, тебя здесь не будет. — И, не оглядываясь, побрёл к ванной. Под струями тёплой воды, опираясь одной рукой о стену, Тэхён стоял долго. Вернее ровно столько, сколько ему позволили стоять дрожащие колени. Тело всё ещё не отошло от пережитого дважды оргазма, предательски томно отзывалось на каждое касание, ныло внизу живота и одаривало волнами внезапного тепла где-то под поясницей. Стиснув зубы, чтобы не завыть, Тэхён тщательно обмылся, дважды обтёрся мочалкой с гелем, а потом ещё и кремом для тела намазался перед запотевшим зеркалом. И всё это время невольно прислушивался, пытаясь понять, ушёл уже Чонгук или нет. Ушёл, конечно. Ворюга. Интересно, зачем ему именно это кольцо? Да, Тэхён знал, что стоит нефритовая драгоценность бешеные деньги, что оно старинное, на самом деле фамильное, но… почему именно оно? И откуда Чонгук узнал, что оно в этой комнате? Ведь для него точно явилось сюрпризом не только то, что там он встретил Тэхёна, а и то, что он вообще там кого-то встретил. Впрочем, Хангю вряд ли на самом деле распространялся сильно о том, что держит своего будущего мужа пленником в собственном доме. Что там бормотал Чонгук? Что Тэхён уехал? Что к чему-то там готовится? Последнее невозможно было бы, если бы отец не поддерживал эту версию, а значит… Тэхён закрыл глаза и в бессильной тоске опёрся рукой на стену у зеркала. Значит, отец на самом деле за одно с Хангю. Стоять, однако, голым в ванной было тяжко: Тэхёну хотелось лечь и забыться, исчезнуть из этой жуткой реальности хотя бы ненадолго. И он открыл дверь, выглянул, втянул носом… Запах был. Табак и слива никуда не делись — мягко кружили голову и ласкали горло. Но всё было тихо, а дверь плотно закрыта. «Ушёл, — решил Тэхён. — Спокойно. Сначала надо одеться, лечь, а уже потом — истерика». Он дошёл до шкафа, достал и натянул боксеры, потом мягкий домашний костюм из шёлка, и тут внезапно снова за дверью завозились и она резко распахнулась, как будто её пнули ногой. Тэхён замер, с дико бьющимся сердцем глядя на того, кто ввалился в его комнату. — Детка! — позвал пьяный голос. — Ты спишь, Тэ? Чш! — Покачиваясь, фигура задрала голову и глотнула из зелёной бутылки, отшвырнула её и выпрямилась во весь рост, перекрывая собой полусвет из коридора. — Детка! — Голос стал грубее, угрожающим. — Папочке надоело ждать, папочка… просто приласкает немного, совсем немного, обещаю… И Ли Хангю, шатаясь и невнятно рыча, поплёлся к постели со скомканным одеялом и разбросанными подушками. Тэхён же застыл от ужаса, мгновенно поняв, что это конец. Альфа пришёл к нему пьяный после вечеринки со вполне очевидной целью — взять, наконец, своего упрямого жениха. Может, замутнённый алкоголем мозг этой твари отказался напоминать ему, почему он не делал этого раньше, может, он на самом деле смутно желал, например, только изнасиловать Тэхёну рот — мало ли. Однако размышлять было некогда. И, подождав, пока Хангю пройдёт мимо него, не замечая вжавшуюся в шкаф фигуру, Тэхён ринулся в открытую дверь. Он выскочил в неё в сопровождении рёва «Стой! Стой, сука!», с рвущимся из груди сердцем заметался по коридору, который видел первый раз в жизни в попытках понять, куда бежать, и понёсся влево, туда, откуда пробивался свет. Он пролетел до поворота так, что и сам не понял, как очутился перед коротким пятачком, куда выходили ещё два коридора, ведущий вглубь дома, заметался по этому пятачку и ринулся вправо, туда, откуда вроде как слышнее была музыка. Но тут из распахнувшейся впереди двери прямо на него выбежали два амбала в чёрных костюмах, с бритыми затылками и одинаково туповатыми лицами. Увидев вытаращившего на них глаза омегу, они оскалились и кинулись к нему. Слегка задрифтовав по скользкому ламинату, Тэхён развернулся, чтобы бежать обратно, на пятачок, но внезапно как раз оттуда на него вышел ещё один охранник. — Вижу его! — рявкнул один. — Коридор второго… Договорить он не успел. Сзади на него налетела высокая крепкая фигура, и он грохнулся вперёд, сбитый ею, а человек, толкнувший его, рванул навстречу мечущемуся Тэхёну. — Гук! — отчаянно выдохнул тот, запнулся и рухнул в руки Чонгука. Альфа подхватил его и, быстро толкнув за свою спину, кинулся на охранников, преследовавших его. Тэхён никогда не видел, как дерётся Чонгук — просто знал, что тот занимался боксом. А вот теперь, задыхаясь от ужаса и одновременно какого-то непостижимого возбуждения, он с восхищением во все глаза смотрел на то, как чётко и мощно бьётся Чонгук с двумя амбалами на полголовы выше себя. Ребята были тренированными, но нерасторопными, так что Чонгук уложил их обоих несколькими точными ударами, а потом развернулся к Тэхёну и протянул ему руку. — Идём! — хрипло кинул он. Тэхён схватился за эту руку и понёсся за ним, совершенно не думая о том, куда они бегут. Чонгук бежал быстро, но Тэхён, словно подхваченный какими-то внутренними крыльями, не отставал. Лишь когда они оказались в тёмном коридоре с одним-единственным окном в конце, он почувствовал, что ещё немного — и свалится замертво. — Погоди! — задыхаясь, умоляюще просипел он. — Мы… Куда мы… — Сейчас, уже скоро, — кинул ему Чонгук, вертя головой и переходя на быстрый шаг. — Грёбаный лабиринт! И зачем буржуям такие дома… Ага, вот сюда. — И он решительно потянул Тэхёна к какой-то неприметной двери справа от лестницы, которая вела вниз. — Идём, идём, теперь точно выберемся. За лестницей оказалась небольшая комната — видимо, для хозяйственного инвентаря, заставленная какими-то стеллажами с коробками. Чонгук уверенно провёл его между ними — и они оказались перед окном, за которым угадывалось очертание лестницы. — Нам сюда, — твёрдо сказал Чонгук и впервые обернулся на него. — Ты идёшь? — Иду. Тэхён не задумался ни на мгновение. Кажется, все эти две недели он молился о шансе на спасение? Это был он — его шанс. Да, он пришёл неожиданно и в лице очень неподходящего человека, но перебирать харчами в этот момент было глупо. Так что Тэхён смело подал Чонгуку руку и позволил тому помочь себе взобраться на подоконник, а там — переступить на лесенку. — Подожди меня, — сосредоточенно хмурясь и меряя глазами расстояние до земли, сказал Чонгук. Тут за дверью комнаты зашумели, раздались какие-то звуки и на улице, но доносились они из-за угла дома, так что возможность выбраться всё же оставалась. Чонгук вступил на внешний выступ у окна, ловко перебрался на лестницу ниже Тэхёна, в какой-то момент едва не сорвавшись и болезненно зашипев, но когда Тэхён испуганно вскрикнул, лишь шикнул на него: — Тихо ты! Давай, давай… Это у меня немного рука, ничего. «Ему повредили эти звери, — понял Тэхён, — когда он дрался за меня…» — Гук! — окликнул он начавшего уже спускаться альфу. Тот поднял голову и вопросительно выгнул бровь. — Будь осторожен! На губах Чонгука появилась мягкая усмешка, и он кивнул, а потом деловито сказал: — Осторожно спускайся: лестница мокрая. Дождь был. Если что — подхвачу. Не бойся. Тэхён боялся высоты, но сейчас отчего-то кровь бурлила в жилах, он цепко держался за перекладины, которые и впрямь слегка скользили под его пальцами, и двигался на удивление ловко, спускаясь вслед за Чонгуком. Когда надо было спрыгивать — лестница висела над землёй в паре метров — Чонгук, который был уже на земле, протянул к нему руки. — Давай. — Глаза альфы сияли, а голос был хрипловатым. — Я поймаю. Тэхён отпустил руки, почти не задумываясь, и тут же оказался в тёплых объятиях. И это было ужасно приятно, потому что на самом деле было прохладно и шёлковая пижама не спасала совершенно. — Тэ… — Нос альфы зарылся ему в волосы. — Мой Тэ… — Пошли, — напряжённо нахмурившись, одёрнул его Тэхён, — скорее! Ты знаешь, куда идти? Чонгук молча кивнул и потянул его куда-то в сторону от освещённых фонарями дорожек огромного сада, огороженного высоченным забором, укрытым высокими деревьями. Они бежали вдоль этого забора, пригибаясь к земле и стараясь не попасть под свет, льющийся из окон. Как ни странно, но, несмотря на глухой час, в доме было много света, а из приоткрытых окон доносилась возня, какие-то вскрики и резкие голоса. «Меня ищут, — с тоскливым страхом подумал Тэхён. — Если найдут — конец…» — Вот сюда, Тэ, — услышал он голос Чонгука. И в этот момент из-за угла дома, до которого они не дошли пары метров, вынырнули две тёмные фигуры. — Вон они! — крикнул один и тут же кинулся к ним. — Сюда! — дёрнул его Чонгук, увлекая в гущу кустарника между деревьями. — Давай! И он подтолкнул Тэхёна вперёд, а потом приподнял, подсаживая, и Тэхён ловко взобрался на невысокую калитку, которая странным образом оказалась между двумя кирпичными стенами ограждения. Чонгук толкнул сильнее — и Тэхён оказался на деревянной перекладине калитки, развернулся, чтобы спрыгнуть с другой стороны, и увидел, как на Чонгука наваливается охранник, а второй подбегает за ним, доставая из чехла на боку телескопическую дубинку и выдвигая её одним взмахом. Не думая ни секунды, Тэхён спрыгнул прямо на этого второго, который уже замахивался, чтобы ударить Чонгука, пока тот, пыхтя и рыча, дрался с первым. Парень оказался крепким, так что было больно, но главного Тэхён добился: не ожидавший нападения, охранник кулём свалился на землю, выпустив дубинку. Тэхён тоже приложился всерьёз, больно ударившись плечом и бедром, а потом, увидев, что его противник тянется за дубинкой, метнулся к ней быстрее, перехватил и, развернувшись, со всей дури опустил её на голову душившего Чонгука первого амбала. — Ах, ты ж, тварь! — рявкнул второй, резво вскакивая на ноги. Но Тэхён уже отскочил от него и выставил перед собой дубинку. У него жутко резало подвёрнутую, видимо, ногу, но он старательно гнал от себя дурноту. — Только подойди! — крикнул он скалящему зубы парню и косясь на Чонгука, который медленно поднимался с земли, одолев, наконец, своего противника. — Только подойди, тварь! Я пожалуюсь, что ты меня избил, и твой хозяин тебя убьёт! Чонгук, прихрамывая, сделал несколько шагов к охраннику и кинул Тэхёну: — Отдай дубинку и лезь через забор. — Охранник зарычал и бросился на них, Чонгук закрыл собой Тэхёна, ловко выхватил у него дубинку и крикнул: — Давай! Не тормози! И Тэхён полез, понимая, что, чем скорее он окажется на другой стороне, тем быстрее Чонгук сможет за ним последовать. Он никогда в жизни не лазал по заборам, по деревьям, по лестницам, у него дико болела лодыжка, но его словно что-то кипятило изнутри, так что он весьма неловко, но взобрался на калитку, перелез и спрыгнул. Обернулся — и обмер: от дома к дерущемуся с охранником Чонгуку бежали ещё трое, а вслед за ними бежал Ли Хангю. — Уходи! — в отчаянии крикнул он Чонгуку. — Там! Чонгук вдруг резко присел, делая подсечку, и его противник неловко пошатнулся, тогда Чонгук выпрямился и ударил ему под подбородок, а потом в грудь. Он не стал ждать, пока альфа упадёт — развернулся и рванул к калитке. Мигом взобрался и перемахнул через неё. — Бежим! — крикнул он Тэхёну, схватил его за руку, но Тэхён, едва ступив на ногу, жалко вскрикнул — и чёрная пелена опустилась перед его глазами. Он мотнул головой и сухо прошептал: — Беги… Сам беги… Но Чонгук вдруг схватил его, перекинул его руку себе через плечо и потащил его, шипя: — Терпи, терпи, Ким Тэхён, бежим… надо просто… Это ещё кто?!.. Визжа шинами, большая чёрная машина затормозила на противоположной стороне широкой пустой дороги. Тэхён вскинул затуманенный болью взгляд и, радостно вскрикнув: — Ким Бом! — потянулся всем телом к главе охраны своего отца, который из этой машины выскочил и едва ли не вприпрыжку кинулся к ним. — Господин Тэ! — радостно отозвался тот. — Господин Чон, живо его в машину! Ну, давай! Эй, эй, что… господин… Всё расплылось в тугом тумане, нога зажглась огнём, и Тэхён провалился в чёрную глубокую яму… почему-то пахнущую терпкой и душистой сливой… такой, какая росла когда-то в детстве, в их старом доме, у него под окном. И сливы на ней были всегда самыми сладкими, особенно если есть их ночью, срывая прямо из окна с ласково протянутых прямо в это окно веток…

***

— Сынок… Мой Тэ… — Отец сжал Тэхёну руку и приложил её к своей щеке. — Очнулся? Тэхён медленно повёл глазами и прикрыл их, чувствуя, как разливается в его груди счастливое, но отчего-то немного встревоженное блаженство. — Дома… — сухо прошептал он. — Я дома… — Дома, дома, моя радость! — Отец снова и снова осторожно сжимал его вялые пальцы и прижимался к ним лицом. — Прости, прости, прости меня, Тэ! Прости, дурака старого… — Папочка… — Тэхён хотел вдохнуть, но подкатившие к горлу слёзы выдавили из него лишь тугой, болезненный всхлип. — Пап, а как же… — И тут он вспомнил. Вспомнил главное — то, о чём должен был подумать сразу. Он распахнул глаза и тревожно сжал руку отца. — Пап, а где Ч-чонгук? — Имя бывшего получилось смазанно, нетвёрдо, но напряжённый, вопросительный взгляд отца он выдержал и повторил тише: — Чонгук? Если бы не он, я бы не выбрался… наверно… — Ты… Тэ, ты хочешь видеть его? — Отец смотрел странно, болезненно внимательно, и, кажется, совсем не хотел узнавать подробности. — Мне позвать его? Тэхён молчал, пристально вглядываясь в побледневшее лицо — знакомое до чёрточки, до родинки на щеке — как у него самого. До каждой, казалось бы, эмоции. Но вот сейчас там, в таких знакомых и любимых глазах, таилось то, чего Тэхён почти никогда не видел до этого. Страх. Вина. Раскаяние — и боль. — Пап… — Тэхён снова сжал пальцы отца. — Что я должен узнать, прежде чем он придёт? Отец быстро опустил глаза и медленно выдохнул. Потёр грудь и нахмурился. — Пап… — Тэхён попытался приподняться, и отец торопливо помог ему принять полусидячее положение. — Скажи… — Он помялся, пытаясь осмыслить то, что всё упрямее прояснялось у него в голове. — Он ведь не просто так появился там, в доме… — Имя жениха закислило на языке, так что он просто умолк, продолжая упорно смотреть на всё так же хмурящегося альфу. — Это… Это ты его послал, что ли? — Не посылал я, — буркнул отец. — Этому придурку опять нужны были деньги, чтобы спасти своего пьяницу-папашу. Тогда — брат, сейчас — папаша… — Он тяжело вздохнул и, наконец, решился посмотреть Тэхёну прямо в темнеющие от болезненного предвкушения глаза. — Я просто не мог тогда и помыслить, чтобы мой принц… чтобы ты, мой сын, моя гордость, стал добычей этого… гонщика! — Последнее слово он словно выплюнул. — А ты как спятил тогда, готов был бегать за ним, ты… — Он с горечью усмехнулся. — Ты с ним… прямо на парковке… И это ты, моя краса, мой изысканный омега! Тэхён опустил лицо в ладони, чувствуя, как оно загорается жаром. Отец знал… отец всё о них узнал тогда! А альфа внезапно положил свою прохладную сухую ладонь ему на плечо и легко сжал. — Ты у меня один остался, Тэ, — тихо начал он. — Ты должен был стать самым счастливым! Да, я сам виноват — пережал, передавил, вся эта история с Гарвардом была перебором, но я никак не ожидал, что ты вот так — пойдёшь в такой дикий загул! Да ещё и с кем! — Он снова тяжело вздохнул. — Я о Чоне всё уж на второй день знал. И о его прошлом в банде, и о том, как часто он по клубам зависает, и скольких он может за день… — Не надо, — прошептал Тэхён, мучительно сглатывая. — Какая разница… Он ведь был… со мной. — Вот именно! — Голос отца стал болезненно напряжённым. — Он вцепился в тебя, как репей. Ни на какие намёки, ни на какие осторожные предложения оставить тебя в покое не вёлся! — А ты предлагал? — Тэхён вскинул на него взгляд. — Ты что, предлагал ему… — Предлагал! — Глаза отца блеснули отчаянным гневом. — Чего я только не пробовал! Но ты не слушался, сбегал от охраны, а он, как чумной, только о тебе твердил. И тогда я решил, что всё это неспроста. И пустил по его следу агентство. Думал — шпион от конкурентов. — А что, полюбить меня на самом деле невозможно? — высоким от обиды голосом выговорил Тэхён. — Я так плох, что… — Да нет же! — Отец сокрушённо покачал головой. — Ты был слишком для него, понимаешь? Слишком чистый. Слишком пугливый. Слишком добрый… И… Ну… — Отец замялся. — Слишком отличался от всего, к чему этот герой-любовник привык! И я боялся, что он сделает из тебя одну из своих шл… — Он сжал губы и отвёл взгляд и умолк. Тэхён тоже молчал, поражённый в самое сердце. Он понимал: самого главного отец ещё не сказал. Всё, что он говорил, было всего лишь попыткой оправдать ту боль, которую он сейчас ему причинит. — Они ничего не нашли, — едва слышно сказал альфа. — И тогда я приказал… сделать так, чтобы можно было что-то найти. — Тэхён закрыл глаза и стиснул пальцы в кулаки. — Тэ… — Голос отца был умоляющим. — Давай в другой раз, ты истощён, ты… — Что ты сделал с ним, отец? — процедил Тэхён, отчаянно сжимая зубы. — Что ты сделал с тем, кого я любил… с тем, кого я люблю? — У него есть брат. Редкий придурок, наркоман. Чонгук тянет его, терпит выходки, копит деньги и устраивает его в рехабы… — Отец говорил тихо и словно отстранённо, а Тэхён всё никак не мог решиться посмотреть на него. — Аварию подстроили. Он оказался виноватым. И я предложил Чонгуку его выкупить. — Отказавшись от меня? — Оставив тебя в покое. Вернее, сделав так, чтобы ты сам от него отказался. — То видео… — Тэхён гулко сглотнул и закрыл глаза. — То видео… — Оно реальное. — Отец снова попытался взять его за пальцы, но Тэхён выдернул руку. — Тэ… Он сам его прислал. В обмен на свободу брата. — А то, что он шпион… — Тэхён умолк, стараясь удержать всхлип. — Это… — Это я сказал, чтобы тебе не было так… больно, — едва слышно ответил отец. — Тэ… Я прошу тебя: прости меня. Я так жестоко ошибся! Думал, что ты спокойно переживёшь, что научишься не доверять так просто, что займёшься карьерой, найдёшь достойного альфу из хорошей, знакомой семьи и… — И отдал меня Ли Хангю? — Сказалось почти безучастно, потому что все силы уходили на то, чтобы не потерять сознание от боли в сердце. — Нет! — Отец встал. — Это было ошибкой. Очередной ошибкой. Я отчаялся. Ты ни на кого не смотрел. Тебе никто вокруг не нравился — и ты был отчаянно несчастным, Тэ! Я проклял себя за то, что так поступил с Чоном: рядом с ним, пусть и вопреки моему желанию, ты расцвёл! Ты летал, ты так смотрел, так улыбался, а эти годы… Я никогда больше не видел тебя улыбающимся! Ты словно… словно он с собой твою юность забрал, твою омежью сущность! «Потому что я чувствовал себя омегой только рядом с ним, — мысленно ответил ему Тэхён, не в силах произнести ни слова. — Любимым омегой. Самым лучшим омегой на…» — Больше ни с кем рядом ты не был омегой, Тэ, — с болезненным нажимом сказал отец. — А я слишком люблю тебя, чтобы этого не замечать. Я нашёл его. Всё узнал о нём. И тут ко мне обратился Ли Хансон. Рассказал о Хангю, сказал, что племянник без ума от тебя, готов на всё, чтобы исправиться и стать достойным, готов отказаться от всего, что я мог о нём слышать — лишь бы быть рядом с обожаемым Ким Тэхёном. Он умолк, и Тэхён наконец-то смог на него посмотреть. Отец был бледен, лицо его словно осунулось, а всегда безупречный костюм казался чуть небрежным из-за сдвинутого галстука и расстёгнутой верхней пуговицы на рубашке. — И я подумал, что однажды уже осудил человека за прошлое, не дал ему шанса. Думал: может такая сильная любовь сможет оживить тебя, сделать хоть немного счастливее. — Горечь откровенно засквозила в его словах. — Оказалось — снова ошибся. Ты так умолял, что я раскаялся тысячу раз в том, что согласился. Сделал вроде как всё правильно и никак не думал, что этот мерзавец похитит тебя. — Он тяжело вздохнул и вытер со лба выступивший пот. — Сядь, пап, — тихо сказал Тэхён и показал на место рядом. — Пожалуйста. Ты так бледен… Отец тяжело опустился в кресло рядом с кроватью и печальным взглядом окинул лицо сына. — Ты так красив, сынок, — тихо сказал он. — В тебя столько раз влюблялись… Но я своими руками заковал твоё сердце в лёд. А потом решил, что сильная страсть этого мудака сможет его растопить. Дал ему добро на попытку — одну попытку. Никак не думал, что он пойдёт на такое. Хансон прискакал, в ноги лёг — умолял дать шанс. А я чувствовал — да, чувствовал, что всё это неправильно, но… мне было так страшно, Тэ! Я ведь попробовал воспротивиться: приказал немедленно вернуть тебя, и тогда… — Он снова потёр лоб — Я не знаю, откуда они узнали всё о том, что я сделал с Чоном. И Хансон пригрозил, что Хангю всё тебе расскажет. И не только тебе — прессе. Тэхён кротко и зло прорычал и стукнул кулаком по постели. — Поэтому… — прошептал он. — Поэтому ты отдал им кольцо и благословил… — Нет, — неожиданно покачал головой отец. — Кольцо — это всего лишь приманка. — Приманка? — изумлённо поднял на него взгляд Тэхён. — Приманка для твоего Чон Чонгука. Тэхён несколько раз медленно моргнул и напряжённо нахмурился, и отец грустно улыбнулся ему. — Я ведь с этого начал, сынок. Я люблю тебя больше жизни. И осознав до конца, что с тобой будет, если я допущу ненавистный для тебя брак, я понял, что не смогу жить, зная, что потворствовал твоему несчастью. Но идти на прямой конфликт — ломать то, что ты должен унаследовать. Да к тому же я не был ни в чём уверен: Хангю уверял, что убедил тебя, что на всё согласен, что пока болен, но к свадьбе будешь здоров. — Отец рвано выдохнул. — Я чувствовал, что он врёт. Поэтому и решился. Я уже знал всё о Чонгуке — альфе, которого ты не смог забыть за семь лет. Он жил в Тэгу, как мы и договорились, выступал за местный клуб и особо не отсвечивал. Но в последнее время несколько раз пропадал из виду, так как его папаша стал чудить и ему нужны были деньги, и большие, чтобы лечить его и вытаскивать из передряг. Ну… — Отец снова тяжело вздохнул и нерешительно посмотрел на мерившего его тяжёлым взглядом Тэхёна. — Я организовал ему очень выгодный контракт на… кольцо из нефрита. И подсказал, где его можно искать. Мои люди помогли ему попасть в дом. Я надеялся, что вы встретитесь — и тогда выяснится всё до конца. Он мог тебе обо всём рассказать, ты мог ему сказать, что теперь счастлив и сдать полиции. А ещё… — Взгляд его стал почти растерянным, так как Тэхён, поражённый до глубины души, молчал. — …он мог помочь тебе убежать. Он ведь в своё время был просто великолепным вором. И кличка у него была — Золотой макнэ. Он был самым младшим в банде, но не было того, что он бы не мог украсть. И особенно любил камни и золото. Вот и… — Отец замялся и, наконец, опустил глаза и промямлил совершенно невнятно: — …назвали так… — Позови его, — тихо сказал Тэхён, откинул голову назад, показывая, что разговор окончен, и закрыл глаза. — Позови, пожалуйста, сюда Чонгука. За отцом тихо закрылась дверь, и Тэхён рвано выдохнул. Всё, что он узнал, тяжёлым грузом легло ему на сердце, но душа его — глупая и всё такая же трепетная и нежная, как и семь долгих и страшных лет назад — робко улыбалась. Чонгук не предавал его. То есть… Сейчас он выяснит всё до конца, но уже было понятно, что всё, за что он так сильно ненавидел и альфу, и себя, — всё это было сплошной стеной лжи, которую вокруг него выстроил человек, который любил его больше всех на свете. И выстроил из-за этой любви. И разрушил её — эту стену — только потому, что любил по-настоящему. Эти альфы… Тэхён с присвистом вздохнул. Как теперь было всё это разгребать? Как?.. Дверь снова скрипнула, и в проёме двери застыла тёмная фигура. Высокий, сильный, всё такой же статный, вот только вместо привычных Тэхёну футболки и чёрных джинсов — почему-то чёрный костюм с белой рубашкой. И волосы подстрижены короче, только неизменная чёлка всё так же падает на глаза. И сами эти глаза — чёрные, жгучие, ясные — такие, что смотреть и смотреть… И пропада-а-а-ать… — Можно? И голос… Да, этот голос. Мягкий, с хрипотцой. Тэхён пару раз слышал, как отчаянно грубо и жёстко умеет ругаться Чон Чонгук, как цветисто и мощно отзывается в его языке его юность, но с ним — с Ким Тэхёном — Чонгук говорил всегда вот так — мягко, тепло. Ласково. С каким-то внутренним, словно исподтишка выглядывающим восхищением. — Да. Сядь. — И Тэхён показал на кресло, в котором только что сидел отец. Чонгук сел, не сводя с него тёмного, настороженного взгляда, и Тэхён зацепился за этот взгляд своим и сжал губы. А потом втянул носом — показательно и откровенно — и Чонгук в ответ тоже затрепетал ноздрями. Их ароматы осторожно тронули друг друга и слегка смешались. Это было всегда так приятно… — То видео… — Тэхён не желал и мгновения промедления. — Где ты трахаешься с двумя. То, которое ты прислал отцу, чтобы я отказался от тебя. — На лице Чонгука проступило смятение, изумление, а потом оно залилось таким жаром, что Тэхёну стало на мгновение жаль его. Но лишь на секунду, так как тут же память выдала ему самое сочное из того, что он тогда увидел, и тут же сердце дрогнуло болью и гневом. — Кто это был, Гук? С кем ты изменял мне на этом видео? Чонгук молчал, прожигая его взглядом, а потом судорожно повёл подбородком и стиснул руки в замок, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в колени. Голова его опустилась, и густые волосы упали на лицо. — Шлюхи, — тихо выдавил он. — Две шлюхи из борделя. — Зачем ты… Зачем? — с трудом выдавил Тэхён. — Неужели никак иначе… Зачем же — так? — Чтобы ты ненавидел меня, — не сразу отозвался Чонгук, которому слова также давались с трудом, а голос был хриплым, чужим. — Возненавидел по-настоящему. И чтобы тебе не было больно потом. Чтобы ты знал, что ненавидишь правильно. Думал: так легче будет забыть и стать самым счастли… то есть… — Он несколько раз туго вздохнул, будто ему не хватало воздуха. — Думал, что если так, то ты скоро забудешь, и тогда твой отец найдёт тебе кого-то, кто… — Он умолк, а потом нервно провёл ладонью по волосам, и снова опустил голову. — Я же не знал, что он отдаст тебя… этому. Кстати, он приходил. — Кто? — нахмурился Тэхён, судорожно пытаясь понять, что именно чувствует сейчас, когда картина сложилась почти полностью — и понимая, что совершенно потерян. — Жених твой. Ли Хангю. — Тэхён вздрогнул и невольно натянул на себя покрывало повыше. Чонгук кинул на него острый взгляд и сузил глаза. — Кажется… Кажется, меня зря остановили, да? Я всё же должен был его убить? — Чего? — пробормотал растерянно Тэхён. — Твой отец не дал. — Чонгук тяжело вздохнул. — Он пытался всё решить по-деловому, сказал, что у этого урода не получилось, что он обещал попробовать с тобой и отпустить, если не выйдет. Не вышло — пусть отпустит. Но этот придурок так заорал, стал угрожать, обзываться, как последний из блатных — мне и то стало противно. Тем более об омеге и о старике… Ну, и… — Он скрипнул зубами. — В общем, я дал ему в морду, когда он полез к твоему отцу с кулаками… — Почему ты-то? — ёжась в диком изумлении, выдавил Тэхён — А он не сказал? — Чонгук тяжело вздохнул. — Он предложил мне работу водителем. — Тэхён поражённо ахнул и уставился на хмурого Чонгука во все глаза, а тот немного раздражённо повёл плечами и скупо ухмыльнулся. — Ну, а почему, по-твоему, такой шмот? — И ты согласился… — на автомате озвучил Тэхён самое поразительное, что никак не укладывалось у него в голове. — Почему? — А не должен был? — вскинул на него глаза Чонгук. — Ты… Ты против? Он просто сказал, что всё тебе расскажет, ну, я и подумал, что… В общем… — Он замялся и умолк. А потом вздохнул и тихо закончил: — Я ведь вроде не очень тебе противен. И если ты будешь знать, что я не шпион, что я не… не предавал тебя… — Он снова опустил голову под тяжёлым взглядом Тэхёна. — Но если ты против — ладно, я уйду. Не буду тебе мешать и… — Как твой папа? — перебил его Тэхён, которому невыносимо было уже слушать это растерянное бормотанье, но всё же он пока не мог просто взять и прогнать от себя этого альфу, чтобы самому подумать. Он просто так соскучился по нему… так соскучился… — Он в порядке? Чонгук кивнул, не поднимая головы. — Он в клинике. Новой. Если буду работать, смогу оплачивать. В Сеуле можно найти работу, так что… — Например, в… — Тэхён вовремя умолк и с силой сжал губы, а потом договорил то, что — благо — пришло в голову: — …одителем у бывшего, да? Чонгук тяжело вздохнул и опустил голову ещё ниже. — Если ты против, я уйду, — тихо сказал он. — Просто скажи — и больше не увидишь меня. Клянусь, что не потревожу больше. Я ведь всё понимаю. Сам всё своими руками сделал — чтобы ты не смог простить никогда. Твой отец умеет убеждать. — И что же, ты его простил? Чонгук молчал. И Тэхён, растерявшись, так как вовсе не этого ожидал, спросил тише и жалостливее: — А меня? Меня простил, Гук? За то, что из-за меня тебе сломали карьеру? За то, что выгнали из города, в котором у тебя были перспективы? За то, что твоему брату попортили здоровье и… — Ты не виноват, — перебил его Чонгук, снова глядя на него своими чёрными — такими нежными и ласковыми — глазищами. — Ты не виноват, что тебя так любят, Тэтэ. Тебя ведь нельзя не любить, ты знаешь? Как же мне злиться? Да и потом, тут я тоже сломал бы себе всё из-за папы. — У тебя были бы деньги. — В носу у Тэхёна щипало, голос стал ниже, влажным и жалким. — Ты был бы, может, счастлив здесь… — Я злюсь на твоего отца, — тихо отозвался Чонгук. — И никогда не прощу ему то, что он тебя не смог защитить, хотя меня обвинял именно в этом — что не смогу тебя защитить от этого мира. Я ему поверил, оставил тебя, повёлся, а он… — Лицо Чонгука стало каменным. — Я, наверно, никогда не смогу его простить за это. Но это неважно. Главное, чтобы ты его простил. Понимаешь? — Почему? — Тэхён смотрел в его глаза, как завороженный, не в силах оторваться от той жадной нежности, что сверкала в них, несмотря на стиснутые зубы и отчаяние в словах. — Ты ведь главный человек в его жизни, — ответил просто Чонгук. — В жизни своего брата и папы я тоже — главный человек. Я точно знаю. Поэтому прости его. — Он тяжело вздохнул и печально улыбнулся. — Если бы речь шла о том, чтобы спасти его от опасности, которую ты видел, а он нет, — ты поступил бы точно так же. И я бы тоже. Мы на многое способны, чтобы защитить тех, кого любим. Я это не сразу понял, но — понял, когда столкнулся с папиными проблемами. И меня прости: тебя защитить я действительно не смог. Должен был до последнего за тебя грызться, а я сдался. Так быстро и так легко. — Он опустил голову. — Так что? Мне… уйти? У Тэхёна в груди ныло и пело. Сердце разрывалось и стучало в упоении, а душа рвалась и сияла… Он был в полном раздрае, он — ничего не понимал и не знал. Поэтому он просто протянул руку, крепко взялся за рукав Чонгукова пиджака и потянул на себя. И Чонгук поддался. Он встал на колени перед кроватью и уложил голову на грудь Тэхёну. Тот закрыл глаза и запустил пальцы в его новую стрижку. Тепло… Всегда так тепло… Чонгук тихо заурчал, его руки обняли Тэхёна через живот, и он двинул его ближе. «Мой альфа, — внезапно осознал Тэхён. — Он просто — мой альфа. И никто на свете не сможет занять его место. Потому что у каждого есть только один — тот самый. И этот — мой». Внезапно новая мысль, странным образом мелькнувшая у него в голове, заставила его чуть приподняться. — А что ты сделал с кольцом? Урчание прекратилось, и до Тэхёна донёсся тяжелый вздох. — Надо отдать его, — пробурчал Чонгук, — только вот заказчик не выходит на связь. И этот грёбаный Ли, кстати, вообще ничего не сказал… Впрочем, он, видимо, меня не узнал — с психу-то. — Продай его, — тихо сказал Тэхён. — Продай и купи папе своему всё лучшее. И квартиру себе здесь получше. И… — Эй, эй, — засмеялся мягко Чонгук, — куда ты разогнался. Колечко, конечно, ценное, но не настолько, чтобы… — Поверь, тебе хватит. — Тэхён пошевелил в волосах альфы пальцами, и тот снова поверженно заурчал, но потом умолк. — Нет, надо вернуть его этому. Твоему. А то вспомнит чего… — Не вздумай, — испуганно прервал его Тэхён. — Я сказал: продай и купи себе покой и квартиру. Поверь: хватит. — А может, я просто тебе отдам? — помедлив, спросил Чонгук. — Ну, его же тебе подарили? — А не боишься, что буду смотреть на него вспоминать красавчика Ли? — насмешливо спросил Тэхён. — Не боюсь, — не задумываясь, ответил Чонгук. — Не будешь. Меня будешь вспоминать. Если бы не оно… И он судорожно вздохнул. То ли от мыслей, то ли от того, что Тэхён стал ворошить ему волосы на виске — там у альфы была чувствительная зона. Они молчали, и ни одному не хотелось нарушать это молчание. Оно скрывало от них кучу ещё не решённых проблем, гору вопросов, которые нуждались в ответах, и массу решений, которые нужно будет принять. Но пока… Пока они просто наслаждались тем, что были рядом. И всё же один вопрос… — Почему ты не… не трах… не взял меня ночью? Почему так… — Ты чист, Тэ. Как бы я посмел? — Но я же сам попросил? — Вот именно. Ты попросил сам. Меня — того, кого так ненавидишь. Как я мог поверить в то, что ты этого действительно хочешь? — Когда ты стал таким занудой? — Не знаю… Может, когда ты отказал мне там, на Чеджу? Я впервые в жизни ощутил твоё доверие, Тэ. А потом разрушил его. Как тут не стать… занудой? — Ты не хотел… — Безумно. Хотел. И хочу. И если ты только позволишь приблизиться ещё раз — я сделаю так, чтобы твой первый раз был… — Хватит об этом. — Да… конечно. — Но я запомнил. Кстати, на это тоже может хватить денег от кольца, если что. — Бля… Т-то есть… да что там за кольцо такое? — Самое дорогое, что ты держал когда-либо в руках. — Самое дорогое, что я держал… Нет, Тэ. Это вовсе не кольцо. — Хватит так смотреть. Хватит, я же сказал. — Хорошо… Конечно. Как скажешь, любимый…