Прелести удобных для сюжета обстоятельств

      Осень в этом году вела себя подозрительно. После затяжной недели дождей октябрь внезапно решил не напоминать никому о существовании сырости, экзаменов и вечного чувства, что ты что-то не успеваешь. Свет ложился на пол ровной, ленивой полоской, подсвечивая висевшую пыль в воздухе так, будто время застыло, и теперь частичкам не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться заточению. Крона раскрасневшегося под окном клёна нежилась в нежных лучах солнца, поддакивая в такт слабому ветру. Во дворе сосед подметал дорожку: метла скребла асфальт, а багряные листья всё равно возвращались. Ветер, может, и делал вид, что помогает, но на самом деле упрямо мешал, словно баловался, подтрунивал.       Занавески у окна чуть колыхались от случайного сквозняка, и их узор оставлял на стене мягкие, рваные тени. Чайник, отыграв свой короткий спектакль с пронзительным, драматичным свистом в кульминации, теперь стоял на плите, испуская пар из горлышка. В воздухе висел запах свежезаваренного чая и малинового варенья.       Учебник по математике устроился на столе так, будто он тщетно пытался договориться о, хотя бы, временном перемирии. Хэви лениво перевернул страницу и подцепил ложкой варенье из банки. — Ну ёпт, — пробормотал он шёпотом, нахмурившись, будто голова его болела так сильно, словно вот-вот была готова лопнуть, — Мы это вообще проходили разве?       Он наклонился чуть ближе, пытаясь сосредоточиться, и в этот момент ложка дрогнула. Густое малиновое варенье, с характером, явно не чающим академическую среду, сорвалось с края и мягко, почти с издевательской аккуратностью, упало прямо на страницу, издав победный шлепок.       Хэви замер, глядя на красное пятно, медленно расползающееся по формуле. Капля впиталась в бумагу, оставив на ней неровную кляксу, и теперь уверенно перекрывала часть решения задачи. — Вот сука.       Будильники в пять утра. Ранние выходы из дома. Холодный, сырой воздух, щекочущий ноздри. Пробежки. Стук подошв по разбитому асфальту, из трещин которого упрямо взрастала зелень. Турники. Остывший, с облупившейся краской металл. Стёртая кожа ладоней, тяжесть в мышцах. Прохладный душ. Кухня. Сваренный шпинат, стакан кефира. Математика. Утро у Хэви начиналось без романтики, в отличие от Ди.       Босые ноги, прилипая к полу, спускались по лестнице медленно и почти беззвучно. Каждая ступень отзывалась коротким, ленивым скрипом. В его движениях было то состояние, когда тело уже проснулось, а голова всё ещё находилась где-то в промежутке между сном и реальностью — виной тому бессонные ночи над учебниками да тетрадями. Иногда Ди готовился к экзаменам, иногда делал чьи-то домашние задания, иногда саморазвивался, осваивая какие-то новые для себя темы.       Широкие штанины пижамных штанов в клеточку волочились за ним, цепляясь за ступени и пол, собирая по пути пыль и мелкий мусор. Щелчок зажигания конфорки прозвучал сухо и буднично. Металлическое дно чайника глухо стукнуло по чугунной решётке плиты. Ди открыл шкаф. Рукава ночной рубашки скользнули вниз, собравшись на локтях мягкими складками. Он выудил из глубины упаковку соды, отогнул картонные края, стащил оттуда пачку сигарет и, хлопнув дверцей, направился к окну. Он раздвинул шторы и повернул ручку: холодный воздух вошёл в кухню резко, свет стал чуть резче, тени на полу — чуть длиннее. Ди закурил. — Да фу, — поморщившись, выдавил Хэви, — Выйди на улицу, как все нормальные люди, и воняй там своей отравой. — Маме так же сказать слабо? — усмехнулся в ответ Ди, не оборачиваясь к собеседнику.       Он, блаженно прикрыв веки, грелся под лучами осеннего солнца, что, к слову, было удивительным. Ему вот, как он говорил: «…Эта залупа жёлтая в небе вообще не нравится. Пусть съебётся нахуй за тучи». Может быть, и не нежился он в свете небесного тела. Может быть, так на него действовали никотин, воскресенье и пустой дом… Если Хэви не считать. По правде говоря, дело было не в том, что Ди с братом не считался, и оттого его присутствие за присутствие не держал. Но это если «по правде говоря»; Ди так не умел, не хотел и делал.       Аромат табака быстро смешался с остальными запахами кухни, не вступая ни с чем в конфликт, а скорее лениво расслаиваясь между ними: жухлая листва, чай с сахаром, малиновое варенье и «Олд Спайс».       Глаза Хэви как-то сами поднялись: неосознанно, аккуратно, исподлобья, так, чтобы можно было, если вдруг что, сказать: «Да нахрен ты сдался мне, шлепок горчичный? Я вообще не смотрел, дурик бля». Лицо у Ди было сонное, чуть осунувшееся, а, самое главное — без косметики. Потом взгляд скользнул ниже, к веснушкам, небрежно рассыпанным по коже. Хэви поймал себя на том, что смотрит слишком долго, слишком внимательно. Он тут же, как обычно, как и всегда, отвернулся, но взгляд снова предательски переполз с книги к окну. Ди поднёс сигарету к губам. Дым поднялся из его рта тонкой линией, растворяясь в утреннем свете. Хэви сглотнул, как будто это могло помочь отделаться от разных интересных мыслей. Взгляд снова скользнул, зацепился за ключицы под тканью рубашки. Локоны, чуть спутанные после сна, стекали с плеча, цеплялись за ворот одежды, утаскивая её за собой вниз, и…       Хэви моргнул, уставился обратно в учебник, который всё ещё был испорчен вареньем, и с абсолютно спокойным выражением лица подумал: «Но, но, но, мистер фиш. Гоу плиз ин зе ёбанный тазик, блять». И с этим же выражением парень продолжил мучить задачу, делая вид, что его мозг сейчас находится исключительно в математике.       Хэви был альфой. Он был альфой, но этим не хвалился и не гордился. Ему, честно-то говоря, вообще до лампочки было, кто там и какой ярлык на него повесил; он в этом всём не участвовал. Скорее, для молодого человека то было фоновое состояние организма, которое о себе напоминало только в моменты «перегруза». В остальное же время он жил довольно «человечески», без постоянного давления инстинктов и без той дешёвой «альфавской» важности, которую другие — такие же, как он — сами себе навязывали.       Хэви не считал своё распределение ни преимуществом, ни проблемой, и именно оттого во всю эту кабалу никогда не лез. Не в смысле «отрицал» или «доказывал что-то миру», аки боец против системы. Ему бы с математикой-то разобраться! — О, — протянул Ди, уткнувшись в телефон. Он замер на выходе из кухни с кружкой кофе в руках, — Родители приехали, фотки скинули. Хочешь посмотреть? Или позвонить, пока у них связь ещё есть? — Да ну их нахрен, — обиженно огрызнулся Хэви, поморщившись. — Кому по горам лазить и шашлыки трескать, а кому дома тухнуть. — Боже, — Ди закатил глаза и смахнул с лица непослушную белокурую прядь, — Прикинь, у них, как и у нас, есть друзья, с которыми они хотят проводить время без нас. И вообще, радуйся, что у тебя есть возможность делать всё, что вздумается, пока их нет, — голос эхом удалился вслед за ним вверх по лестнице.       Ди был бетой. По крайней мере, именно так Хэви думал всю жизнь. Бета и бета. «Что теперь, обосраться?» — как выражался сам Хэви. Бета, поэтому рядом с Ди всё всегда было… Нормально: без «альфовского» напряжения, без «омежьей» пиздопротивной приторной сигнальности. От Ди не пахло вот этой всей ерундой, о которой люди то и дело галдели. От Ди пахло по-другому, по-особенному: ночью, свежезаваренным кофе, книгами, едва уловимыми нотами сигаретного дыма, чистым шампунем, осенним воздухом и пылью от старых тетрадей. Обычные запахи, человеческие — не те, на которые организм альфы должен был реагировать. И Хэви не реагировал. Ну, почти. Во всяком случае, он так хотел думать, ведь если начать разбирать всё честно, то появляются неудобные детали. Например, Хэви слишком часто смотрел на Ди: взгляд сам задерживался на руках, на лице, на дурацких длинных ресницах, на том, как он морщился от слишком горячего кофе или как задумчиво грыз колпачок ручки, пока читает.       Но это же ничего не значило. Правда?       Спустя минут тридцать мучительного сексуального процесса мозга с учебником, молодой человек наконец поймал то редкое, почти мистическое состояние, когда математика перестаёт выглядеть, как привередливая фифа «нетакусечка». Правила внезапно стали складываться во что-то осмысленное, цифры перестали вредничать, и даже задача больше не казалась палачом. — Ну надо же, — пробормотал себе под нос Хэви, с подозрением глядя на страницу. — Ты, оказывается, блять, решаемая. А ломалась, как девятиклассница.       Он уверенно взялся за ручку, собираясь наконец нормально записать решение, но в этот момент сверху что-то громыхнуло так, что затряслась люстра на кухне. Над потолком раздались тяжёлые и быстрые шаги. Не обычные сонные шаги Ди, который по выходным двигался по дому, как призрак с хроническим недосыпом, а резкие, торопливые, почти панические. Хэви поднял голову как раз в тот момент, когда Ди буквально слетел с лестницы. Широкие штанины клетчатых пижамных штанов путались в ногах, волосы всё ещё были слегка растрёпаны после сна, рубашка перекосилась на плече, а на лице впервые за всё утро появилось что-то похожее на настоящую эмоцию — раздражённую спешку. Он даже не посмотрел на Хэви и сразу помчался к порогу; стал торопливо обуваться, едва попадая пятками в кеды. — Ты куда? — автоматически спросил Хэви. — На Кудыкину гору, — выдохнул Ди вместо ответа, пытаясь одновременно натянуть обувь и поправить сползающий рукав рубашки. — Блять.       Ди матерился редко. Не потому что «воспитанный», хотя это тоже, а потому что он считал, что так интеллектуально красиво. — К родителям что ли? — спросил Хэви.       Ди замер на секунду и только сейчас, кажется, впервые за всё утро действительно посмотрел на него: быстро, расфокусированно, будто Хэви только что появился перед его глазами, а раннее тут вовсе не существовал. — Да вернусь я скоро, Господи. В мамочку решил поиграть со мной.? Пять минут. Туда и обратно.       Ди затянул шнурок так резко, что узел получился слишком тугой и неровный. На секунду он выпрямился, будто проверяя, не забыл ли что-то критически важное, и ушёл. Стало тихо.       Хэви вернулся к задаче, прогнал решение на черновике ещё раз, потом сверился с ответами в интернете и, убедившись, что математика сегодня всё-таки проиграла в схватке, выдохнул. — Ну наконец-то, ёпт.       Хэви аккуратно стал переписывать решение в тетрадь, но уже более уверенно. Ручка скользила ровнее, строки ложились аккуратно, и даже варенье на странице уже не цепляло взгляд.       Пара лишних нулей в одном из промежуточных шагов вылезла так глупо и незаметно, как обычно вылезают вещи, которые потом портят тебе жизнь на пару лет вперед авансом. Хэви замер, посмотрел на строку, нахмурился, потом медленно, с лёгким раздражением самого на себя, полез в пенал — штрих был там. Он потряс его, но ничего. Ещё раз — пусто. — Ну, ёбано-отхлёбано.       Корректор не подавал признаков жизни, как будто решил, что воскресенье — не его рабочий день. Хэви постучал канцелярией о стол, попробовал ещё раз, даже подышал на него — ноль реакции. — Бляха, — констатировал парень и закрыл пенал.       Пару секунд он просто тупо смотрел в тетрадь, проклиная про себя лишние нули, а потом перевёл взгляд на лестницу. Логика была простая и немного ленивая: у Ди, конечно, должна быть замазка тоже. У Ди вообще, кажется, есть всё, что внезапно нужно в неподходящий момент: от штриха, чистой тетради и ненужного зарядника до «Лоперамида», атомной установки и рассекреченных файлов Пентагона. — Он же не против будет. Жалко ему что ли? — пробормотал сам себе Хэви, словно оправдываясь, и шагнул внутрь, со скрипом отворив дверь.       Комната Ди всегда была в состоянии аккуратно зафиксированного хаоса, а особенно по выходным. Бардак там был не случайным, а организованным, почти эстетичным, как будто вещи не лежали, а специально позировали в неправильных местах.       В комнате Ди… Ого! Пахло, как Ди! Это ведь так неочевидно! В воздухе витал остывший кофе, табак… И что-то фруктовое, как бы ни было странно и неожиданно, ведь никаких фруктов, конечно же, здесь не было.       Комната действительно выглядела так, будто её можно было бы вытащить целиком из какого-нибудь «Пинтереста». Это был красивый беспорядок: книжки стояли стопкой, чуть накренившись, тетради съехали горкой на край стола, гирлянда висела, иногда перекрывая лампочками плакаты. И старые «конверсы» в углу валялись. Для атмосферы. По приколу. Для вайба.       Замазки на столе не было. Хэви ещё раз обвёл взглядом поверхность стола, но нет: встретили его ответным взором только скомканные листы бумаги, карандаши и какие-то учебники. Парень вздохнул.       Возможно, пенал остался в рюкзаке. Мысль была простая и логичная, почти спасительная. Он развернулся, шагнул назад и зацепился ногой за лямку портфеля, брошенного у кровати. Сумка дёрнулась, молния коротко щёлкнула. Хэви, ругнувшись вполголоса, едва удержался на ногах. Из раскрытого рюкзака с глухим, плотным стуком на пол вылетела белая коробочка. Комната на мгновение стала тише. Молодой человек остановился, глядя вниз, а потом медленно опустился на корточки, будто сам не до конца понимал, почему этот предмет привлёк его внимание сильнее, чем сама, вообще-то, цель экспедиции.       Упаковка лежала на полу: белая, простая, с аптечной строгостью линий. Хэви приподнял бровь и протянул руку. Он взял предмет и начал рассматривать, медленно поворачивая в пальцах. — Квар-… Кто? — фыркнул парень, щуря глаза.

«Хлоп!»

      Звук пронёсся по дому короткий и привычный, но для Хэви он прозвучал, как слишком резкий сигнал об эвакуации. Дёрнувшись на месте, молодой человек спешно запихал коробочку обратно в рюкзак: пальцы на секунду запутались в молнии, но он всё же дёрнул собачку вверх и застегнул до конца. Рюкзак поставил на место, чуть поправил, сдвинул так, как он лежал раньше. Хэви резко развернулся, почти бесшумно вышел из комнаты Ди и зашёл к себе. Там схватил первую попавшуюся тетрадь — даже не глядя, какую именно — и уже через несколько секунд снова оказался в коридоре, будто просто шёл по своим делам и знать ничего не знал. Лестница встретила скрипом под шагами, и на середине пролёта он столкнулся с Ди. Вид у него был такой, что можно было бы решить, что кто-то умер. Голубые глаза быстро скользнули по Хэви, по тетради в его руке, по лицу. Пауза повисла короткая, но до мурашек напряжённая, почти уничтожительная. Ди ничего не сказал, только чуть нахмурился сильнее, как будто что-то в этой встрече ему не понравилось, но он ещё не решил, что именно. Хэви же, как осуждённый, застыл на месте и стал отсчитывать секунды до обвинений, будто Ди наверняка и точно знал, что его брат делал наверху на самом деле. — Дай позвонить, — сухо произнёс Ди. Веки его потяжелели, взгляд был невероятно уставший, подавленный и… Напуганный. — Держи, конечно, — растерянно ответил Хэви, удивляясь тому, что вместо осуждений и криков его встретили всего лишь навсего какой-то просьбой.       Он, недолго шарясь в кармане, выудил оттуда смартфон и протянул его перед собой. Ди молча взял гаджет, ткнул несколько раз в экран и приложил к уху. Тишина. Ни гудков, ни автоответчика, ни сброса. Парень едва слышно пробормотал что-то себе под нос, нахмурился ещё сильнее и поднялся наверх, даже не посмотрев на Хэви. Через секунду дверь хлопнула так резко, что звук коротко прокатился по дому. Как только эхо растворилось в плотном, нервном воздухе, пришло гробовое молчание. Хэви остался стоять на лестнице. Он ждал: сначала несколько секунд, потом несколько минут, а потом уже почти машинально начал считать время, сам не замечая этого.       Сейчас. Вот сейчас Ди откроет рюкзак. Сейчас заметит, что что-то лежит не так. Сейчас раздастся крик или сразу мат. Но дом молчал. И Ди молчал вместе с ним, как будто он вместе с эхом хлопка двери решил раствориться тоже. Прошла минута. Потом ещё одна. Но ничего — ни шагов, ни ругани, ни хлопков.       Хэви медленно выдохнул, только сейчас заметив, что всё это время держал плечи напряжёнными, будто ждал удара или готовился к тому, что его скинут вниз с лестницы. На ходу он открыл телефон и машинально заглянул в журнал вызовов; Ди звонил родителям, хотя сам знал и сегодня утром говорил, что связи у них нет. Странно ведь: хоть с калькулятора звони, хоть со спутник из говна да палок собери, а результат будет один и тот же. Но Ди всё равно позвонил: сначала матери, потом отцу. От этой мысли внутри стало как-то неприятно, потому что Ди не был человеком, который делает что-то бессмысленно. Особенно настолько бессмысленно!       День, несмотря на многообещающее начало, прошёл пусто, утомительно и глупо. Хэви, переписав задачу ещё днём, валялся целый день в кровати и копался в телефоне. Ди с тех пор, как закрылся в комнате, больше оттуда почти не выходил: лишь изредка выбирался поесть, попить да в туалет сходить. И на том всё. За стеной по наблюдениям Хэви ничего не происходило: тишина стояла могильная, как в склепе. Мысли его упрямо возвращались, как приговорённые, к белой коробочке.       Вообще у Ди была хроническая болезнь, но Хэви в это никогда особо не вникал. Он знал просто, что это не смертельно — на том «спасибо». Так, может, таблетки от этого самого настойчивого недуга и были? Чёрт его знает: Ди особенно не рассказывал, а Хэви особенно не спрашивал. Не то чтобы ему вообще было интересно… Или всё-таки интересно, ведь Ди весь был сам не свой: не шутил, не предлагал чем-нибудь, как и всегда, заняться вместе. Он куда-то очень торопился, а потом вернулся домой в каком-то паническом настроении: не дозвонился до родителей и теперь, как затворник, не вылезал из комнаты. Тихо у него там было. Слишком тихо: ни шагов, ни музыки, ни чирканья ручки по столу, ни клацанья по кнопкам клавиатуры. Ничего.       Хэви лежал и слушал дом, сам того не замечая. Замечал скрип половиц, замечал воду в трубах, замечал жужжание холодильника, замечал ветер за окном, замечал собственное дыхание. Но не Ди. Нет.       Молодой человек резко перевернулся на живот, подмял под себя подушку и подтянул телефон ближе. Экран холодно светанул в полумраке комнаты. «Ну а что такого? Я же просто посмотрю название. Просто узнаю, и всё!» — подумал парень, нажав на иконку браузера. Несколько секунд Хэви тупо смотрел в строку поиска, будто сам себе ещё не до конца разрешал делать то, что вознамерился сделать. Но потом, прислушавшись к тишине вновь, всё-таки начал по букве, медленно вводить название. Автозаполнение сразу высыпало какие-то варианты, половина из которых выглядела как заклинания для вызова демона-терапевта. Хэви нахмурился сильнее и продолжил печатать, вспоминая белую коробочку и мелкий аптечный шрифт. Так тихо. Даже клавиши телефона будто щёлкали громче обычного. Он сам не понимал, зачем делает это с таким напряжением, словно сейчас вместо названия лекарства увидит что-то, что лучше вообще не знать, или случайно призовёт Сатану. «Лекарственный» — первое слово, которое Хэви понял нормально. Дальше шёл какой-то медицинский бред: «действующее вещество», «рецепторы», «противопоказания», «гормональный фон», «эндокринная регуляция». Он пробежался глазами по строчкам, сначала вообще не вникая, пока взгляд вдруг не зацепился за «снижение либидо». Хэви нахмурился и приподнялся на локтях, будто от этого текст станет понятнее. Внутри появилось странное чувство — не шок даже, а, скорее, непонимание.       Белёсый экран светил прямо в лицо. Хэви листнул ниже; некоторые слова он вообще видел впервые. Мелькали какие-то статьи, форумы, обсуждения. Люди жаловались на привыкание, синдром отмены, цену препарата. Кто-то писал, что от таблеток «словно выключает». Кто-то наоборот говорил, что без них не может нормально жить. Хэви раздражённо потёр лицо ладонью. Он снова вспомнил сегодняшний взгляд Ди, его попытки дозвониться родителям и эту мёртвую тишину. Теперь ещё таблетки! Мысли начали цепляться друг за друга слишком быстро. «Может, болезнь у него серьёзнее, чем я думал. Может, это вообще не от болезни. Может… да хуй его знает» — подумал Хэви, резко отбросив телефон рядом с собой и уткнувшись лбом в подушку.       И всё равно через несколько секунд снова потянулся к экрану, потому что теперь уже было по-настоящему интересно. Но от этой своей любознательности ему самого себя хотелось слегка придушить, потому что как-то неправильно было вот так вот нагло копаться в чужих диагнозе, теле и самочувствии.       Дверь вдруг открылась без стука. Хэви дёрнулся так резко, будто его током шарахнуло. Ди стоял в проходе. — Дай ещё раз позвонить, — тихо сказал он.       К вечеру его лицо побледнело. Кожа покрылась лёгкой испариной, на щеках горел едва заметный, но наверняка проступающий румянец. Кажется, его будто лихорадило. Он медленно моргал и тяжело дышал, как будто находился на грани. Взгляд голубых глаз медленно сполз к экрану телефона.       У Хэви внутри всё рухнуло. Сердце шарахнулось куда-то в горло, а пальцы моментально стали деревянными. На дисплее всё ещё были открыты вкладки: там тебе и названия препаратов, и статьи, и какие-то обсуждения про гормоны, либидо, синдром отмены… — А…? Да, да, конечно, — слишком быстро ответил Хэви.       Он тут же начал судорожно закрывать вкладки одну за другой: не попадал по крестику, снова нажимал не туда, экран мигал. Парень нервно усмехнулся, потом ещё раз, уже совсем по-идиотски, и сам услышал, насколько это звучит ненормально, как будто у него сейчас лицо треснет от этой дурацкой натянутой улыбки. — Что-то интернет тупит… — пробормотал он, хотя Ди вообще ничего не спрашивал.       Он протянул телефон в его руки. При передаче они едва соприкоснулись пальцами, и у Хэви от этого внутри всё как-то повело. Он, поджав губы, уставился в сторону. Ди, приоткрыв рот, едва слышимо вдохнул, но тут же осёкся, нахмурился. Только мочки ушей ярко раскраснелись.       «Ну точно болеет!» — решил мысленно Хэви.       Он ощущал себя преступником. Причём не каким-нибудь киношным, крутым и сверхумным, а жалким, пойманным на месте мелким придурком, который полез туда, куда не надо.       Ди снова ткнул в экран, медленно, будто пальцы у него стали тяжелее обычного. Нашёл номер. Поднёс телефон к уху… Но нет — всё так же тишина.       Хэви старался не смотреть ни на экран, ни на Ди — вообще никуда не смотреть. Ему казалось, что, если он сейчас случайно встретится с ним глазами, то всё! Конец! Проебали! Ди каким-то образом поймёт и про рюкзак, и про коробочку, и про эти тупые вкладки в браузере, которые Хэви закрывал с видом серийного маньяка.       Ди опустил телефон, постоял несколько секунд, прикусывая губы в странном смятении, и снова набрал номер. — Чувак… — осторожно начал Хэви. — Они ж в горах. Сидят, поди, где-то за три пизды коленом у костра в глуши: на гитаре играют, шашлык точат, коньяк пьют… Не знаю.       Ди не ответил. Даже голову не повернул. Только слушал пустоту в динамике так внимательно, будто там всё-таки кто-то был, кто-то проверял терпение. Наконец он сбросил вызов и молча вернул телефон. Хэви взял его осторожно, почти двумя пальцами. — Может, через пару дней связь появится, — пробормотал он, сам не понимая, зачем говорит это вслух. В ответ — короткий кивок, но и тот вышел пустым, будто механическим.       Он уже развернулся к двери, когда Хэви вдруг заметил пару странных вещей: Ди держал левую руку слишком напряжённо, будто мышцы сводило или он просто не замечал, что сжал пальцы почти до побелевших костяшек. У него едва заметно дрожали плечи, будто он всё это время держал себя силой или дрожал от холода. И запахло… Странно, не так, как обычно от Ди пахнет, а как-то по другому. Запахло так, как ничто в мире не пахнет, и нет ничего, чтобы этот запах сравнить или описать. Нельзя было сказать, что это было что-то сладкое или, наоборот, что-то горькое, тошнотворное. Это было… Приятно для рецепторов в носу. Необычно. Нормально. — Ди, — снова позвал Хэви, уже тише. Тот остановился. Пауза повисла длинная, вязкая. — Ты заболел, да? Простыл? Хрень эта твоя хроническая обострилась?       Несколько секунд Ди вообще не отвечал. — Слушай, может быть, тебе чай налить, а? — Хэви заглянул в его глаза. Они сверкали в полумраке комнаты, как-то странно врезаясь взглядом в ответ, будто Ди только заколоть его хотел, то ли ещё чего… Хэви, поёжившись, отвернулся, — Или, вон, варенье малиновое полопай! От болезни ж самое то, ну. — не получая ответ, парень уже не знал, что и сказать. Казалось, что Ди смотрит так, потому что всё знает: и про рюкзак, и про таблетки, и про вкладки. Но ведь он молчал, застыв в дверном проёме между комнат. Это сводило Хэви с ума. Он, умирая от напряжения, предложил. — Мне тебе помочь?       Ди на долю секунды просто застыл. У него случился короткий провал между услышанным и тем, что мозг успел разрешить себе принять. Слово «помочь» не ударило, не сломало, не вызвало вспышку. Оно скользнуло под кожу — туда, где у него обычно всё держится под чутким контролем - вот именно поэтому реакция пришла не сразу.       Глаза Ди чуть сузились, как будто он пытался пересобрать интонацию Хэви задним числом, понять, было ли там что-то, кроме бытового предложения. Хоть это и длилось меньше секунды, но лицо его уже успело потерять привычную нейтральную форму. И вот уже потом пришло раздражённое, почти возмущённое самим фактом, что оно вообще появилось, смущение. Не проявилось напрямую, а отразилось в мелочах, деталях: в том, как на мгновение дрогнул взгляд, как угол губ будто хотел дёрнуться, дыхание сбилось на полтона. Лицо Ди стало жёстче, чем было секунду назад. Не злым в прямом смысле, а собранным до скрипа в зубах. Взгляд вернулся к Хэви уже другим: не сквозным, а отсекающим, как будто между ними внезапно выросла тонкая, но категоричная стена. Досада, тихая и вязкая, пришла следом. Ди на мгновение прижал язык к зубам, будто сдерживая лишние слова. Он на секунду задержал глаза на Хэви. Вышло слишком долго для нейтрального взгляда и слишком коротко для контакта. В этом промежутке у него успели пройти сразу несколько слоёв реакции: понимание того, как это прозвучало; раздражение от собственной уязвимости; желание оборвать ситуацию; и почти физическое усилие вернуть себе контроль над лицом, дыханием, позой. — Не надо, — сказал он наконец, и голос вышел ровный, но с нотками сдержанной агрессией между слогами.       И всё же злость повисла в воздухе. Не злость на Хэви. Нет! Разве бедолага смыслил хоть что-то в происходящем, так тщательно скрываемом от него? Вовсе нет. Это была злость на то, что Ди вообще это услышал так, как услышал.       Молодой человек закрыл за собой дверь, прильнул к стене и сполз по ней вниз, стукнувшись затылком. Боль от удара была сущей ерундой по сравнению с тем, что ему теперь приходилось испытывать.       Таблетки закончились. Денег на аналог не хватает. Родители не отвечают. Заначка матери найдена не была, а искать отцовскую — себе дороже! Только время потеряет и все нервы вымотает.       Днём всё ещё держалось на старой, выученной механике: медикаменты выравнивали внутренний шум, сглаживали края восприятия, делали мир терпимым и предсказуемым. Ди мог думать, мог не отвлекаться, мог существовать в привычной дистанции от всего «лишнего». Аккуратно выстроенная препаратами конструкция, где каждая реакция стояла на своём месте и не позволяла себе лишнего шага в сторону, отрабатывала надёжно, как швейцарские часы, пока не начала терять натяжение. Не сразу, конечно. Просто к вечеру мир стал слишком «подробным». Звуки перестали быть фоном и начали распадаться на слои: шаги, стук капель, дыхание, древесина, свист ветра. Свет перестал быть единым, и в нём появились оттенки давления, будто он ложился на предметы с разной силой. А к сумеркам тело напомнило о себе: рецепторы, долго приглушённые, начали снова учиться говорить на собственном языке. И в этом новом, разбалансированном восприятии появился Хэви. Запах перестал быть просто частью дома; он начал выделяться, отделяться от прочего, как если бы воздух вокруг него имел собственную плотность, собственную температуру, собственную траекторию.       И Ди поймал это; поймал собственные прерывистые паузы в дыхании, рефлекторное внимание, непроизвольные фиксации. Мозг, игнорируя голос разума, начал возвращаться к одному и тому же сигналу снова, снова и снова. Хэви перестал быть просто знакомым присутствием, с которым можно не взаимодействовать. Хэви перестал быть просто братом, с которым ни в коем случае ни в какие отношения, помимо семейных, вступать было строго-настрого нельзя. Хэви перестал быть просто Хэви, который был симпатичен и нравился без вот этой всей физиологической мишуры. Он стал источником постоянного, почти навязчивого «считывания». Каждое его движение оставляло после себя микросдвиг в воздухе, который раньше не имел значения. Каждый шаг будто чуть сильнее «вдавливал» его в пространство Ди, не физически, а на уровне восприятия, где границы обычно были стабильными.       Тело реагировало быстрее, чем разум успевал вмешаться. Это не было осознанным желанием, даже если на самом деле где-то в фантазиях, пусть и несбыточных, оно имело место быть. Это было смещение приоритетов внутри системы, где один сигнал внезапно стал слишком ярким для обычной фильтрации.       Ди медленно выдохнул, чуть сильнее, чем нужно. Теперь каждый проклятый взгляд задерживался на Хэви дольше положенного. Нет, не потому что он хотел смотреть, а потому что не успевал вовремя прекратить, как раньше, с чем он успешно справлялся. Это был тот же самый человек, но теперь он воспринимался иначе. Теперь контролировать мысли, желания, навязчивые идеи и нелепые сюжеты в голове становилось в разы тяжелее.              Хэви по-прежнему был красивым. Но теперь то, как рыжие локоны волос соблазнительно скользили по шее, невозможно было игнорировать, как когда-то. Хотелось схватить их в тугой хвост, намотать на кулак, сжать, потянуть, направить. Теперь взгляд зелёных глаз цеплял сильнее, чем раньше, и сейчас молодой человек мог признаться себе в том, что ему безудержно хотелось узнать, каково это, когда это взгляд направлен сверху вниз. Если бы можно было отбросить прочь всю эту мораль, то Ди, несомненно, открестился бы от неё, ни раздумывая ни секунды, и продал бы даже Родину, чтобы ощутить на себе тот самый взгляд хотя бы один раз в жизни. Теперь, как бы было трудно и стыдно с этим соглашаться, хотелось, чтобы широкая улыбка, ямочки и слегка припухлые от постоянных прикусываний губы принадлежали только Ди. Он бы хотел прильнуть к ним, сжимать, оттягивать, облизывать, целовать. Если бы мог, конечно. Если бы это было возможно, несомненно. Если бы это было «нормально», разумеется.       Хэви по-прежнему был сексуальным. Но теперь сдерживаться от желания прикоснуться становилось почти невыносимо, особенно, когда он выходил из душа после тренировки. Теперь Ди ещё больше ненавидел проклятое полотенце, что без того висело на «соплях» и честном слове, завязанное на бёдрах. Наружные косые мышцы живота соблазнительно вели глаза вниз, но каждый раз прятались под объятиями ткани. Оставалось только скользить взглядом вверх по линии пресса к поднимающейся груди, острым ключицам. Теперь сложнее было не воображать о том, как Хэви мог бы вжимать, держать, управлять, заставлять своими сильными руками с проступающими на них венозными раскатами; ну прямо мечта медицинского работника.       Хэви по-прежнему нравился Ди. Он всё ещё был для него не безразличен в том самом смысле, в котором обычно говорят главные герои романов, как бы неправильно, грязно и порицаемо это ни звучало. И Ди себе отчёт в ситуации отдавал лучше, чем кто-либо другой. Братьев трахать нельзя. Никогда и ни при каких обстоятельствах, даже если он грёбанный альфа, а ты течный омега. Инцесту никаких оправданий нет. Хэви был для Ди, как ёбанное ювелирное изделие в неприлично дорогом заведении: смотреть можно, а вот руками трогать нельзя.       И он не трогал. Да, заглядывался. Да, фантазировал. Да, желал. Но не трогал. Держался на самоконтроле, морали, общественном мнении и лекарственных препаратах, которые так «удобно» стали недоступны именно сейчас, когда родителей не будет неделю с лишним. Они одни дома. Они одни дома, и у Ди случился синдром отмены. И это только первый день.       Сон пришёл не сразу. В голову лезли непристойные фантазии, стыдные затеи и подлые, низкие схемы. Но он их успешно игнорировал, говоря себе, что неделя, если задуматься — не приговор и не такой уж и долгий срок. Если возможность воздержания есть, если есть хоть какая-то надежда и хоть какая-то вера в себя, то попробовать не то, чтобы можно — нужно. Если скрываться, если забивать себе голову, если уединяться, если бежать от себя, своих инстинктов и Хэви, то всё обязательно получится, и все семь дней пролетят незаметно, без последствий, критических ситуаций и неправильных выборов. С весьма многообещающим устроим Ди, игнорируя истому, уснул, пусть и проворочался прежде порядка двух часов.       Утро для Хэви началось, как и все предыдущие, если не учитывать то, что Ди не залетел в ванную сразу после него, как это обычно бывает, с этим вот своим недовольным выражением лица. Сначала Хэви просто ждал: «Да, может быть, он просто проспал. Вот сейчас соскочит, время увидит и заносится по всему дому с орами да матами». Но время шло, а дом из сонной тишины так и не выбирался. До занятий оставался час, а Ди даже и не думал спускаться вниз, намываться и наводить марафеты. Хэви, выдохнув из лёгких частичку тревоги, всё-таки встал и направился в комнату, закрытую со вчерашнего дня. Он коротко постучал. — Чувак!       Несколько секунд ничего не происходило. Но вдруг донёсся глухой, хрипловатый голос. — Чего? — Ты в школу собираешься? — отчего-то с облегчением выдохнул Хэви.       За дверью что-то тихо скрипнуло, будто Ди перевернулся или сел. Пауза затянулась. — Мне ко второму, — наконец произнёс он, словно на последнем издыхании. — Иди один. — голос у него был странный. Медленный какой-то, севший.       Хэви нахмурился. — Ты в порядке? Тебе точно не нужна помощь? Всё-таки, кажется, ты болеешь, — мягко, без нажима настоял он, отчего-то прильнув ладонью к двери так, будто это глупое, наивное касание могло бы облегчить состояние человека за ней хотя бы немного. — Да потеряйся уже, — огрызнулся Ди, но без злости даже как-то, измученно.       Снова стало тихо. Хэви ещё пару секунд постоял у двери, глядя в одну точку, потом всё-таки развернулся и пошёл вниз. Но ощущение осталось неприятное: будто за дверью сидел не Ди, а кто-то очень похожий на него, только… Другой. Не такой, как прежде; держащийся на грани. И на грани этой его держал не абы кто, а он сам!       Хэви всё-таки пошёл один. Шаги по лестнице отдавались слишком громко, как будто дом сам подслушивал. Он вышел. На улице воздух был резкий, утренний, но привычная дорожка до школы сегодня ощущалась иначе.       Расписание Ди было у него в галерее. Хэви его ещё в начале учебного года сфотографировал; «без особой причины», конечно, просто «на всякий случай». Сейчас этот «на всякий случай» вдруг стал неприятно точным.       Первым уроком у Ди сегодня был русский язык. И он этот русский язык вполне успешно проебал.       Хэви остановился на секунду у поворота, задумавшись. Он волновался, ведь Ди не мог просто «проспать ко второму». Он не тот, кто путает время. Не тот, кто говорит «иди один» и остаётся дома без объяснений. Даже если ему плохо, то он всё равно всегда идёт на занятия. А сегодня он пропустил занятие. Значит, всё-таки, что-то случилось, и это «что-то» было более серьёзное, чем себе можно было представить! И тогда Хэви вдруг понял, как, возможно, неправильны были его действия. Это, получается, он бросил его одного страдать и умирать в болезненных мучениях. Ему только, по правде говоря, до сих пор так и не было ясно, что у Ди за недуг такой, но сердце болезненно щемилось каждый раз, когда он вспоминал его уставший вид, измученный взгляд, побледневшую кожу и горящие в лихорадке лицо и уши.       Ди, как считал Хэви, родился для того, чтобы умничать, нести в мир науку, делать жизнь окружающих интереснее. И по возможности не ослеплять своей красотой. Ну, конечно, он так только думал — вслух бы ни за что не признал. Да что там: он бы даже сам для себя такое мнение не стал бы принимать, как факт. Хэви от себя мысли о том, что Ди ему нравится, отгонял прочь; не думал, игнорировал, отрицал. Сначала, сам того не замечая, украдкой смотрел и разглядывал со всех сторон, особенно не задумываясь над собственными наблюдениями, а потом, возмущаясь собственным действиям и мыслям, отворачивался.       Ди не поселился в голове Хэви — он там прописался. И Хэви его оттуда старательно пытался изгнать бегом, тренировками, попытками взяться за учёбу, видеоиграми, отвлечёнными разговорами. Только объект симпатии освобождать жилплощадь упрямо отказывался; вертелся, как заевшая пластинка, на закромах памяти, и будто нарочно рисовал в воображении разные сцены и образы. Хэви и от этого себя отводил, как от греха. Но разве это имело хоть какие-то шансы? Обмануть при большом желании можно кого угодно, но не себя. И на самом деле Хэви это понимал.              Ди очень нравился, очень привлекал и очень интересовал. Нравился с макияжем, наглаженными вещами, собранными волосами и аккуратно нанесённым на ногти чёрным лаком. Нравился с осыпавшейся под глазами тушью, потрёпанным воротом рубашки, выбившимися из хвоста прядями волос и уставшим видом. Нравился особенно без макияжа, с незамазанными веснушками, в мятой и растянутой одежде, с лохматыми после сна волосами и полуоткрытыми в дрёме глазами, взгляд которых плавал в пространстве расфокусированно. Нравился даже с кровавыми подтёками на лице, алыми пятнами на белоснежной ткани, нахмуренными от раздражения бровями и горящими мочками ушей.       Ди не нужно было прикладывать каких-то усилий для того, чтобы нравиться Хэви. Ему было достаточно просто существовать, чтобы выглядеть в его глазах «нормально». На самом деле у этого «нормально» значение и перевод были такие необъяснимо великие, что даже в словаре Ожегова не нашлось бы ни одного слова, которое могло хотя бы немного близко описать тот уровень восторга и обожания, который Хэви скрывал за этим «нормально».       Он остановился ещё раз, уже почти у школы. Пальцы сами открыли телефон и нашли контакт Ди. Палец завис над вызовом.       В школу Ди так и не пришёл. Его не было ни на первом уроке, ни на переменах, ни в коридорах, где обычно всё равно мелькает его фигура — спокойная, собранная, немного отстранённая от общего шума. Сегодня там было пусто. Как будто его просто вычеркнули из привычного пространства, оставив только фон. Хэви каждый раз так и доставал телефон, почти нажимал вызов, но каждый раз останавливался, сам не понимая почему.       День тянулся странно ровно, как натянутая нить, которая вот-вот должна была либо порваться, либо ослабнуть. Хэви ловил себя на том, что смотрит в окно чаще, чем в тетрадь, и почти не слышит, что говорят на уроках. Он ждал. Отсчитывал каждые сорок пять минут. Постоянно смотрел на время, даже если от звонка прошли всего пять секунд. И, когда последнее занятие закончилось, он вышел из школы одним из первых.       Осень встретила его привычной яркостью, будто пыталась отвлечь от всего лишнего, и от оставшегося дома Ди — в том числе. Солнце всё ещё держалось высоко и уверенно, рассыпая свет по улицам. Деревья блестели кронами, сверкая огненным цветом, будто город кто-то аккуратно перекрасил перед тем, как отключить лето. Листья шуршали под ногами, сухие и лёгкие, как бумага. Но если приглядеться, небо уже начинало меняться, и картинка вокруг переставала быть такой красочной, как с полотен в Третьяковской галереи. Где-то на краю горизонта собирались тучи: плыли медленно, тяжело, как если бы кто-то незаметно затягивал занавес. Свет ещё держался, но уже не так уверенно, как утром.       Хэви шёл сквозь это молча. По дороге зашёл в магазин, недолго постоял у холодильника, посмотрел на полки и взял тот самый сок, который Ди обычно пил. Стеклянная бутылка приятно холодила ладонь.       Он вышел обратно на улицу и снова пошёл дальше, уже быстрее. Нет. Он почти переходил на бег, хотя сам себе бы это не признал. Шаг становился короче, дыхание чуть резче, и каждый поворот улицы будто немного отставал от него, не успевая за внутренним темпом. Иногда Хэви доставал телефон и смотрел на экран так, будто тот мог передумать и наконец показать что-то новое, но экран оставался пустым. Ни сообщений, ни пропущенных вызовов — ни от Ди, ни от родителей.       Он вошёл осторожно. Даже неестественно медленно. Куртку бросил на вешалку небрежно, поверх куртки Ди, привычным жестом разбросал по порогу кеды. Обувь Ди аккуратно, как в музее, стояла на полке. — Я дома! — позвал Хэви, не повышая голос. Ответа не было.       Парень задержался на секунду у лестницы и всё-таки пошёл наверх. Он поднялся по лестнице медленно. Каждый шаг звучал чуть громче, чем хотелось бы, будто дом начал слушать внимательнее. Толкнул дверь.       Комната встретила его не привычным хаосом и не привычным Ди, а чем-то промежуточным, если так вообще можно было выразиться. Окно было приоткрыто сильнее обычного, занавеска медленно тянулась внутрь и обратно, как будто помещение дышало. На столе трещали от сквозняка разбросанные листы, стояла кружка с остатками чего-то тёмного на дне. Рюкзак валялся у стула раскрытый.       А Ди не было.       Хэви сделал шаг внутрь. Потом ещё один. Он медленно оглядел комнату и только тогда он заметил главное: не очевидное отсутствие Ди, а неочевидное отсутствие логики его ухода. Если бы он просто ушёл куда-то по своим делам, то тогда остались бы хоть какие-то следы обычного выхода: обувь бы пропала, куртка бы не висела в прихожей, кружка бы стояла чистая на кухне. Но всё оставалось на своих местах.       Хэви медленно выдохнул. Взгляд снова вернулся к окну, где штора качнулась сильнее, чем должна была. Он подошёл ближе, и в этот момент стало ясно, что окно не просто было открыто! Оно было открыто так, будто через него кто-то уходил в спешке, не забыв закрыть, а не успев. Молодой человек навалился на подоконник и выглянул наружу, всё ещё ожидая найти хоть какую-то разгадку — след, объяснение, нормальную причину. Но нет, ничего — никаких разоблачительных деталей.       Тяжело вздохнув, Хэви зарылся пальцами в волосы на затылке и рухнул на незаправленную кровать. В нос ударило сразу несколько слоёв аромата простыней: знакомый табак, остывший кофе, бумага… И поверх — странная, едва уловимая нота, которую он раньше никогда не фиксировал обонянием так отчётливо. То был запах не вещи и не помещения, а, скорее, какой-то тонкий шлейф. Приятный шлейф, манящий. Хэви медленно втянул воздух ещё раз и почувствовал, как внутри зародилось неприятное, почти физическое смятение. Конечности сковало, в животе повело… За ширинкой случилось движение. — …Да что за херня?       Хэви полез в карман, нащупал телефон, как будто это было единственное, что вообще имело смысл и доверие. Экран загорелся, сразу отобразив номер Ди и его нелепую, забавную фотографию, сделанную владельцем когда-то. Вызов. Пошли гудки. Хэви стоял посреди комнаты, чуть покачиваясь с пятки на носок, и слушал эти гудки так, будто вызываемый абонент наверняка должен был ответить, словно давал в честь того клятву самому Господу. Но, как бы ни было досадно, Ди не ответил. Хэви сбросил и сразу набрал снова, послышались те же гудки. — Давай… — пробормотал он сквозь зубы, уже начиная злиться.       На этот раз он не дождался даже середины, сбросил, и тут же полез в сообщения. Пальцы двигались быстрее, чем он успевал подумать, что же написать.

— Ты где?

17:23

— Тебе лучше ответить.

17:23

— Мужик, да чё за херня?

17:25

      Хэви резко провёл ладонью по лицу, прошёлся по комнате, снова остановился у стола. Взгляд цеплялся за всё подряд и ни за что одновременно. Он снова поднял телефон, снова нажал кнопку вызова, снова слушал гудки. Бесполезно. — Да и пошёл ты нахуй, мудак ебаный.       Хэви пытался занять себя так, как обычно это делают люди, у которых внутри что-то начинает неприятно скрипеть от внутренних тревоги — с упорством, почти злостью, будто если нагрузить разум достаточным количеством действий, то он перестанет задавать вопросы.       Сначала сел за домашку. Буквы в тетради расплывались, теряли смысл. Он перечитал одну и ту же строку три раза и понял, что всё равно ничего не понял о том, что читал. Закрыл тетрадь. Пошёл на кухню и зачем-то решил сделать салат. Логики в этом не было, но ведь главное, что руки были заняты. Нож резал огурец, доска стучала по столу, и это на какое-то время помогало, пока он не понял, что режет слишком быстро и слишком резко. В какой-то момент лезвие опасно скользнуло, чуть не рубанув по пальцам. — Блять, — коротко выдохнул Хэви, отдёрнув руку. Салат остался недорезанным.       Он пытался спать, просто чтобы выключиться. Лёг, уставился в потолок, закрыл глаза… И мысли, как только стало тихо, заполнили всё пространство черепной коробки, как будто только и ждали, когда молодой человек решит отправиться ко сну. — Да чтоб тебя в жопу выебли, козёл, — зло прорычал Хэви, закрыв руками лицо.       Телефон. Контакт Ди. Гудки. Сброс. Гудки. Сброс. Снова. Снова. Снова. К наступлению ночи Хэви уже не считал, сколько раз нажимал на значок трубки: просто нажимал, слушал, сбрасывал, снова нажимал. Сообщения висели непрочитанными. Или прочитанными без ответа?       Хэви лежал на диване и держал в руках уже раскалённый от постоянного использования телефон. Самое неприятное было даже не то, что Ди не отвечал, а то, что Хэви уже не мог заставить себя перестать думать о нём ни на минуту. Это злило, расстраивало и утомляло.       Хэви не заметил, в какой момент уснул. Телефон выскользнул из пальцев. Вечер окончательно присел на окна.       Ди вернулся ближе к одиннадцати часам ночи. Замок щёлкнул коротко, сухо и сразу растворился в тишине дома. Ди аккуратно, почти беззвучно закрыл за собой дверь. Обувь, которую прежде носил в школе, как сменную, снял у порога и поставил ровно носками к стене. Ди двинулся наверх вдоль стены, туда, где лестница поднималась на второй этаж. Ближе к краю ступеней, где дерево всегда чуть менее разговорчивое, чем середина, и звук гаснет быстрее, он застыл, вслушиваясь в тишину дома. Он повернул голову чуть в сторону, вниз. Ничего. Хэви крепко спал в зале.       Комната встретила знакомым беспорядком и прохладой. Ди сделал пару шагов и рухнул на кровать. Матрас коротко принял вес, прогнулся и скрипнул мягким, глухим откликом. Парень перевернулся на спину, не снимая руки с края одеяла, и на секунду просто замер. Хэви вонял. И вонял он приятно. Воняло вообще всё, с чем он когда-либо соприкасался. И вдруг воняла простынь. От неё, блять, прямо-таки несло альфой! Ди, словно получив ожог всего тела сразу, немедленно спрыгнул с места, метнулся к книжному шкафу у стены и прильнул к нему, с силой врезавшись в древесину. С верхней полки из-за тряски шлёпнулась книга и, открыв содержимое взору, остановилась на 170 странице.

« — Бывает, долго-долго совсем ничего такого не чувствую. И вдруг пожалуйста. Первый раз вот как было: он меня начал тискать, и я просто хотела, чтобы он отстал. Потом ни с того ни с сего накатило — ничего не могла с собой поделать. Надо, и всё тут.

Рут покачала головой».

      Теперь даже собственная комната для Ди была эпицентром сражения со своей собственной гормональной системой. Раньше тут можно было закрыться, спрятаться, скрыться от дома, который повсюду источал запах Хэви, который за столько лет успел всё, что только было можно, и делал это регулярно. Но вот в комнату Ди он захаживал редко, ведь он ему это без острой необходимости не разрешал.       В любом случае, прежде Ди наверняка сказать не мог, нарушал ли Хэви запрет, ведь препараты все эти «ароматы прованса» приглушали. Но зато сейчас парень отчётливо и наверняка мог сказать, что сегодня в покои жаловал визитёр. — Рыжая манда, — огрызнулся Ди и, забрав все необходимые вещи, направился на первый этаж, попутно пнув книгу.       Он задержал дыхание, прошёл мимо зала, где, развалившись на диване, спал Хэви. Он на него не смотрел: «Нечего над собой издеваться».       Подушка глухо шлёпнулась первой. Следом, звякнув об пол, улетел телефон. Зарядка змеёй скользнула вниз, а одеяло, зацепившись за подлокотник, медленно сползло следом. Ди дёрнулся так резко, словно его действительно поймали на месте крайне жестокого, зверского преступления.       Хэви схватил за запястье резко, жёстко, всей ладонью сразу, с той грубой уверенностью. Пальцы сомкнулись крепко, властно, почти болезненно, не давая ни вырваться, ни сделать следующий шаг. У Ди внутри всё рухнуло к чёртовой матери. Испуг пришёл мгновенный, острый, животный. Сердце шарахнулось так резко, будто его поймали не за руку, а за задницу. Воздух застрял где-то между вдохом и выдохом. Всё тело на секунду напряглось, готовое дёрнуться, вывернуться, исчезнуть.       Но почти одновременно с этим вспыхнула тёплая, болезненная истома; настолько резкая, что Ди едва не задохнулся от прилива помутнения, ведь именно так его тело и хотело. Оно желало этой силы, грубоватой властности; того, как Хэви удержал его без колебаний, будто имел на это полное право. Пальцы на запястье ощущались не просто каким-то там мимолётным касанием. От места, где Хэви держал, по коже будто расходился жар — тяжёлый и предательский —, мгновенно ударяя куда-то под рёбра, в живот, в горло, в дыхание.       Ди резко отвернул лицо. Он чувствовал Хэви слишком близко. Чувствовал тепло его тела после сна, хрипловатое дыхание, этот проклятый запах, от которого уже весь организм сходил с ума. — Ты где шлялся? — хрипло выдавил Хэви, сильнее сжав пальцы.       Голос после сна был ниже обычного, шероховатый, с ещё не разогретой хрипотцой. И Ди едва не зажмурился от того, как это прозвучало. Он попытался дёрнуть рукой, но без толку, ведь Хэви держал крепко. Даже не специально, кажется, ведь он себе, в отличие от Ди, отчёта в действиях и их причинах не отдавал; действовал инстинктивно, на автомате. Потому что злился. Потому что ждал. Потому что ему не отвечали. Потому что он был альфой. Потому что запах чувствовал. О, он его ещё как заметил!       Ди ощущал, как внутри него всё одновременно плавится и приходит в неистовство. Он дёрнул рукой ещё раз, но теперь уже резче, почти зло. Хэви только сильнее сжал пальцы, сам того не замечая. Тёплая ладонь намертво обхватывала запястье, большой палец упирался в внутреннюю сторону руки, прямо туда, где пульс Ди сейчас колотился так бешено. — Отвечай. Где ты шлялся? — раздражённо выдохнул он.       После сна Хэви выглядел… чудовищно. Не в плохом смысле, а в самом отвратительно хорошем из возможных: волосы растрёпаны, футболка перекосилась на плече, голос низкий и сонный, а зелёные глаза, ещё тяжёлые после сна, сияли в практически беспроглядной тьме. Всё это вместе било по организму Ди так, будто его нервную систему кто-то решил подключить напрямую к оголённым проводам.       «Господи, да отпусти же ты руку» — молился он про себя.       От прикосновения уже начинало мутить. Тело становилось слишком живым. Каждая точка, где Хэви его касался, будто начинала существовать отдельно от остального организма. Ди чувствовал собственное дыхание кожей. Чувствовал, как воздух проходит через лёгкие. Чувствовал, как сердце позорно, быстро колотится прямо под чужими пальцами. Чувствовал, как естественно, непринуждённо, будто по сигналу, в одной из частей тела стало липко, влажно, сыро.       И на самом деле не хотелось, чтобы Хэви отпускал. Эта мысль ударила по ещё держащемуся на честном слове разуму, и Ди дёрнулся, как ужаленный. — Ты дурик, блять, что ли? Ты чё вцепился? — процедил он сквозь зубы, — Отпусти, дебил.       Но голос подвёл. Вместо привычной сухости получилось хрипло. Сбито. Хэви нахмурился сильнее. Теперь злость в нём начинала смешиваться с тревогой.       Ди выглядел странно. Не просто раздражённо или устало. Его будто ломало изнутри чем-то, чего Хэви не понимал: лицо бледное, дыхание рваное, взгляд бегает, тело напряжено так, словно он стоит под прицелом. И уши с щеками горят, как в лихорадочном бреду. — Да объясни ты нормально, что происходит! — рявкнул Хэви вполголоса, и сам не заметил, как соскочил и поднялся над Ди почти вплотную, глядя теперь сверху вниз.       Ди почувствовал тепло его тела, и возбуждение накрыло почти волной. Пространство внезапно сузилось до одного-единственного человека напротив. Он резко, панически втянул воздух, и тут же пожалел об этом.       Хэви пах… Хэви. Как неочевидно! Пах чистой кожей после вечернего душа, улицей, железом турников, тканью футболки, «Олд спайсом», кажется… И альфой. У Ди внутри всё сжалось. Тело предательски качнулось вперёд на какую-то долю сантиметра раньше, чем мозг успел это остановить. И он так испугался собственной реакции, что наконец сорвался. — Да отъебись ты от меня, долбаёб, блять! — почти прошипел он, резко вырывая руку.       На этот раз получилось. Он отступил сразу на два шага назад, прижимая освобождённое запястье к себе так, будто Хэви действительно оставил там ожог. В воздухе осталось что-то неправильное; что-то, чего секунду назад между ними ещё не было. — Да что с тобой?! — голос Хэви ударил по воздуху резко, с раздражением, которое уже перестало помещаться у него внутри, — Ты болеешь? Куда ты ушёл? — он подошёл ближе, стиснул его плечи в своих руках и чуть наклонился, чтобы заглянуть прямо в глаза, — Не уходи больше, а скажи лучше, чем я могу тебе помочь?       И именно в этот момент Ди окончательно понял, что тело ему больше не союзник, а злейший враг. Где-то внизу живота вдруг болезненно скрутило, словно пламенем — не резким, а вязким, медленным, как если бы под кожу залили что-то густое и раскалённое. Он дёрнулся почти незаметно, но этого хватило, чтобы почувствовать навязчивую липкую, пугающую влажность — внезапную и совершенно неуместную.       Ди застыл на долю секунды, не веря собственному телу. Сердце колотилось уже где-то в горле. Жар расходился волнами, поднимался выше, путал дыхание, делал кожу чувствительной до ненормальности. Даже ткань пижамных штанов теперь ощущалась слишком отчётливо. Каждое движение отзывалось внутри странной тяжёлой истомой, от которой хотелось одновременно согнуться пополам и вылезти из собственного тела. А напротив стоял Хэви. Раздражённый. Злой. Невероятно красивый.       Ди почти возненавидел себя за это. Именно сейчас мозг решил начать обособлять всё в его образе:, как напряглась челюсть, как резко двигались плечи под футболкой, как под кожей перекатывались мышцы рук, когда он жестикулировал. Тело у него всегда выглядело слишком подтянутое, слишком сильное. Шея, ключицы, предплечья — всё это сейчас воспринималось Ди не глазами даже, а каким-то больным, вышедшим из-под контроля инстинктом, который хватал детали и вбивал их прямо под рёбра.       И лицо. Господи, его лицо, когда он злился! Сдвинутые брови. Потяжелевший взгляд. Сонная растрёпанность, ещё не ушедшая после сна. Раздражение в голосе. Эта грубоватая, живая резкость, от которой внутри у Ди всё только сильнее скручивалось.       Хэви был альфой — настоящим, горячим, властным, сильным; таким агрессивно-заботливым и верным. Его запахом был пропитан весь воздух, диван, плед, даже собственная кожа.       Он больше не мог выносить этого.       Ди резко развернулся и почти сорвался с места. Он плохо помнил, как пересёк зал. Босые ноги скользнули по полу, плечо задело дверной косяк, воздух в груди рвался слишком быстро. Он влетел в спальню родителей и с такой силой захлопнул дверь, что внутри шкафа-купе дрогнуло стекло. Замок щёлкнул.       Хэви не пошёл следом сразу. Он застыл посреди комнаты.       Запах. Сладковатый, горячий запах ударил куда-то прямо в основание затылка, и тело отреагировало раньше, чем он успел осмыслить происходящее. В груди неприятно потяжелело. Мышцы напряглись сами собой. Вдох стал глубже. Запах начал расползаться по комнате медленно, вязко, цепляясь за мебель. Он не исчезал, не растворялся, наоборот — оседал где-то под кожей, в лёгких, в затылке. Перед глазами вдруг с пугающей ясностью всплыло всё и сразу: сбившееся дыхание Ди, его дрожащие пальцы, горячее запястье под ладонью и то, как он шарахнулся от прикосновения, но одновременно будто сам чуть подался навстречу.       Ди был бетой.       Был.       Теперь всё — проебали. Сложился пазлик, как ёбанный Оптимус Спрайт: тут тебе и таблетки, и тревожные звонки родителям, и прогул в школе, и эта дёрганность.       Хэви почувствовал, как по позвоночнику медленно проходит холодок, совершенно не сочетающийся с жаром, расползающимся по телу до мурашек. Тело уже не слушалось логики. Оно слушало запах. Тот был не приторным и не «сладким», как в идиотских историях про омег. В нём было что-то живое, притягательное, слишком человеческое; что-то, от чего хотелось подойти ближе и снова вдохнуть, чтобы убедиться, что это не померещилось. — Ди.       Никакого ответа. Только где-то по ту сторону послышалось тяжёлое, неровное дыхание. Хэви провёл ладонью по лицу и резко вдохнул. Это оказалось ошибкой. Запах всё ещё висел в доме, пусть уже не такой резкий, как минуту назад, но теперь Хэви был способен различать его даже сквозь закрытую дверь.       Организм вёл себя как предательская скотина. Внизу живота болезненно тянуло, кровь гудела в висках, а тело реагировало так прямо и недвусмысленно, что хотелось выматериться вслух и выйти из дома посерди ночи к чёртовой матери.       Ну что могло случиться?! Господи, ну, конечно же, эрекция! Самая, что ни на есть настоящая и простая эрекция. Эрекция на течного брата-омежку, который всю свою и его жизнь существовал в роли омеги, пока таблеточки так удобно не закончились. Конец сказки. Хэви ушёл. Оставаться под этой дверью становилось уже невозможно. Он быстро поднялся наверх, почти не замечая ступенек под ногами, зашёл в свою комнату и с силой захлопнул дверь. Та тут же чуть приоткрылась обратно — замок давно барахлил. — Да ты издеваешься… — сквозь зубы выдохнул Хэви и толкнул её ещё раз. Бесполезно. Дверь всё равно оставалась неплотно прикрытой. И это почему-то добило окончательно.       Парень сел на край кровати, потом тут же встал обратно. Прошёлся по комнате. Запустил руки в волосы. Сердце колотилось тяжело, раздражённо.       Он ведь не подросток озабоченный, который с ума сходит от сперматоксикоза. Он годами держал всё это в узде. Годами спокойно жил рядом с Ди, прекрасно понимая, что тот красивый. Очень красивый! Годами это игнорировал.       Ну да, иногда засматривался. Ну да, иногда слишком долго смотрел на его шею, когда Ди собирал волосы. Ну да, иногда думал о том, как у него дурацки мягко выглядят губы, особенно когда он сонный и злой одновременно. Ну да, иногда ловил себя на совершенно идиотском желании подойти ближе.       Ну и что? Это всё прекрасно складывалось в мысленную папку «не твоё дело» и отправлялось куда подальше. Но это-то раньше. Теперь же подключилось тело! И вот это уже было проблемой, потому что оно-то не рассуждало, а просто реагировало на запах, на голос… На воспоминание о горячем запястье под ладонью.       Он закрыл глаза. И сразу же увидел Ди. Не сегодняшнего даже. Разного. Сонного утром на кухне. С сигаретой у окна. Съёжившегося от холода в огромном свитере. Раздражённого. Красивого до невозможности. И совершенно невыносимого сейчас.       Пальцы руки разжались неуверенно, с хрустом. Он стыдливо коснулся ими наружной поверхности бёдер, скользнул по ним вниз, случайно царапнув ногтём ягодицу и, не веря собственным движениям, медленно прислонил подушечки. У промежности было липко, влажно. Плоть оказалась податливой, давно готовой, вопрошающей к действию. И как только внутрь погрузился первый палец, Ди, прикусив губу, сдавленно выдохнул, приоткрыв рот. Ни боли, ни дискомфорта не случилось. Пришло, разве что, долгожданное облегчение, но и оно не задержалось надолго. Пальцы, погрузившиеся внутрь раскалённых изнутри стенок прохода, не ощущались «достаточными». Тело затекало, да и обе руки уже, честно-то говоря, отваливались. Ди попробовал приподняться, выгнувшись в позвоночнике, но уже спустя секунд сорок и это оказалось ему неудобным. Однако и терпеть сладостраные мучения сил тоже не оставалось вовсе. Он представил, что это мог бы быть Хэви.       Это Хэви мог бы скользить вверх-вниз по члену своей большой, тёплой и сильной рукой. Это его пальцы могли бы совершать движения туда-обратно внутри. Хотя, если бы это был бы Хэви, если бы он этого желал, или если бы Ди был бы красивой, грудастой девочкой, покладистой и послушной, то Хэви не остановился бы на одних только пальцах и движении руки. Ди себе фантазировал, что Хэви бы захотел большего.       У Ди была течка. Не те приглушённые, задавленные таблетками отголоски, с которыми он жил последние годы. А самая настоящая течка: полноценная, живая, та самая, которую он столько лет держал за горло химией и дисциплиной.       Ди ненавидел собственный организм за то, как тот реагировал на Хэви. За то, как ему хотелось ближе. За то, что сейчас трахал себя пальцами, ведь это было унизительно. — Сука… — сорвалось шёпотом.       Одно неосторожное, необдуманное, случайное движение отзывалось в теле томным дискомфортом. Всюду сводило, сковывало, саднило. Даже с двумя пальцами внутри всё равно ощущалось так, словно он был почти у самой вершины удовольствия, и уже готов был растечься в экстазе, но долгожданное завершение упрямо отказывалось наступать, пленя в желаниях и ощущениях.       Хотелось одновременно разреветься, обкончаться и вырубиться. И чтобы Хэви оказался рядом. Последнего хотелось сильнее всего.       Всё сузилось до ощущений: жар, слабая заполненность, сбитый ритм дыхания, странная уязвимость в промежности, запах собственных выделений.       Дверь открылась резко.       И первое, что Хэви услышал, было не объяснение и не ругань, а собственное имя, которое со стоном слетело с губ Ди. Бедолага его даже договорить-то не успел, уставившись в проход. Он застыл, не пытаясь ни прикрыться, ни объясниться, ни хотя бы заорать.       Хэви не дал тишине повиснуть ни на секунду. Он шагнул вперёд сразу: тяжело, быстро, без привычной паузы между мыслью и действием. Ди успел только дёрнуться. Попытка отстраниться была мгновенной, почти рефлекторной. Руки поднялись, выставились вперёд, как барьер. Но Хэви не остановился. Он перехватил его запястья, прижал их к матрасу, не позволяя Ди ни развернуться, ни спрятаться обратно в себя.       Он приблизился губами первым. Ди принял поцелуй сразу, отринув мораль, смущение и неуверенность. Как и мечтал. Его ответ пришёлся почти мгновенно, плотный и живой. Поцелуй вышел поначалу смазанным, нелепым, но почти сразу он сломался в глубину. Хэви вёл его жадно, будто держался за Ди так, как держатся за единственную устойчивую точку, когда всё остальное уже потеряло смысл. Его движения языка не были аккуратными: он цеплялся за зубы, дёсны, язык Ди, иногда касался губ.       Ди отвечал охотно, не перехватывая инициативу, но и не уступая её. Он принимал каждое движение губ и языка Хэви. Воздуха между ними становилось меньше не от расстояния, а от того, как они его перестали держать, соблюдать. Всё, что раньше сдерживалось, теперь проявлялось в касаниях. В том, как быстро Хэви избавился от одежды, отлипая от губ Ди только для того, чтобы нервным, быстрым движением руки расстегнуть ширинку В том, как Ди, закидывая голову назад, шумно, даже громко выдыхая, теперь позволяя себе касаться раскалённой кожи Хэви, скользить пальцами по линии пресса. В том, как Хэви, на самом деле до сих пор не решаясь зайти дальше, припадал к шее Ди, оставлял на ней мокрые дорожки, кусал, зубами ощущая пульсацию под кожей. В том, как Ди, сходя с ума от запаха Хэви, широко открыв рот стонал, цеплялся пальцами за рыжие пряди волос, оттягивал, как и мечтал когда-то, заставлял не отстраняться ни на секунду. В том, как Хэви, сходя с ума от запаха Ди, чувствовал себя, словно в пьяном бреду, и смазано, грубо, бесконтрольно трогал его по всему телу, сжимая, шлёпая, оглаживая, прижимая. — Хватит, — едва дыша прошептал Ди, глядя прямо в глаза. — Сделай уже это. — А? — чуть оторопев ответил Хэви, нависнув над ним. — Подожди, ты уверен?       Конечно, блять, Хэви хотел. Безумно хотел проникнуть внутрь, почувствовать давление и долгожданное удовольствие. Ему сейчас больше всего хотелось увидеть, как Ди, наконец расслабившись, простонет его имя, растечётся по простыни родительской кровати, растает под прикосновениями и позволит Хэви доставить удовлетворение, которое так настойчиво требовал организм. Он бы хотел не сдерживаться самому, поддаваясь собственным желаниям, инстинктам и запаху, который Ди источал. Только вот… Это всё он. А Ди? Он этого хочет из большой любви? Или дело ограничивается одной только работой гормонов? — Хэви, блять, пожалуйста! — с раздражением выпалил Ди, нахмурившись, — Как мне ещё сказать? Хэви, пожалуйста, трахни меня! — А ты этого хочешь потому, что у тебя течка, или.? — он не договорил, отведя взгляд. Да ему самому уже собственные вопросы казались совершенно глупыми.       Ди, не выдержав, настойчиво потянул Хэви в сторону. Тот, не зная, что предпринимать, решил подчиниться — не предприниматель же он, в конце концов, чтобы что-то там предпринимать. Хэви упал на спину и Ди, оказавшись сверху, прижался ягодицами с члену Хэви. Касание получилось настолько фееричным для гормональной системы, что Ди, слабо простонав, припал к груди Хэви, ногтями цепляясь за кожу. — Слушай, у нас ведь даже рез-… — Ты должен вытащить вовремя, — прошипел Ди, прикрыв тому рот рукой. Мочки ушей горели. Ди, кажется, был смущён так сильно, что теперь и сам не решался ни на взгляд, ни на движение, — У нас не урок анатомии. И ты сам должен понимать, что случится, если ты кончишь внутрь.       Не дожидаясь ответа, Ди, заведя руку назад, обхватил рукой член Хэви и направил головку прямо к анусу. Предэякулят мазнул по итак влажному отверстию ануса. Ди, уловив прикосновение разгорячённой плоти, шумно вздохнул, крепко зажмурился и, как будто всё ещё до конца не решаясь, опустился вниз. И это, кажется, ему пришлось очень даже по нраву, ведь лицо, прежде искажённое в надоедливом раздражении, наконец расслабилось, теперь сияя в долгожданном расслаблении. Ди насаживался на член Хэви медленно, по сантиметру, иногда совершая тазом движения вверх вниз и таким образом распределяя естетственную смазку по длинне всего ствола. Каждое движение внутри било током, и он выгибался в спину, запрокидывая голову к потолку.       Зрелище для Хэви, надо сказать, было завораживающим. Одно дело — дрочить по ночам, рисуя в воображении подобные сцены. Другое — наблюдать воочию, чувствовать, как тугие стенки заднего прохода Ди сжимают его член со всех сторон, и впиваться пальцами в упругие ягодицы, заставляя насаживаться ещё больше, ещё глубже. Звучало фантастично. Выглядело не менее чудесно. Бледный лунный свет из окна подчёркивал каждый изгиб тела Ди, более уверенно и смело теперь двигающегося сверху. Хэви, не отрывая взгляда, скользил на тонкой шее, по острым ключицам, по заметно выпирающим рёбрам, по плоскому животу, по аккуратным бёдрам, по члену, сочившегося предэякулятом. Хотелось одновременно потрогать и поцеловать везде, но тогда придется оторвать взгляд, поэтому он оставался на месте, продолжая разглядывать, впечатывая все детали тела Ди в память, как будто ему завтра по этой теме надо экзамен сдавать.       Ди бы тоже хотел смотреть, но пока мог себе позволить только трогать. Получалась обратная картина: «смотреть нельзя, трогать можно». На самом деле и смотреть-то мог, просто стеснялся, не хотел встречаться глазами, боясь, что умрёт в эту же секунду. Это же, получается, он сам раздвинул ноги, сам сел на его член, сам теперь на нём скакал, обслуживая по высшему разряду. А хотелось наоборот. И дело было вовсе не в неопытности, а в том, что Ди, в отличие от Хэви, себя в отношении низменных желаний контролировал гораздо хуже. И в том, что Ди Хэви не просто хотел, но ещё и любил. И в глазах любимого человека всё-таки хотелось остаться не просто течной омегой-сучкой, не способной на более, чем обычные скачки на члене, но и кем-то больше. И с этим, как считал сам Ди, он не справился. Он боялся не того, что Хэви не питает к нему ответных чувств, взаимной любви, обратнопропорционального обожания. Он опасался, что его образ теперь навсегда останется где-то на уровне сперматоксикозного братца, нагло и без каких-либо разрешений устроившегося сверху. — Я занимаюсь с тобой сексом не просто потому, что у меня течка, — произнёс Ди, вдруг остановившись. Он, не смотря Хэви в глаза, опустил взгляд вниз, разглядывая те самые косые мышцы живота, что всегда так издевательски вели ниже. — Ты мне… Ну, не то, чтобы нравишься, — от волнения вышла какая-то ерунда. Ди тут же раскраснелся ещё больше, осознав, какую всё-таки чепуху он сейчас сморозил. Он, оторвав от тела Хэви руки, тут же ими замахал в отрицательном жесте, заикаясь, — Не в том смысле, что ты мне не нравишься.       Хэви, по-прежнему придерживая Ди за ягодицы, нахмурился, кажется, начав переживать. Ди моментально это его выражение лица уловил. — Я люблю тебя.       Повисла тишина. Ди, не меняясь в лице, в серьёзном выражении уставился на Хэви. Сам же Хэви, чуть приоткрыв рот, уставился на Ди, как будто был машиной, которая получила сложный запрос, а теперь его обрабатывала, крутя шестерни и работая на пределе возможностей. Он всё понял с первого раза, просто понять не мог, что сейчас только что произошло. Это ведь, получается, сейчас признание было?       Помимо жара в теле, в груди теперь разливалось по сосудом что-то ещё. Что-то будоражущее, что-то пленительное. Оно, достигая самых кончиков пальцев, било до дрожи, заставляя сердце биться чаще, скорее гоняя по сосудам кровь. Хэви, улыбнувшись, скорее, не Ди, а самому себе, положил его руку на шею и притянул к себе, снова вовлекая в более глубокий, развязный поцелуй. Языки сплетались, Хэви прикусывал раскрасневшиеся губы, тяжело выдыхал прямо в рот Ди. Тот, расстерявшись, старался отвечать, пусть и как-то нелепо, как-то невпопад. Это было смущение, которое Хэви считал сразу же, и уверенность, которую он растерял в начале, вернулась к нему с двухкратной силой.       Хэви, согнув ноги в коленях, протолкнулся в Ди глубже, заходя теперь полностью, и, не позволяя Ди слезть, поправиться или занять другую позу, стал двигаться в разы быстрее, чем это делал Ди. Он вырывался, сорвано стонал, переходя не то на мычание, не то на вопли, не то на просьбы и мольбы. Но Хэви не слушал его голос. Он слушал свои ощущения, свои желания. И тело Ди, которое, несмотря на речь хозяина, не напрягалось и не оказывало никаких намёков на сопротивление. Слова, что срывались с языка Ди, только больше раззадоривали Хэви. Свиду, может быть, это было похоже на изнасилование, где Хэви просто издевался и унижал бедного Ди, который, переходя на крик, просил остановиться. Может! Но разве это могло повлиять хотя бы на что-то, если Ди это, кажется, тоже так казалось, но вместе с тем и возбуждало? Его член пульсировал, обжигал кожу живота Хэви, тёрся, размазывая соки. Смазка стекала водопадом, хлюпая и размазываясь повсюду с каждым движением вверх-вниз. Ди откровенно наслаждался происходящим, как и игрой в «изнасилование».       Приподняв Ди за ягодицы, он взял больший разгон, с силой вдалбливаясь внутрь. Там всё горело, то сжималось, то расслаблялось, позволяя воздуху вместе с членом проникать снова и снова. Кровать ходила ходуном и жалобно поскрипывала в такт движениям таза Хэви. Сквозь тонкую плёнку возбуждения он почувствовал, как между их животами вдруг оказались тонкие, холодные пальцы. Ди, не попадая и сбиваясь в траектории, щупал не то Хэви, не то себя, пока не ухватился наконец за собственный член. Свободной рукой он ухватился за плечо Хэви и, положив голову рядом, несдержанно громко застонал в самое ухо. У бедолаги хватало сил даже на то, чтобы языком обводить козелок, скользить вниз по шее, слизывать стекающие со лба капельки пота. Хэви, теряясь в ощущениях, оставил контроль и ясность где-то в простынях. Темп ускорился, движения стали более рваными, тело сводило и болезненно ныло, совершая статичные движения на пределе возможностей. Оргазм, ранее существовавший где-то на горизонте раннее, теперь оказался ближе, чем казалось — лицом к лицу. Хэви просьбу Ди выполнять не собирался. Внутри него тепло, влажно и хорошо. Да и сам Ди, судя по всему, особенно теперь об исходе не задумывался, роняя горячие слёзы на покрывшуюся испариной кожу Хэви. Ощущения обострились, касания стали в сто раз отчётливее, звуки выкрутились на максимум.       Ди кончил раньше. Горячая сперма забрызгала грудь Хэви первым выстрелом, растекаясь вниз. Ди, крепко зажмурив глаза, припал раскусанными губами к Хэви, настырно протолкнув язык внутрь практически против воли. Он, сжавшись внутри, стал насаживаться навстречу члену Хэви и протяжно, бесстыдно промычал в его рот, не прекращая поцелуя. Выйти из него Хэви представлялось просто невозможным, неправильным, противоестественным, до крови вонзив ногти в нежную кожу, Хэви с усилием надавил на ягодицы Ди и кончил внутрь, оказавшись внутри во всю длину. — Ара-ара! Забеременней! — Ах-ах! Братик-кун! Ямете кудасай, семпай!

***

— Ну, мне просто фантазии не хватило на какое-то романтичное завершение, — почесав затылок признался Кудряш. — Вот скажи, — с бесстрастным выражением лица начал я, переведя взгляд от экрана к нему, — Ты долбаёб? — А тебе не понравилось разве? — с наигранной досадой ответил товарищ, сдерживая норовящую сорваться с лица улыбку, — Я ведь так старался! — Старался что? — возмутился я, насупившись, — Доказать, что насколько ты умственно отсталый?! Да отъебись ты уже от нас! Ну посмотрел и посмотрел, что такого-то?! Человек на горшок залип, а ты из этого порнографию, бля, какую-то слепил… Даун, ёпт. И писанина твоя — параша полная! — Э-э! — протянул Кудряш и забрал телефон из моих рук, — Без оскорблений! — Да иди ты, извращенец ёбанный, — бросил я, отвернулся к окну и лёг на парту лицом вниз.       Жар румянца щекотно щипал щёки.