Тишина операционной.

Сеул, Республика Корея. Город знал Хван Йеджи как богиню в белом халате. Её имя произносили с благоговением в коридорах лучших клиник столицы, её руки ценились дороже лесных женьшеней и самой редкой парфюмерии. Родившаяся двадцать шестого мая, она сумела то, что не удавалось даже многим альфам вдвое старше. Она стала ведущим кардиохирургом университетской больницы Samsung Medical Center, и её график расписан на месяцы вперёд. Её отец, сам великий хирург старой школы, удочеривший девочку из приюта в Ыйджонбу, с детства вложил в неё простую истину. Второй пол не определяет первое место. И Йеджи шла. Шла напролом, не оглядываясь на альф, которые вились вокруг неё, привлечённые сладким запахом молока и карамели. Её улыбка была редким гостем на публике, но когда она появлялась, люди забывали дышать. Кошачьи тёмные глаза, точеные скулы, длинные волосы, собранные в низкий пучок. Для всех окружающих она была идеалом. Красивой, недосягаемой, совершенной. Но внутри этой идеальной девушки жила упрямая, раненная когда-то чужая девочка, которая поклялась, что никто не сможет сломить её волю. Ни один альфа. Никогда. Шин Рюджин появилась в её жизни внезапно, как летний тайфун, о котором не предупреждают синоптики. Родившаяся семнадцатого апреля, на год младше Йеджи, она уже считалась одной из самых востребованных актрис боевиков в Чхондамдоне. Короткие чёрные волосы всегда чуть растрёпаны, и она часто откидывает их со лба резким движением головы. Взгляд острый и насмешливый, точёные мышцы под дорогой тканью костюмов, но при этом в ней чувствовалась та особая женская грация, которая делала её ещё более притягательной. Её запах амбры, тёплый и древесный, как летняя ночь после грозы, сводил с ума поклонников всех полов, но сама Рюджин никому не позволяла подходить слишком близко. Она привыкла брать своё: роли, награды, сердца зрителей. Но за этим скрывалась такая же одинокая девушка, которая когда-то тоже начинала с самых низов, просто её путь был другим. Каскадёрские трюки и дубли вместо скальпеля, съёмочные площадки вместо операционных. И всё же что-то общее между ними было. Обе пробивались сами. Обе никому ничего не должны. Они встретились в операционной поздней осенью. На съёмках очередного блокбастера что-то пошло не так. Рюджин, отказавшаяся от дублёра, сама выполняла сложное падение с высоты четырёх метров. Металлическая конструкция, покрытая голливудским чёрным матовым покрытием, подломилась в правом креплении. Девушка успела только выдохнуть, как пол ушёл у неё из-под ног. Падение. Удар спиной о бетон. Треск, который она приняла за сломанную декорацию, но это трескались её собственные рёбра. Кровь. Крики ассистентов. Скорая, включившая сирену в шесть вечера, когда улицы Сеула уже начинали вставать в пробках. Рюджин запомнила только свет лампы в операционной. Ослепительный, белый, холодный. И силуэт. Тонкий, сосредоточенный, невероятно прекрасный в своей строгости. Женщина в маске, с глазами, которые смотрели сквозь неё, видя только повреждённые сосуды и рваные края раны. Запах молока и карамели пробился сквозь медицинскую стерильность, сквозь запах крови и антисептика. Альфа внутри Рюджин дёрнулась, принюхиваясь. Омега. Но какая омега? Эта женщина держала её жизнь в своих руках с властностью королевы, с уверенностью, которую невозможно подделать. Каждое движение тонких пальцев было выверено до миллиметра. Рюджин, ещё моргая от наркоза, теряя сознание, уже поняла. Она пропала. Эта женщина только что сшила её обратно, и внутри, глубоко там, где заканчивается разум и начинается чистое животное чутьё, что-то щёлкнуло. Девушка очнулась в палате через двое суток. Первое, что она увидела, был белый потолок. Второе — капельницу, входящую в вену на левой руке. Третье — пустоту рядом. Рюджин прикрыла глаза и вдохнула. Запах операционной уже выветрился, осталась только боль в груди и смутное воспоминание о карамели. Восстановление шло быстрее всех прогнозов. Врачи удивлялись, списывая это на молодость и отличную физическую форму. Но Рюджин знала правду. Она просто хотела выписаться и найти ту женщину. Найти и понять, почему образ этих глаз не отпускает её даже в снах. Она никогда не верила в любовь с первого взгляда, считая это выдумкой сценаристов для дешёвых мелодрам. Но сейчас, лёжа в больничной палате и трогая свежий шов под повязкой, она не могла думать ни о чём другом. Через десять дней она встала. Через две недели, игнорируя запреты лечащего врача, вышла в коридор. Медсестра на посту, молодая девушка с круглыми щеками, подсказала ей имя. Хван Йеджи, кардиохирургия. И эта информация прозвучала как удар под дых, потому что оказалось, что Хван Йеджи — это легенда больницы, омега, о которой говорил весь медицинский Сеул. Та самая, что вошла в историю, став главой отделения в таком молодом возрасте. Рюджин нашла её в конце длинного коридора, у окна. Йеджи стояла к ней в пол-оборота, листая историю болезни, её лицо было сосредоточенным и чуть усталым. Белый халат сидел на ней как вторая кожа, длинные волосы были собраны в низкий пучок, и несколько прядей выбились и падали на щёки. Рюджин заметила, как красиво падает свет из окна на её профиль, как она морщит нос, когда читает что-то неудобное в записях. Девушка остановилась. Сердце, зашитое этой женщиной, забилось чаще. — Доктор Хван, — позвала Рюджин, и в её голосе прозвучало что-то новое, мягкое, чего сама актриса в себе раньше не слышала. Клиническая до этого интонация вдруг стала тёплой. Йеджи подняла голову. На мгновение их взгляды встретились. И в этом коротком мгновении Рюджин успела рассмотреть всё: глубину карих глаз, лёгкие тени под ними, твёрдую линию губ, которая не собиралась улыбаться. — Шин Рюджин-сси, — голос Йеджи был ровным и спокойным, как поверхность пруда в парке Ёыйдо ранним утром. — Как вы себя чувствуете? Есть боли? — Только здесь, — Рюджин коснулась рукой груди, улыбнулась. Её улыбка была особенной: чуть асимметричная, озорная, с лёгким вызовом. Эту улыбку знали миллионы. — Но это уже не от ранения. Девушка смотрела прямо, без стеснения, потому что альфы не умеют прятать интерес. Её запах амбры потянулся по коридору, тяжёлый, чуть дымный, с древесными нотами и оттенком чего-то сладкого, что появляется только в моменты настоящего влечения. Йеджи почувствовала его. Конечно, почувствовала. Но её лицо не дрогнуло. Она уже много лет тренировалась не реагировать на альф, не вестись на феромоны, не позволять инстинктам брать верх. Её отец научил её блокировать эти сигналы, превращать их в обычный фоновый шум. — Хорошо. Ваши анализы в норме. Послезавтра снимут швы, и вы сможете выписаться, — Йеджи перелистнула страницу, делая пометку ручкой. Её почерк был мелким и аккуратным, как у человека, привыкшего к точности. — Рекомендации пришлют на электронную почту. — Это всё? — Рюджин сделала шаг ближе, не навязчиво, но уверенно. — Ты спасла мне жизнь, а говоришь со мной как с пациентом на плановом осмотре. — Вы и есть пациент на плановом осмотре, — Йеджи подняла взгляд. Холодный. Вежливый. Непробиваемый. — И на «ты» мы не переходили. Рюджин не ожидала такой отповеди. На секунду она растерялась, но только на секунду. А потом внутри вспыхнуло то самое чувство, которое заставляло её лезть на самые опасные трюки. Азарт. Йеджи была не просто красивой. Она была вызовом. А вызовы Шин Рюджин обожала. — Хорошо, — кивнула девушка, и улыбка стала шире, почти хитрой. — Доктор Хван. Тогда я буду вашим самым настойчивым бывшим пациентом. — Не нужно, — Йеджи закрыла историю болезни и пошла мимо неё, даже не взглянув в сторону. Её каблуки цокали по линолеуму ровно и уверенно, ни капли сомнения в походке. — Выздоравливайте, Шин-сси. Рюджин смотрела ей вслед. Запах молока и карамели таял в воздухе, смешиваясь с больничным антисептиком. Альфа внутри девушки зарычала от разочарования, но разум, холодный и расчётливый, прошептал: «Ничего. Я умею ждать». Она не знала тогда, что ждать придётся очень долго. И что каждая их встреча будет заканчиваться одним и тем же: Йеджи, разворачивающейся и уходящей прочь, а она, Рюджин, остающейся смотреть ей вслед. Но девушка не сдавалась. Сначала она приходила с цветами. Белые розы, потому что медсёстры подсказали, что Йеджи не любит красные. Слишком яркие, слишком пафосные. Белые были нежнее, спокойнее. Рюджин оставила букет на посту, и через час цветы перекочевали в ординаторскую с сухой запиской, написанной аккуратным почерком Йеджи: «Не нужно». Потом Рюджин принесла кофе. Самый дорогой, на заказ из маленькой кофейни в Андоне, известной своим редким сортом зёрен, которые обжаривают вручную. Девушка лично выбрала молочный латте с нотками карамели, надеясь, что Йеджи оценит совпадение с её собственным запахом. Йеджи даже не взяла стаканчик. Кофе остыл на стойке, и медсестра вылила его в раковину. Тогда Рюджин записалась на плановый осмотр, хотя всё уже давно зажило. Пришла в чёрной кожаной куртке, с байкерским шлемом под мышкой, потому что после выписки сразу же села на свой чёрный Ducati. Девушка знала, как идёт этот образ. Короткие волосы, острые скулы, тяжёлая куртка на стройных плечах. Йеджи посмотрела на неё через очки для чтения с таким выражением, будто перед ней стояла не знаменитость, а нашкодивший подросток. — Шин-сси, у вас нет никаких жалоб. Вы здоровы. Зачем тратить моё время? — А если у меня болит душа? — Рюджин наклонила голову, и короткие чёрные волосы упали на глаза, придавая её лицу почти мальчишеское выражение, но в то же время подчёркивая изящную линию челюсти и тонкую шею. — Вы же кардиохирург. Сердце — это по вашей части. Девушка улыбнулась, но в этой улыбке не было наглости. Была надежда. И это было хуже всего. Йеджи сняла очки, медленно положила их на стол. В её глазах не было гнева. Только усталость и лёгкое раздражение, которое она сама в себе не могла объяснить. Раздражение не на Рюджин. На себя. На то, что где-то глубоко этот голос заставлял её сердце биться чуточку чаще. — Послушайте меня, — сказала она тихо, чтобы никто не слышал. В коридоре было пусто, только шаркали туфли санитарок где-то вдалеке. — Я знаю, кто вы. Знаменитая Шин Рюджин. Альфа. Любимица миллионов. Вы привыкли, что все перед вами падают. Но я не упаду. Я не та омега, которую можно покорить букетами и настойчивостью. Я сама построила свою жизнь. Без альфы рядом. И мне не нужен тот, кто будет считать меня своим трофеем. Она говорила медленно, чеканя каждое слово. И в её голосе не было злобы, только правда. Жёсткая, выстраданная правда девушки, которую в детстве никто не хотел брать из приюта именно потому, что она была омегой. Слишком много хлопот, слишком слабая, слишком зависимая. Она слышала это снова и снова, пока не пришёл отец и не сказал ей, что всё это ложь. Рюджин молчала. Её улыбка исчезла. Впервые за долгое время актрисе нечего было ответить. Потому что она поняла: Йеджи не кокетничает. Йеджи не играет в «догони меня». Она действительно не хочет ничего общего с альфой, даже если этот альфа — Шин Рюджин, девушка, которую обожает вся страна. — Я не считаю вас трофеем, — наконец сказала Рюджин, и её голос стал низким, серьёзным, без привычной игривости. Она наклонилась чуть вперёд, опираясь руками о край стола, и в этом движении была не угроза, а мольба. — Я просто... Я увидела вас в операционной. И поняла, что хочу узнать. Не завоевать. Узнать. Я никогда раньше... — она запнулась, подбирая слова. — Я никогда не чувствовала ничего подобного. Йеджи посмотрела на неё долгим взглядом. Внутри что-то дрогнуло, но она быстро задавила это что-то глубоко, туда, где жили старые обещания, данные самой себе. Она не может. Не имеет права. Если она позволит себе расслабиться, альфа возьмёт верх, и она потеряет всё, что построила. — Шин-сси, — сказала она мягче, но всё ещё твёрдо. — Идите домой. Забудьте обо мне. Найдите другую омегу, которая оценит вашу настойчивость. Их много. Я не подхожу. Она поднялась, взяла историю болезни и вышла из кабинета, даже не обернувшись. Её каблуки снова зацокали по коридору, удаляясь. А Рюджин осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. В тот вечер был холод. Середина ноября втягивала Сеул в серую мглу, фонари на улицах зажглись рано, и воздух пах снегом, который ещё не решился упасть на землю. Рюджин вышла из больницы, сжимая шлем в побелевших пальцах. Её байк стоял у служебного входа, чёрный, низкий, с мотором, который рычал как дикий зверь. Девушка села верхом, завела двигатель, и звук разнёсся по пустой парковке. Громкий, злой, отчаянный. Она не смотрела в сторону главного входа, но краем глаза всё равно заметила фигуру в длинном пальто, замершую у стеклянных дверей. Йеджи стояла и смотрела на неё. Секунду. Две. А потом резко развернулась и ушла внутрь, не желая показывать, что этот звук мотора, этот силуэт на байке заставили её сердце пропустить удар. Рюджин наклонилась над рулём, бросила последний взгляд на закрывшиеся двери и сорвалась с места. Шины взвизгнули по мокрому асфальту, фара разрезала темноту, и байк исчез за поворотом, оставляя после себя только запах амбры, который тут же развеял холодный ветер. «Какая же она гордая, — подумала Йеджи, стоя в коридоре у окна и провожая взглядом исчезнувший силуэт. — Наверное, думает, что своей напористостью всё равно добьётся моего внимания. Типичная альфа. Ей просто нужен вызов. Как только я сдамся, она потеряет интерес». Она поёжилась от холода, закуталась в пальто и пошла к выходу, но потом вспомнила, что забыла в кабинете сменную обувь. Вернулась, переоделась, выключила свет. В голове уже крутился план завтрашней сложной операции: аневризма аорты у семидесятилетнего пациента, высокий риск, нужно подготовить три варианта действий. Мысли о Рюджин она отодвинула в самый дальний угол сознания, завалив их медициной. И не знала, что в эту самую минуту на перекрёстке улицы Тэхакро, в трёх кварталах от больницы, чёрный грузовой фургон, выехавший на красный свет, врезался в мотоцикл. Удар был страшным. Байк разлетелся на куски металла и пластика, которые разбросало по всему перекрёстку. Тело Рюджин, отброшенное на двадцать метров, рухнуло на мокрый асфальт, оставляя за собой длинный кровавый след. Её короткие чёрные волосы слиплись от крови. Лицо, ещё недавно такое живое и насмешливое, теперь было бледным как мел, а из рассечённой брови текла красная струйка, смешиваясь с дождевой водой. Скорая приехала через семь минут. Рюджин не дышала. Пульс был нитевидным, почти отсутствующим. Её уникальный запах амбры, тёплый и древесный, начал угасать, как догорающий костёр под проливным дождём. Врачи скорой работали молча, накладывая жгуты, подключая кислород. Они не знали, кто перед ними, лицо было изуродовано ударами, документов при девушке не оказалось. В приёмном покое её катили на каталке, не называя имени. Камеры наблюдения на том перекрёстке не работали уже месяц, их не успели починить после летнего ремонта дороги. Личность пострадавшей устанавливали по обрывочным данным, и пока официально она была неопознанным пациентом. Лицо закрыли марлей, потому что ссадины и кровоподтёки были ужасны, и не нужно было пугать других пациентов или случайных прохожих в коридоре. Главное сейчас — спасти жизнь. И только потом разбираться, кто эта девушка и как зовут её родных. Йеджи уже собиралась домой. Она переоделась в чистое бельё и тёплый свитер, убрала волосы из пучка, и они упали на плечи мягкими каштановыми волнами. Сумка была собрана, ключи от машины она уже достала из ящика стола. Она даже успела выпить тёплой зелёного чая, чтобы согреться. Сегодня ей нужно было выспаться. Завтра сложный день. — Доктор Хван, — в дверь ординаторской постучали. Вошла дежурная медсестра Миён, женщина лет сорока с добрым лицом и вечно усталыми глазами. Сейчас её лицо было бледнее обычного, а губы сжаты в тонкую нитку. Рядом с ней стоял интерн Чон, который выглядел так, будто сейчас упадёт в обморок. — Поступил тяжёлый пациент, — сказала Миён, стараясь говорить ровно. — Мотоциклист, ДТП на Тэхакро. Множественные переломы, внутреннее кровотечение, пульс почти не прощупывается. Инородное тело в грудной клетке, предположительно осколок металлической конструкции от разбитого байка. Все хирурги на ночных сменах сейчас заняты. У Ким-сама плановая операция, она на десятом часу. У Пак-сама экстренное кесарево, только что увезли в родильное отделение. А Ли-сам только что ушёл на вызов в другую больницу, там пациент с огнестрельным ранением. Йеджи закрыла глаза на секунду. Усталость навалилась бетонной плитой. Двадцать два часа на ногах. Пять часов сложнейшей операции утром, потом консультации, потом обход двух отделений, потом разбор историй с ординаторами. И этот разговор с Рюджин, который вытянул из неё последние эмоциональные силы. — Миён, я не могу, — сказала Йеджи тихо. Она смотрела в пол, на свои удобные домашние туфли, которые уже надела, чтобы идти к машине. — Я слишком устала. Любая ошибка в моём состоянии будет стоить пациенту жизни. Я не имею права рисковать чужой жизнью из чувства долга. — Доктор Хван, — Миён никогда не перечила старшему врачу. Она работала в этой больнице пятнадцать лет и знала, что спорить с уставшим хирургом опасно. Но сейчас её голос дрожал. — Если не вы, то никто. Пациент умрёт в ближайшие полчаса. Я видела снимки. Без вас мы даже не начнём. Сердце уже почти остановилось. Йеджи посмотрела на свои руки. Тонкие, длинные пальцы, каждый нерв которых знал, где и как резать, чтобы спасти, а не убить. Тысячи часов практики. Сотни спасённых жизней. Она вздохнула глубоко, заставляя себя собраться, отодвинуть усталость куда-то глубоко внутрь. — Готовьте операционную, — сказала она, снова снимая свитер и надевая свежий халат. — Включите дополнительный свет. Поднимите анестезиолога Кан, она лучшая на ночной смене. Скажите ей, что нужно быть готовой к остановке сердца. И передайте в лабораторию, чтобы приготовили первую группу крови, резус отрицательный, не меньше четырёх литров. Через десять минут начинаем. Она говорила быстро, чётко, бросая короткие приказы, и Миён кивала, записывая на ходу. Операционная встретила Йеджи стерильным холодом и резким запахом антисептика. Пациент лежал на столе, накрытый простынёй до подбородка. Лицо закрыто марлевой салфеткой, это стандартная процедура для неопознанных тел. Йеджи не спрашивала имени. Ей не нужно было имя, ей нужно было тело, которое она должна была собрать заново, как сложный пазл, где каждая деталь на вес золота. Рентгеновские снимки уже висели на световых панелях. И то, что Йеджи увидела, заставило её внутренности сжаться в тугие узлы. Раздробленные рёбра, гемоторакс, осколок металла неправильной формы, вошедший прямо в сердечную сумку и застрявший там. Потеря крови катастрофическая, почти вся кровь, кажется, уже вытекла на асфальт и на простыни скорой. — Давление тридцать на пятнадцать, — сказала анестезиолог Кан, пожилая женщина с ледяным спокойствием на лице. — Пульс двадцать ударов в минуту, неритмичный. — Начинаем, — скомандовала Йеджи и протянула руку за скальпелем. Она работала как машина. Механически, чётко, без эмоций. Разрез вдоль грудины. Доступ к грудной клетке. Убрать осколки рёбер, которые торчали как сломанные ветки после урагана. Найти источник кровотечения. Но кровь была везде. Она заполняла грудную полость, мешая видеть, и аспираторы едва справлялись с потоком. — Давление падает, — снова Кан. — Двадцать на ноль. — Адреналин, — Йеджи не поднимала головы. — Внутривенно болюсно. Её пальцы двигались быстрее мысли. Она нашла первый разорванный сосуд, зажала его зажимом. Нашла второй, третий. Их было слишком много, словно внутри пациента взорвалась бомба. Но главное было не в сосудах. Главное — металл. Он вошёл в перикард, в защитную сумку сердца, и если достать его неправильно, если дрогнет рука, сердце остановится окончательно. Безвозвратно. — Адреналин не помогает, — голос анестезиолога стал напряжённым. — Доктор Хван, пульс... Пульс пропал. Монитор завизжал плоским непрерывным звуком. Зелёная линия на экране выровнялась в прямую. Йеджи знала этот звук. Слышала его сотни раз. Но каждый раз он был как пощёчина. — Дефибриллятор! — крикнула она, и её голос эхом разнёсся по операционной. Разряд. Тело пациента выгнулось дугой. Ничего. Прямая линия. Второй разряд. Мощнее. Ничего. Монотонный писк. Третий разряд. Максимальный. Мёртвая тишина. Только писк монитора, который звучал как приговор. — Нет реакции, — сказала медсестра Миён, и в её голосе слышались слёзы. Она работала в этой операционной двенадцать лет, но никогда не привыкала к смерти. Йеджи опустила руки. Они были в крови по локти. Красные перчатки блестели под ярким светом ламп. Она смотрела на открытую грудную клетку, на сердце, которое не билось. Тёмное, неподвижное. И чувствовала пустоту. Она сделала всё. Всё, что могла. Но иногда даже этого недостаточно. Иногда пациент просто не хочет оставаться. — Время смерти, — начала она, но голос вдруг сорвался. Она моргнула. — Двадцать три... Она не закончила. Её взгляд упал на руку пациента. Левую руку, которая лежала на отведённой подушке. Безжизненная, с длинными тонкими пальцами. Такие пальцы обычно у пианистов или у тех, кто много работает руками. Или у тех, кто держит шлем мотоцикла каждый день. На одном из пальцев было серебряное кольцо, простое, без камней. А на запястье — чёрный кожаный браслет с металлической застёжкой. Йеджи узнала этот браслет. Она видела его сегодня. На левой руке девушки, которая стояла напротив неё в кабинете, держала шлем под мышкой и улыбалась, несмотря на очередной отказ. Земля ушла из-под ног. Йеджи покачнулась, и медсестра Миён вовремя подхватила её под локоть. — Доктор Хван? Вам плохо? Доктор Хван! — Это... — Йеджи смотрела на браслет, не веря своим глазам. Её губы дрожали. — Это... Она подняла взгляд на закрытое марлей лицо. И только сейчас, сквозь стерильную простыню и запах крови, сквозь испарину и страх, она почувствовала. Слабо. Почти неразличимо. Тоненькую ниточку. Амбру. Запах амбры, который витал в этом здании весь день после визита настойчивой альфы. Запах, который остался на стульях в коридоре, на дверной ручке её кабинета, на стаканчике с невыпитым кофе в ординаторской. Йеджи не заметила его раньше, потому что привыкла блокировать феромоны, потому что он был везде, и её разум просто отфильтровал его как фоновый шум. Но теперь, когда она присмотрелась к этому ослабевающему, умирающему запаху, до неё дошло. Рюджин. Это Рюджин лежит на столе. Холодная. Бледная. Мёртвая. Рюджин, которую она только что объявила умершей. — Нет, — прошептала Йеджи. — Нет. Нет, нет, нет. Она оттолкнула медсестру, рванула марлю с лица пациента, и на неё посмотрели серые, уже остекленевшие глаза Шин Рюджин. Разбитое лицо, рассечённая бровь, засохшая кровь на губах. Короткие чёрные волосы слиплись от красного, но даже сейчас, израненная и мёртвая, она была прекрасна. — Рюджин, — имя вырвалось само. Йеджи никогда не называла её по имени. Только «Шин-сси», только холодное и официальное. А сейчас это имя звучало как крик. — Рюджин, нет, пожалуйста, нет. Она смотрела на монитор, на прямую линию, на время, которое уже перевалило за две минуты с момента остановки сердца. И в этот момент, далеко за гранью жизни, Рюджин открыла глаза. Она не чувствовала тела. Не было боли, не было холода, не было ничего, что напоминало бы о реальности. Вокруг неё был мягкий, тёплый свет, похожий на утреннее солнце сквозь тонкие шторы. Она стояла, хотя не чувствовала ног. Она дышала, хотя у неё не было лёгких. И перед ней, как старые фотографии в альбоме, начали всплывать воспоминания. Первая минута. Детство. Она совсем маленькая, в спортивном зале, где пахнет потом и деревом. Её первый инструктор по тхэквондо, мужчина с добрыми глазами, гладит её по голове и говорит: «Ты будешь великой, Рюджин. Я верю в тебя». Она улыбается, беззубая, счастливая, верит каждому слову. Вторая минута. Первый гонорар за маленькую роль в массовке. Деньги небольшие, мятые купюры, которые она держит в дрожащих руках. Она покупает на них ужин для своей приёмной матери, которая плачет и говорит, что гордится ею. Рюджин тогда тоже плачет, но прячет слёзы, потому что альфы не плачут. Так ей казалось. Третья минута. Премьера первого фильма, где у неё была главная роль. Красная дорожка, вспышки камер, крики поклонников. Она идёт по ковру, улыбается своей лучшей улыбкой, а внутри трясётся от страха. Но потом видит в толпе свою маму, которая машет ей рукой, и страх уходит. Четвёртая минута. Операционная. Свет лампы. Женщина в маске с глазами, похожими на ночное небо. Запах молока и карамели. Рюджин не знает тогда, что это любовь. Она просто смотрит на эти сосредоточенные брови, на тонкие пальцы, которые шьют её тело обратно, и понимает: она хочет видеть эту женщину каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Пятая минута. Коридор больницы. Йеджи стоит у окна, листая историю болезни. Свет падает на её лицо, и Рюджин думает: «Боже, какая же она красивая». Она подходит, говорит что-то глупое про боли в груди, и Йеджи смотрит на неё строго, холодно, но Рюджин всё равно чувствует тепло. Просто оттого, что она рядом. Шестая минута. Сегодняшний вечер. Кабинет. Йеджи говорит ей: «Идите домой. Забудьте обо мне». Но Рюджин не забывает. Она смотрит, как Йеджи уходит, и внутри всё сжимается от боли. Не от той, что в груди, а от другой. Гораздо более глубокой. Она понимает, что влюблена по уши, безнадёжно, глупо, в женщину, которая даже не хочет смотреть в её сторону. И всё равно эта минута счастливая. Потому что она видела Йеджи. Потому что слышала её голос. Потому что была рядом. Седьмая минута. Рюджин чувствует, как что-то тянет её вперёд. В конце света появляется дорога, мягкая, светящаяся, и вдали она видит фигуру. Женщина в белом халате, с длинными волосами, распущенными по плечам. Йеджи. Она стоит и смотрит на Рюджин, и её глаза больше не холодные. Они тёплые, мягкие, полные того, чего Рюджин так ждала. — Идём, — говорит Йеджи и протягивает руку. Рюджин делает шаг. Ещё один. Она протягивает свою руку, пальцы почти касаются. Свет становится ярче, теплее, и Рюджин улыбается. Она будет счастлива там. С этой женщиной. Даже если это не по-настоящему. Даже если это всего лишь последний сон умирающего мозга. Её пальцы уже касаются ладони Йеджи. И в этот момент что-то хватает её за другую руку. Холодная, мёртвая хватка сжимает запястье и тянет вниз. Рюджин вскрикивает, оборачивается, но позади только темнота. Бездна. Она чувствует, как её тащат обратно, вырывают из света, из тепла, от этой женщины, которая стояла и ждала её. — Нет! — кричит Рюджин. — Нет, пусти! Я хочу к ней! Но хватка только усиливается. Кто-то в реальности, кто-то живой, отказывается её отпускать. Кто-то сжимает её сердце своими голыми руками и не даёт остановиться. — Рюджин, не смей умирать! — голос прорывается сквозь темноту. Сквозь холод. Сквозь всё. — Слышишь? Ты не имеешь права! Рюджин узнаёт этот голос. И обмирает. Йеджи. Не та, из света. Настоящая. Живая. Кричащая. Злая, испуганная, отчаянная. Она там, в реальности, и она зовёт её. Рюджин перестаёт сопротивляться. Она позволяет этой мёртвой хватке тащить её обратно, туда, где боль, где трубки, где запах крови. Потому что Йеджи там. Потому что Йеджи её позвала. В операционной Йеджи уже не контролировала себя. Она забыла, что она главный хирург. Забыла про протоколы, про усталость, про всё. — Рюджин, — кричала она, и её руки уже не просто массировали сердце. Они вцепились в него мёртвой хваткой, сжимали, не отпускали. — Ты слышишь меня? Ты не умрёшь! Я не позволю! Она смотрела на белое, неподвижное лицо, на закрытые глаза, и внутри неё что-то рушилось. Все стены, которые она строила годами. Все обещания, данные себе. Всё. — Я врач! — кричала она сквозь слёзы, которые текли по лицу, заливая маску. — Я сказала, жить будешь! Это не просьба! Это приказ! И вдруг. Под её пальцами, внутри чужой грудной клетки, сердце дёрнулось. Слабо. Неуверенно. Кажется, это просто рефлекс. Ещё один удар. И ещё. Монитор запищал, показывая сначала один зубец, потом другой, потом рваный, но существующий ритм. — Есть пульс, — прошептал кто-то. Йеджи не поверила. Она продолжала сжимать, боясь отпустить, боясь, что как только она уберёт руки, сердце снова остановится. — Доктор Хван, — мягко сказала анестезиолог Кан. — Ритм восстанавливается. Он держится сам. Можете отпустить. Йеджи медленно, очень медленно убрала руки. Сердце билось. Слабо, но билось. Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Вся она дрожала. — Продолжаем операцию, — сказала она хрипло. — Мы её не потеряем. Четырнадцать часов. Четырнадцать часов ада, сшивания сосудов, переливаний крови, молитв, которые Йеджи шептала про себя, хотя никогда не верила в богов. Когда всё закончилось, когда последний шов был наложен, Йеджи просто отошла к стене, сползла по ней на пол и закрыла лицо руками. — Жива, — прошептала она. — Она жива. Но Рюджин не просыпалась. Кома. Глубокая, тяжёлая кома. Энцефалограмма показывала минимальную активность. Мозг был без кислорода слишком долго. Восемь минут. Почти восемь минут клинической смерти. Неврологи говорили осторожно, избегая конкретики. Может, неделя. Может, месяц. Может, никогда. Рюджин лежала в реанимации, опутанная проводами и трубками, бледная, худая, с закрытыми глазами. И Йеджи приходила к ней каждую ночь. Сначала она просто сидела. Смотрела на мониторы, на ровную линию пульса, на медленное дыхание. Молчала, потому что не знала, что говорить. А потом начала рассказывать. Она рассказывала о приюте. О том, как маленькая девочка-омега сидела на кровати и смотрела в окно, пока другие дети играли. О том, как мимо проходили пары, которые хотели усыновить кого угодно, только не её, потому что омега — это обуза. — Меня называли бракованной, — шептала Йеджи, сидя на стуле рядом с кроватью. — Представляешь? Бракованной. Запах молока и карамели, говорили они, слишком соблазнительный, у меня будет тяжёлая течка, я буду отвлекать альф. Никому не нужен ребёнок, который будет проблемой. Она замолкала, сглатывала ком в горле и продолжала. — А потом пришёл он. Мой отец. Он не хотел омегу, он хотел дочь. Ему было всё равно. Он увидел меня, испуганную, тощую, с огромными глазами, и сказал: «Поехали домой». Единственный человек, который поверил в меня. Он учил меня, что омега — не приговор. Что мои руки созданы не для того, чтобы готовить и убирать, а для того, чтобы спасать жизни. Она брала Рюджин за руку, осторожно, боясь задеть катетеры, и гладила холодные пальцы. — Я поклялась себе, что никогда не позволю альфе управлять мной. Никогда не влюблюсь. Никогда не стану чьей-то собственностью. Я думала, что любовь — это слабость. Что чувства — это риск. Я строила стены, Рюджин. Высокие, толстые, неприступные. И никто не мог их пробить. Она посмотрела на лицо спящей девушки. Спокойное, почти безмятежное. Ссадины заживали, синяки бледнели. И даже сейчас, в коме, Рюджин была красивой. — А потом пришла ты, — Йеджи усмехнулась сквозь слёзы. — Ворвалась в мою жизнь как ураган. С этими розами, с кофе, с наглыми улыбками. Я думала, что ты очередная. Ещё одна альфа, которая хочет доказать свою силу, покорив неприступную омегу. Я отшивала тебя снова и снова. И каждый раз ты возвращалась. Она замолчала надолго. В реанимации тихо пищали мониторы. Где-то за окном начинался новый день. — А в тот вечер, когда ты уехала, я подумала: «Ну наконец-то сдалась». Я обрадовалась, понимаешь? Я решила, что победила. Что очередная альфа поняла, что со мной бесполезно. Голос Йеджи дрогнул. — А потом ты разбилась. И я поняла, что ты не сдалась. Ты просто... ушла. Злая, обиженная, но ты не сдалась. Ты бы вернулась. Я знаю. Ты бы пришла снова с этими глупыми розами или с каким-нибудь экзотическим чаем. Ты бы улыбнулась своей дурацкой улыбкой и сказала: «Доктор Хван, а я к вам». И я бы снова тебя отшила. И ты бы снова ушла. Слёзы катились по щекам Йеджи, и она не вытирала их. — Но теперь ты не уйдёшь. Ты лежишь здесь, и я не знаю, услышишь ли ты меня когда-нибудь. И я говорю тебе то, что никогда не сказала бы живой и здоровой. Я влюбилась в тебя, Шин Рюджин. В твою наглую улыбку. В твои глаза, когда ты смотрела на меня так, будто я была единственным человеком в комнате. В твою глупую настойчивость. В то, как ты не сдавалась, даже когда я была жестокой. Она наклонилась и поцеловала холодную ладонь. — Ты слышишь меня? Я люблю тебя. Пожалуйста, проснись. Она вышла из палаты, шатаясь, и прислонилась к стене. Миён увидела её, хотела подойти, но Йеджи покачала головой и ушла в ординаторскую, где просидела до утра, глядя в одну точку. Дни шли. Рюджин не просыпалась. Йеджи приходила каждую ночь. Рассказывала о своих операциях, о пациентах, о страхах, о которых никогда никому не говорила. О том, как боялась не оправдать надежд отца. О том, как внутри неё до сих пор живёт та маленькая девочка из приюта, которая боится, что её снова бросят. Прошла неделя. Две. На четырнадцатый день Йеджи пришла в реанимацию, села на стул и долго смотрела на Рюджин. Лицо девушки почти зажило, только тонкие розовые шрамы остались на скуле и над бровью. Она выглядела так, будто просто спала. — Ты знаешь, — сказала Йеджи тихо, — у меня сегодня была сложная операция. Девочка, двенадцать лет. Врождённый порок сердца. Все боялись, что она не выживет. Но я справилась. Я подумала о тебе. О том, как ты боролась. И я сказала себе: «Йеджи, если Рюджин не сдавалась, почему сдаёшься ты?» Она замолчала. Потёрла лицо руками. — А потом я вышла из операционной, и мне сказали, что у неё нет никаких изменений. Что энцефалограмма та же. Что, возможно... возможно, она никогда не очнётся. Голос у неё сорвался. — И я не выдержала. Йеджи встала. Наклонилась над кроватью. Её руки сжались в кулаки. — Проснись, — сказала она сначала тихо. — Проснись, Рюджин. Громче. — Я сказала, проснись! Она начала бить Рюджин по плечу. Не сильно, но отчаянно, как бьют того, кто совсем рядом, но не может услышать. — Как ты смеешь! Ты ворвалась в мою жизнь, ты перевернула всё, ты заставила меня чувствовать то, что я боялась чувствовать, а теперь просто лежишь? Нет! Так нечестно! Ты не имеешь права! Ты обещала, что не сдашься! Ты обещала, что будешь приходить снова и снова, помнишь? А ты врёшь! Ты врёшь, Шин Рюджин! Слёзы текли по её лицу, она не вытирала их. Она била и била, а потом силы кончились, и она просто упала на край кровати, уткнулась лицом в одеяло и зарыдала. — Проснись, пожалуйста, — шептала она. — Проснись. Я больше не буду тебя отшивать. Я буду пить твой дурацкий кофе. Я возьму твои розы. Только проснись. Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Я устала быть одна. Её рыдания наполняли тихую палату, и мониторы пищали в такт, как будто слушали. И тогда. Тонкие, холодные пальцы пошевелились. Йеджи почувствовала это, потому что держала руку Рюджин в своих. Она замерла. Подняла голову. Посмотрела на лицо. Ресницы дрогнули. Медленно, очень медленно, веки приоткрылись. Серые глаза, мутные, непонимающие, посмотрели на Йеджи. Рюджин моргнула. Раз. Другой. Её губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но голос не слушался. Йеджи замерла, боясь дышать, боясь, что это сон, что сейчас всё исчезнет. — Доктор Хван... — прошептала Рюджин еле слышно, и в уголках её губ появилась та самая слабая, едва заметная улыбка. — А я... к вам. Йеджи разрыдалась. В голос. В первый раз в жизни она плакала навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь, падая головой на грудь Рюджин и чувствуя, как слабые, живые, настоящие пальцы гладят её по волосам. — Дура, — всхлипывала Йеджи. — Какая же ты дура. — Ваша дура, — прошептала Рюджин, теряя сознание обратно, но улыбка осталась. В коридоре Миён вытирала слёзы и улыбалась. А за окном больницы впервые за долгое время выглянуло солнце, разгоняя ноябрьскую серость. Кома отступила не сразу. Рюджин приходила в себя урывками: на минуту, на две, снова проваливалась. Но каждый раз, открывая глаза, она видела Йеджи. Ту самую Йеджи, которая теперь не отворачивалась. Которая сидела рядом, держала за руку, гладила по щеке и шептала что-то тёплое и ласковое. — Ты долго спала, — сказала Йеджи однажды, когда Рюджин пришла в себя достаточно, чтобы слушать. — Сколько? — прохрипела Рюджин. — Три недели. Рюджин моргнула. Помолчала. Потом улыбнулась своей старой, наглой улыбкой, той самой, от которой у Йеджи замирало сердце. — Значит, ты целых три недели сидела рядом со мной? — спросила она. — Доктор Хван, какие у вас настойчивые пациенты. Йеджи фыркнула, но не смогла сдержать улыбки. — Заткнись, — сказала она и поцеловала Рюджин в лоб. — Ты ещё не выписалась, а уже достаёшь. — Это навсегда, — прошептала Рюджин, закрывая глаза и проваливаясь в здоровый, целительный сон. Впервые без комы. Просто сон. — Это навсегда, Йеджи. И Йеджи, которая когда-то поклялась, что никогда никому не позволит управлять собой, поняла, что Рюджин и не собиралась управлять. Она просто хотела быть рядом. И это было совсем не страшно. Это было самое правильное чувство в её жизни. Выздоровление Рюджин шло медленно, как таяние зимнего льда на реке Хан. Она не могла ходить первую неделю после выхода из комы, только лежала, смотрела в потолок и слушала, как пищат мониторы. Йеджи приходила каждый вечер, переодевшись из операционной одежды в мягкий свитер, и садилась на тот самый стул, который уже продавился под её весом. В первый день, когда Рюджин смогла говорить целыми предложениями, она спросила хрипло: — Сколько раз ты меня отшивала? Йеджи замерла с чашкой воды в руке. Посмотрела на неё долгим взглядом. — Слишком много, — ответила она тихо. — И каждый раз ты возвращалась. — А сейчас вернулась бы? — спросила Рюджин, и в её серых глазах зажглась слабая, но знакомая искра. — Если бы я снова пришла с розами? Отшила бы? Йеджи поставила чашку на тумбочку, взяла Рюджин за руку. Пальцы актрисы были ещё слабыми, но они сжались в ответ. — Нет, — сказала Йеджи. — Больше не буду. Рюджин улыбнулась, и эта улыбка была похожа на ту, первую, которую Йеджи увидела в коридоре много недель назад. Наглую, озорную, чуть самоуверенную. Но теперь в ней появилось что-то новое. Тёплое. Домашнее. — Запомнила твои слова, доктор Хван, — прошептала Рюджин и провалилась в сон, утягивая Йеджи за собой, потому что та не убрала руку. Ночные разговоры стали их ритуалом. Когда больница затихала, когда последние посетители покидали палаты, а дежурные сёстры пили чай в ординаторской, Йеджи приходила в реанимацию. Рюджин перевели в отдельную палату на втором этаже, с окном, выходящим на маленький больничный сад. Деревья стояли голые, но иногда на подоконник прилетали синицы, и Рюджин кормила их крошками от печенья. Йеджи садилась на край кровати, потому что стул показался ей слишком далёким. Рюджин пахла амброй, слабее, чем раньше, но запах возвращался, как возвращается лес после пожара. Сначала робко, потом всё увереннее. — Расскажи ещё, — просила Рюджин. — О приюте. О том, как ты стала врачом. — Я уже всё рассказала, — отвечала Йеджи, но начинала снова. Она рассказывала о том, как в пятнадцать лет впервые попала в операционную. Отец взял её с собой на сложную операцию, разрешил стоять в углу и смотреть. Она смотрела, не моргая, на то, как чужие руки возвращают человека к жизни, и поняла: это её. Только это. — Я училась ночами, — говорила Йеджи. — Альфы на курсе смеялись надо мной. Говорили, что омега не выдержит, что в сложной операции я расплачусь от гормонов, что моё место в родильном отделении, а не на кардиохирургии. — А ты? — Рюджин сжимала её руку. — А я сдала экзамены лучше всех. И попросилась к самому сложному профессору. И когда он отказался брать омегу в интернатуру, я каждый день приходила к нему в кабинет и просила. Три месяца. Каждый день. Он сдался, когда понял, что я не отступлю. Рюджин усмехнулась. — Знаешь, это очень похоже на меня. — Знаю, — тихо сказала Йеджи. — Поэтому я и испугалась. — Чего? Йеджи посмотрела в окно. Синица клевала крошки на подоконнике. — Что ты не отступишь, — ответила она. — Что я не смогу тебя отшивать вечно. Что однажды я сдамся. И потеряю контроль. — А контроль так важен? Йеджи промолчала. Но её пальцы дрожали. Однажды, через три недели после того, как Рюджин открыла глаза, случилось то, чего Йеджи боялась больше всего. Она зашла в палату и не почувствовала запаха амбры. Сердце ухнуло в пятки. Она бросилась к кровати, но Рюджин лежала на месте, дышала, мониторы показывали ровный ритм. Живая. Но запах исчез. — Что случилось? — спросила Йеджи, и её голос дрожал. Рюджин открыла глаза. Улыбнулась виновато. — Душ принимала, — сказала она. — Сестра помогла. Смыла весь свой запах, наверное. Йеджи стояла, не двигаясь. А потом медленно села на край кровати, закрыла лицо руками и заплакала. Тихими, сухими слезами, почти без звука. — Ты что? — Рюджин испугалась, попыталась сесть, но сил ещё не хватало. — Йеджи? Что случилось? — Я подумала... — всхлипнула Йеджи. — Я подумала, что ты снова умерла. Рюджин замолчала. А потом, осторожно, превозмогая боль в ещё не сросшихся рёбрах, протянула руку и погладила Йеджи по волосам. — Я здесь, — сказала она мягко. — Живая. Ты спасла меня. Помнишь? Ты не дала мне уйти. — Ты уходила? Рюджин задумалась. В её глазах появилось что-то далёкое, как будто она смотрела сквозь стены больницы, сквозь время, сквозь саму смерть. — Да, — сказала она наконец. — Я была там. В свете. Там было тепло. И ты стояла и ждала меня. Ты протянула руку. Но кто-то схватил меня за другую руку и потянул обратно. — Кто? Рюджин посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты, — сказала она. — Твои руки. Ты массировала моё сердце, и я чувствовала это даже там. Ты не отпускала меня. Ты кричала. Йеджи заплакала снова. Рюджин притянула её к себе, насколько позволяли слабые руки, и они сидели так долго, обнявшись, в тихой палате, пока за окном не погасли фонари и не начался новый день. Через месяц Рюджин встала на ноги. В первый раз это было похоже на рождение детёныша жирафа: неуклюже, шатко, смешно. Она опиралась на ходунки, проклинала всех врачей мира, особенно одного, который заставлял её заниматься реабилитацией каждый день. — Хван Йеджи, ты чудовище, — простонала Рюджин, делая шаг. Ещё шаг. Ходунки скрипели по линолеуму. — Я актриса боевиков. Я прыгала с высоты четырёх метров. А теперь я не могу пройти три шага без этих дурацких штук. — Прыгала и упала, — спокойно ответила Йеджи, стоя в двух метрах и скрестив руки на груди. — Поэтому теперь ходи медленно. Ещё два шага. — Ненавижу тебя. — Неправда. — Правда. Ты садистка в белом халате. Йеджи подошла ближе, взяла Рюджин за руки, убрала ходунки в сторону. Девушка испуганно вцепилась в её плечи. — Ты с ума сошла! — Иди ко мне, — сказала Йеджи. — Одни шаг. Без ходунков. — Я упаду. — Я поймаю. Рюджин посмотрела в её глаза. Карие, глубокие, без насмешки. Серьёзные. Она сделала шаг. Потом второй. И упала, но не на пол, а в руки Йеджи, которые действительно оказались надёжными. — Дура, — прошептала Йеджи, обнимая её. — Ты сделала это. — Ты поймала, — ответила Рюджин, уткнувшись носом в её шею, вдыхая молоко и карамель. — Ты всегда меня ловишь. Через два месяца Рюджин выписали. Не полностью здоровой, но достаточно, чтобы продолжить реабилитацию дома. Йеджи стояла у крыльца, в руках был небольшой букет белых роз. Она купила их сама. Впервые в жизни. — Это мне? — удивилась Рюджин, когда медсестра выкатила её коляску к выходу. Ходить сама она ещё могла, но только короткие расстояния. — Нет, это дворнику, который будет подметать после того, как ты уедешь, — сухо ответила Йеджи, но протянула цветы. Рюджин взяла их, понюхала и улыбнулась своей знаменитой улыбкой. — Доктор Хван, а вы флиртуете? — Я вас отшиваю, Шин-сси. Как обычно. — Неправда. Вы дарите мне розы. Это очень похоже на свидание. — Это похоже на выписку пациента, которому я сохранила жизнь. Не путайте. Рюджин засмеялась, и этот смех был самым прекрасным звуком, который Йеджи слышала за последние месяцы. Хриплый, ещё слабый, но настоящий. — Я буду приходить, — сказала Рюджин, когда машина скорой помощи, нанятая для транспортировки, уже ждала её. — Знаю, — ответила Йеджи. — С цветами. И с кофе. — Знаю. — И ты не будешь меня отшивать. — Посмотрим, — улыбнулась Йеджи, но в её глазах не было холода. Было что-то тёплое, мягкое, то, что она прятала много лет. Рюджин уехала. А Йеджи осталась стоять на крыльце, сжимая в руках пустоту, и думала о том, что скоро эта наглая альфа с короткими чёрными волосами и запахом амбры снова появится в её кабинете. С белыми розами. С кофе. И она больше не скажет «не нужно». Она скажет «спасибо». И, может быть, даже предложит выпить этот кофе вместе. После выписки Рюджин прошёл ровно месяц. Тридцать дней, которые Йеджи считала не по календарю, а по количеству появлений настойчивой альфы в её больнице. Потому что Рюджин, несмотря на запреты врачей (не Йеджи, а других врачей, у которых хватило глупости что-то ей запрещать), приходила каждую неделю. Первое появление случилось через три дня после выписки. Йеджи сидела в кабинете, разбирала истории болезни, когда дверь открылась без стука. Она подняла голову и увидела Рюджин. В инвалидной коляске, которую девушка толкала перед собой собственными руками. На коленях лежал букет белых роз, перевязанный сиреневой лентой. Шрам на скуле ещё был ярко-розовым, незажившим до конца. Короткие чёрные волосы торчали из-под кепки, под глазами залегли тени — реабилитация давалась тяжело. — Доктор Хван, — сказала Рюджин с улыбкой. — А я к вам. Йеджи посмотрела на неё. На бледное лицо. На руки, сжимающие подлокотники коляски. На букет, который явно стоило держать кому-то другому, а не девушке с четырьмя сломанными рёбрами. — Шин-сси, — сказала Йеджи, и голос её был ровным, но внутри всё сжалось. — Вам положен постельный режим. Вы не должны передвигаться по городу самостоятельно. Не должны сидеть в коляске и тащиться через весь город. Не должны покупать цветы, когда вам нельзя даже наклоняться. — А я и не наклонялась, — ответила Рюджин. — Я попросила флориста. Сказала: «Девушка, которую я люблю, заслуживает самые красивые розы». И он сделал такой букет. Правда, красиво? Йеджи вздохнула. Глубоко, тяжело, как вздыхают перед самой сложной операцией. Она встала из-за стола, подошла к Рюджин, взяла букет и поставила в вазу. Движения были резкими, почти злыми. Но цветы она поставила аккуратно. — Вы невыносимы, — сказала Йеджи, возвращаясь за стол. — Спасибо, я старалась, — просияла Рюджин. — Это был не комплимент. — Для меня всё комплимент, если это говорите вы. Йеджи ничего не ответила. Она снова взяла ручку и уставилась в бумаги, хотя строчки прыгали перед глазами. Рюджин осталась сидеть в коляске у двери. Она не двигалась, не капризничала, не требовала внимания. Просто сидела и смотрела. На Йеджи. На то, как та хмурится, как морщит нос, когда читает что-то неудобное, как поправляет выбившуюся прядь волос. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Двадцать. — Вы ещё здесь? — спросила Йеджи, не поднимая головы. — Я жду, когда вы предложите мне чай, — ответила Рюджин. — Я не предлагаю чай пациентам, которые игнорируют постельный режим. — А я не пациентка, — сказала Рюджин тихо, но твёрдо. — Меня выписали. Я теперь просто... человек, который вас любит. Чай таким предлагают? Йеджи подняла голову. Их взгляды встретились. Карие и серые. Холодные и тёплые. Йеджи смотрела на Рюджин, на её серьёзное лицо, на то, как она держится прямо, несмотря на боль, на то, как в уголках её губ прячется улыбка, готовая расцвести в любой момент. — Уходите, — сказала Йеджи. Но голос прозвучал не как приказ. Как просьба. — Приду завтра, — ответила Рюджин. Она развернула коляску, подъехала к двери, открыла её и выкатилась в коридор. Но перед тем как дверь закрылась, Йеджи услышала: — Я люблю вас, доктор Хван. Спокойной ночи. Йеджи осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Она сжала ручку так, что побелели костяшки. Внутри неё боролись два чувства. Страх. И что-то другое, тёплое, чему она не хотела давать имя. На следующий день Рюджин не пришла. И Йеджи почувствовала пустоту. Злую, колючую пустоту, которая заставляла её проверять телефон каждые пять минут. Ни одного сообщения. Ни одного звонка. «Ну и хорошо, — сказала себе Йеджи. — Наконец-то отстала. Гордая альфа поняла, что со мной бесполезно, и сдалась». Она почти поверила в это. Почти. На третий день Рюджин пришла снова. С тростью. Без коляски. Она вошла в кабинет, опираясь на трость левой рукой, в правой держала пакет. Лицо её было бледнее обычного, а под глазами залегли тёмные круги. Она тяжело дышала, как будто только что пробежала марафон. Но на губах играла та самая наглая, озорная улыбка. — Сто пятьдесят метров, — объявила Рюджин, с трудом добравшись до стула и рухнув на него. — От парковки до вашего кабинета. С четырьмя сломанными рёбрами, трещиной в тазу и сотрясением мозга в анамнезе. — Вам нельзя напрягаться, — сказала Йеджи, и в её голосе вместо строгости прозвучало что-то другое. Беспокойство. Которое она тут же спрятала. — А вам нельзя быть такой красивой, — ответила Рюджин, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза. — Но вы же не слушаетесь. Йеджи отвернулась к окну. За стеклом падал снег. Крупный, медленный, первый в этом декабре. Она смотрела на снежинки, но видела только отражение Рюджин. Ту, что сидела в её кабинете, поломанную, уставшую, но живую. — Почему вы не пришли вчера? — спросила Йеджи, и сама удивилась тому, что спросила. Рюджин открыла глаза. Посмотрела на неё. Улыбнулась. — Вы волновались? — Нет. — Врёте. — Не ваше дело. — Я была у врача, — сказала Рюджин. — Плановый осмотр. Мне сказали, что рёбра срастаются нормально, но слишком активные нагрузки пока под запретом. Поэтому вчера я отлёживалась дома. Смотрела ваши старые интервью на YouTube. Знаете, вы там очень красивая. Даже больше, чем сейчас. — Вы смотрели мои интервью? — Йеджи повернулась к ней. — Все, какие нашла. Вы говорите умные вещи. Особенно про то, что омега может быть хирургом. Я чуть не плакала, честно. Рюджин полезла в пакет и достала два стаканчика кофе. Один поставила на стол перед Йеджи. — Латте с карамелью. Ваш любимый. Медсестра Миён подсказала. — Вы опрашиваете моих медсестёр? — Я подкупаю их печеньем. Они очень дёшевы. Йеджи усмехнулась. Не хотела, но усмехнулась. Взяла кофе, размешала против часовой стрелки. Рюджин заметила этот жест и ничего не сказала, но в её глазах зажглись маленькие огоньки. — Вы невыносимы, — повторила Йеджи. — Это вы уже говорили. — Я буду повторять, пока вы не поймёте. — Я поняла. Я невыносима, нагла, самоуверенна, лезу без спроса, дарю цветы, которые вы не хотели, приношу кофе, который вы не просили, и люблю вас, хотя вы просили не любить. Я всё поняла. И ничего не изменю. Рюджин отхлебнула своего кофе, чёрного, без сахара. Поморщилась, потому что он был ещё слишком горячим. — Зачем вы это делаете? — спросила Йеджи. — Зачем тратите на меня время? Вы — известная актриса. Вокруг вас сотни омег, которые будут рады. Которые не будут отшивать вас каждый раз. Которые не будут смотреть на вас с таким холодом. Зачем я? Рюджин поставила стаканчик на стол. Посмотрела на Йеджи долгим, тяжёлым взглядом. — Потому что вы не омега, — сказала она. — Вы — Йеджи. Женщина, которая спасла мне жизнь. Которая четырнадцать часов массировала моё сердце, потому что не хотела меня отпускать. Которая плакала над моей кроватью в коме. Которая рассказывала мне о своём детстве, о приюте, об отце, о том, как боялась, что её никто не полюбит. Я слышала всё это, Йеджи. Я была в коме, но я слышала. И я поняла, что вы не холодная. Вы просто напуганная. А испуганных не бросают. Их любят сильнее. Йеджи молчала. В горле стоял ком. Она не могла говорить, потому что если бы открыла рот, то разрыдалась бы. — Я не хочу отношений, — выдавила она наконец. — Я знаю. — Я не хочу зависеть от альфы. — Я знаю. — Я боюсь. — Я знаю, — сказала Рюджин. — Поэтому я здесь. Буду приходить каждый день, пока вы не перестанете бояться. Даже если это займёт годы. Она поднялась, опираясь на трость. Пошатнулась, но устояла. — В пятницу я заеду за вами, — сказала она. — Мы пойдём ужинать. Как друзья. Если вы не хотите ничего большего — хорошо. Просто поужинаем. — Я не говорила, что согласна, — ответила Йеджи. — Вы и не отказывались, — улыбнулась Рюджин и вышла. В пятницу Йеджи надела не своё обычное пальто, а то, которое было красивее. И накрасилась чуть ярче, чем обычно. И когда Рюджин приехала за ней на такси, Йеджи уже ждала у подъезда. — Вы красивая, — сказала Рюджин, открывая дверцу. — Я знаю, — ответила Йеджи и села в машину. Ужин был долгим. Они говорили о фильмах, о медицине, о глупых случаях из жизни. Рюджин рассказывала, как однажды на съёмках её чуть не съел дрессированный тигр, потому что она забыла выучить правила безопасности. — Тигр лизнул меня в лицо, — сказала она. — Огромным шершавым языком. Это было страшно и противно одновременно. — Ты могла погибнуть, — заметила Йеджи. — Зато сейчас есть что рассказать красивой девушке на свидании. — Это не свидание, — быстро сказала Йеджи. — Хорошо. Не свидание. Просто ужин. С красивой девушкой. Которая меня спасла. После ужина они вышли на улицу. Снег всё шёл. Рюджин замёрзла в своём тонком пальто, но не жаловалась. Йеджи заметила, как она дрожит, и накинула ей на плечи свой шарф. — Ты замёрзнешь, — сказала Рюджин. — Я омега, у меня горячая кровь? — усмехнулась Йеджи. — Нет, у омег не горячая кровь. Это у альф есть миф про горячую кровь. На самом деле она у всех одинаковая. — Так зачем ты врёшь? — Чтобы выглядеть круче. Йеджи засмеялась. Первый раз за вечер. Смех был тихим, но настоящим. Рюджин смотрела на неё и не могла отвести глаз. — Выходи за меня, — сказала Рюджин. Йеджи перестала смеяться. — Что? — Шучу. Не замуж. Просто... встречайся со мной. Нормально. Как все люди. — Я не умею. — Научимся. — Ты уже говорила. — И повторю сто раз. Если нужно. Йеджи смотрела на неё. На белый шрам на скуле. На чёрный браслет на запястье. На серые глаза, в которых отражались фонари и снег. — Ты не сдашься? — спросила Йеджи. — Никогда, — ответила Рюджин. — И будешь терпеть мои ночные смены? И моё плохое настроение? И то, что я могу сорваться и накричать? — Буду. — И не бросишь, когда я скажу, что не хочу отношений? — Я уже слышала это. Не бросила. Йеджи молчала. Долго. Так долго, что Рюджин начала кусать губу — привычка из детства, когда она боялась, что её не возьмут на роль. — Хорошо, — сказала наконец Йеджи. — Давай встречаться. Рюджин замерла. Не дышала. Смотрела на Йеджи широко раскрытыми глазами. — Правда? — Правда. Но если ты сделаешь какую-нибудь глупость... — Я делаю глупости постоянно. — Я заметила. Они стояли посреди улицы, под снегом. Рюджин протянула руку, и Йеджи взяла её. Холодные пальцы переплелись с холодными пальцами, но им обеим было тепло. — Можно тебя поцеловать? — спросила Рюджин. — Ты всегда спрашиваешь? — В этот раз да. Йеджи ответила не словами. Она наклонилась и поцеловала Рюджин сама. Легко, нежно, почти невесомо. Снежинки падали на их лица, таяли и стекали каплями, как слёзы. Но это были счастливые слёзы. — Я люблю тебя, — прошептала Рюджин. — Я тебя тоже, — ответила Йеджи. И улыбнулась. Той самой редкой улыбкой, ради которой стоило ждать месяцами. На следующий день Рюджин позвонила в восемь утра. — Я купила машину, — сказала она. — Ты с ума сошла, — ответила сонная Йеджи. — Я влюблена, это разные вещи. Какую машину купить? БМВ или Мерседес? — Ты не умеешь водить. — Научусь. Ради тебя. — Я пешком дойду. — А я хочу тебя возить. БМВ, чёрный. Или белый? — Чёрный, — вздохнула Йеджи. — Всё равно ты не послушаешь. — Не послушаюсь, — поправила Рюджин. — Я же девушка. Спокойной ночи. То есть доброе утро. Люблю тебя. — Люблю тебя, — ответила Йеджи и повесила трубку. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и улыбалась. Впервые за много лет она просыпалась с улыбкой. И знала, что это только начало.