♱
11 мая 2026 г., 06:52
— Ангелам можно носить чёрную одежду?
Голосок был тонкий, но без робости. Минхо не сразу понял, что обращаются к нему. Он закатил глаза, прежде чем повернуть голову. Перед ним стоял мальчик — лет пяти, не больше. Волосы у него были до того чёрные, что отливали синевой.
— Что? — Минхо удивлённо, почти комично, переспросил, глядя на мальчика сверху вниз.
— Последователи говорят, что только демоны любят тёмную одежду, — мальчик смотрел на него с серьёзным выражением, изучая его светлые, пепельного оттенка пряди. — Но у вас светлые волосы. Значит, вы ангел, и вам можно носить тёмные вещи.
У Минхо дёрнулся глаз от упоминания «последователей».
— На твоём месте, — начал он, приседая перед мальчиком на корточки. Колени хрустнули. Он оказался с ним лицом к лицу, глядя прямо в эти по-детски огромные глаза, — я лучше поверю голодному псу, чем этим двуличным ублюдкам. Они предадут любого, как только поймут, что не нуждаются в тебе. Их «верность» — просто фальшивая монета.
Он уже хотел усмехнуться и встать, как вдруг… его зрачки расширились, теряя фокус на настоящем моменте. Это был его дар, который он считал проклятием. Видение, чёткое и яркое, на секунду перекрыло реальность. Он, Минхо, стоял на коленях. Взгляд его был направлен вверх, на этого повзрослевшего ребёнка, и в этом взгляде было нечто такое… влюблённая покорность, от которой у самого Минхо в груди что-то перевернулось и сладко заныло. Всё исчезло так же быстро, как и появилось, оставив лишь дрожь в кончиках пальцев. Минхо невольно улыбнулся.
— Нет! Нельзя так говорить! — вдруг воскликнул малец, топнув ногой.
— Ох, ну и кто запретит мне это говорить? — хохотнул Минхо, с трудом возвращаясь в роль нигилиста.
— Я запрещаю, я будущий бог! — насупился мальчик, и столько в этом было комичной важности, что у Минхо снова дрогнули губы в усмешке.
— Уж извини, малыш, но я ни перед кем не склоняюсь, — произнёс он, и словно против воли, его пальцы потянулись к голове мальчика. Он на миг задержал их в мягких, как пух, чёрных прядях у его лба. От прикосновения по позвоночнику пробежал электрический разряд. — Но… мне нравится твой настрой. Как тебя, хоть, зовут, будущий бог?
— Хёнджин! — раздался пронзительный окрик. Он разрезал тишину храма. К ним неслась послушница. Шёлк её платья, цвета белого жемчуга и расшитый серебряной нитью, хлопал по ногам. Она влетела между ними, схватила Хёнджина на руки и прижала к себе. Так крепко, что у мальчика вырвался непроизвольный, сдавленный вздох.
— С тобой всё в порядке, Джинни? — её голос дрожал и срывался на визг, пока её пальцы быстро, почти грубо, ощупывали лицо ребёнка, ища следы скверны. — Он не навредил тебе? Скажи мне!
— По-твоему, я похож на того, кто будет вредить ребёнку? — Минхо лениво выпрямился.
Девушка вздрогнула, словно только сейчас осознав, что блондин всё ещё здесь. Она резко поставила Хёнджина на пол и задвинула за свою спину.
— Уходи! — прошипела она, и в этом шипении смешались ярость и настоящее, животное пренебрежение. — Тебе мало грешить с моими сёстрами? Твои выходки обернутся тебе гневом нашего хозяина!
Уголок губ Минхо дрогнул в самодовольной, хищной улыбке. Он сделал один плавный, скрадывающий расстояние, шаг. Ещё один. Девушка отступила, спиной ощущая тепло маленького тела Хёнджина. Но Минхо подошёл вплотную, нагло, нарушая все границы приличия и личного пространства. Его взгляд скользнул по её побелевшему лицу и остановился на глубоком вырезе платья, на том, как вздымается от её частого дыхания соблазнительный изгиб груди.
Без тени смущения он протянул руку, поддел пальцем край декольте, ощутив подушечкой пальца тепло её тела и кружево белья, и рывком притянул девушку к себе.
Девушка ахнула, и по её щекам, несмотря на страх, разлился яркий, предательский румянец. Он заметил этот блеск в её глазах — мимолётный интерес к падшему, который она тут же попыталась затушить гневом. Она попыталась вырваться, дёрнувшись всем телом, но Минхо уже обвил её талию другой рукой, крепко прижимая к своей груди.
— Ты так защищаешь этого мальчика, Лили… — прошептал он, наклонившись к самому её уху. Его горячее дыхание обожгло нежную кожу за ушной раковиной, и он почувствовал, как по её телу пробежала дрожь. — Неужели он и правда божественное дитя?
Не меняя положения, он медленно перевёл взгляд на мальчика. Мальчик смотрел исподлобья, ничего не понимая, но чувствуя враждебность момента.
— Так мы, выходит, братья, — насмешливо протянул Минхо.
— Не сравнивай своё ничтожество с ним, — выплюнула Лили и, освободив правую руку, влепила ему звонкую пощёчину. Звук хлёстко разлетелся по пустому залу.
Голова Минхо мотнулась в сторону. Он даже не поморщился, только медленно провёл кончиком языка по внутренней стороне щеки, там, где чувствовался металлический привкус.
— Если ты ещё не заметила, — сказал он, указывая подбородком на выглядывавшего из-за её платья мальчика, — то у этого вашего «будущего бога» волосы чернее ночи. А это, согласно учениям твоих драгоценных «последователей», первый и главный демонический признак. Пятно скверны, Лили.
— Его мать… — прошипела Лили так тихо, что слова едва долетели до Минхо. Она словно боялась, что Хёнджин услышит. — Ты сам знаешь, что его прародительница согрешила. Но его мать откупилась. Своей кровью. Он чист. Он избран и примет свою судьбу.
Минхо смотрел на неё с ленивым превосходством. Слова «откупилась кровью» повисли в воздухе, но он даже бровью не повёл, хотя в глубине души это его позабавило. «Торгуетесь, как на рынке», — подумал он.
С этими словами Лили рванулась из его ослабшей после пощёчины хватки и вырвалась. Схватила за руку ничего не понимающего Хёнджина и почти побежала, увлекая его за собой вглубь храма, к алтарю. Она на ходу отчитывала его, шипя, что он опять убежал.
— Ещё встретимся, мой бог! — чуть не пропел Минхо, глядя вслед маленькой, семенящей за послушницей фигурке.
До него доносились обрывки их разговора, гулким эхом отражаясь от сводов.
— Лили, а кто этот Минхо? — пролепетал мальчик, пытаясь поспеть за её широким шагом.
— Он падший, Джинни. Ни за что и никогда не подходи к нему. Никогда, ты слышишь меня?
— Если он падший, то почему он находится в храме?
Лили сбилась с шага. Она не знала, как объяснить ребёнку, что несколько десятков лет назад Минхо был первым кандидатом, что его превозносили, а потом бросили на произвол судьбы, как только жрец увидел в его ребёнке «истинную дурную кровь».
— Он… Раньше был таким, как ты, — выдавила она, не оборачиваясь. — Но, к сожалению, последователи ошиблись. Он осквернённый. В его теле нет света.
— Но у него такие грустные глаза, — сказал Хёнджин, дёрнув её за руку, заставляя остановиться. Его голос прозвучал абсолютно уверенно. — Я сам видел в них столько боли.
Девушка резко, будто налетела на стену, остановилась и поспешно опустилась на колени прямо на холодный пол, больно ударившись чашечками о мрамор. Она схватила Хёнджина за плечи, её лицо было белым, как её платье.
— Ты смотрел ему в глаза?! — выдохнула она с ужасом.
Хёнджин кивнул, не понимая причины её паники.
— Не делай так больше и никогда не верь тому, что он тебе говорит. Он — осквернённый, сама Тьма говорит его устами! Пообещай мне, прямо сейчас. Пообещай, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не свяжешься с ним!
Хёнджин нахмурился. Его детский ум не мог сопоставить тёплую, хоть и наглую искру, мелькнувшую в глазах беловолосого незнакомца, и «Тьму», о которой говорила Лили. Но он любил Лили.
— Хорошо, — тихо сказал он, шмыгнув носом. — Обещаю.
***
Той же ночью храм затих. Только ветер гулял по каменным коридорам, задувая редкие свечи. Минхо шёл бесшумно, засунув руки в карманы. Он знал, куда идёт. Знал наизусть каждую щель в этих стенах, каждую половицу, которая скрипит, и которую нужно обходить. Остановился у неприметной двери в восточном крыле, где жили младшие послушницы. Пальцы легли на ручку, и он вошёл без стука. В комнате пахло сушёными травами и маслом для лампад. Керосинка на столе едва освещала скромную келью. На краю узкой кровати сидела девушка лет восемнадцати и расчёсывала свои каштановые волосы. При звуке открывшейся двери гребень замер в её руке. Она не обернулась, но её плечи напряглись. Минхо прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его тень накрыла полкомнаты. — Скучала Иона? — лениво, с усмешкой спросил он. Иона резко повернулась, сверкая глазами. — Убирайся. После того, что ты вытворил утром с Лили… — А что я вытворил? — он шагнул ближе. — Всего лишь напомнил ей, что она женщина. — Ты опозорил её перед мальчиком. — Иона стиснула гребень так, что побелели костяшки. Минхо фыркнул и опустился на корточки прямо перед ней, положив руки на её колени, сминая ткань ночной сорочки. — Ой, да брось. Лили сама не знает, чего хочет. Как и ты, — он медленно провёл ладонями вверх по её бёдрам. — Вы все тут притворяетесь святыми девами, пока я не прихожу. А потом… — Замолчи, — её голос дрогнул, а щёки начал заливать румянец. — Ты падший. Ты… грязный. — Грязный? — Минхо усмехнулся и потянул за край сорочки, заставляя её наклониться к нему. — Поэтому половина вашего храма раздвигают передо мной ноги? Он знал, что она не прогонит его. Знал по тому, как её дыхание участилось, как расширились зрачки, как она непроизвольно прикусила нижнюю губу. Они все таяли, когда он оказывался слишком близко. Ангельское очарование, данное ему с рождения. Кровь в жилах закипала, мысли путались, и вся эта вера летела к чертям. Послушницы ненавидели его на словах, а по ночам млели от одного его шёпота. — Ты просто животное, — выдохнула Иона, но её рука сама потянулась к его плечу. Пальцы вцепились в чёрную ткань, сминая её, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притянуть ближе. — Возможно, — Минхо подался вперёд и коснулся губами её шеи, чуть ниже уха, там, где бешено бился пульс. — Но тебе же это нравится. Она всхлипнула, и этот всхлип был полон стыда и желания вперемешку. — Зачем ты пришёл?.. — её голос сорвался до шёпота. — Скоротать время, — просто ответил он, обжигая её кожу дыханием. — Ты, я, эта убогая кровать. Неужели не понятно? Он легонько стянул с её плеч сорочку. Та поддалась, скользнула вниз, обнажая ключицы и грудь. Иона ахнула, дёрнулась, но Минхо уже прижал её к постели, наваливаясь сверху и не давая сбежать. Да она и не пыталась. — Тебя накажет Бог, — прошептала она, глядя в его глаза. — Пусть в очередь встанет, — хмыкнул Минхо, стягивая с себя ремень. Всё остальное потонуло в темноте и шёпоте — то стыдливом, то откровенном. Он брал своё молча, с какой-то ленивой властностью, а она извивалась под ним, до крови кусая губы, чтобы не закричать. В храме спали и не слышали. Или делали вид, что не слышат. Под утро, когда первые серые лучи просочились сквозь узкое окно, Минхо уже стоял, застёгивая рубашку. Иона лежала на смятых простынях, раскрасневшаяся, с мокрыми от слёз ресницами, и смотрела в потолок. — До следующей ночи, — бросил он через плечо, даже не взглянув на неё. Она не ответила. Минхо вышел в коридор, прикрыв за собой дверь, и наткнулся взглядом на маленькую фигурку в конце тёмного перехода. Сердце ёкнуло. Но это была всего лишь тень статуи. — Привидится же, — пробормотал он, потирая переносицу, и направился в свою каморку в подвале, чтобы урвать пару часов сна перед тем, как храм проснётся для новой порции молитв. Вскоре солнце поднялось высоко, заливая храм белым, слепящим светом. Дневная молитва гудела где-то в главном зале — монотонный хор послушниц и гулкий бас старшего жреца. Хёнджина отпустили в его комнату час назад. Он стоял на коленях перед маленьким алтарём в углу, сложив ладони, и шептал слова, которые выучил раньше, чем научился читать. Дверь скрипнула. Хёнджин сбился. Звук был непохожий на осторожный стук послушниц. Мальчик не обернулся, только спина выпрямилась, а плечи напряглись. — Твои губы шепчут «о великий свет», а сам думаешь о чём-то другом. Голос падшего прозвучал лениво, с усмешкой. Парень закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, засунув руки в карманы своих неизменных чёрных брюк. — Уходи, — тихо сказал Хёнджин, не оборачиваясь. — Лили сказала с тобой не говорить. — О, Лили сказала! — Минхо изобразил благоговейный ужас и прошёлся по комнате, разглядывая детские рисунки, приколотые к стене, и фигурки животных из глины. — Ну раз Лили сказала, тогда конечно. Хёнджин продолжал молиться, но уже молча. Губы шевелились без звука. Маленькая фигурка в белом одеянии. Минхо подошёл ближе и опустился на пол прямо рядом с ним скрестив ноги, и уставился на мальчика. — Что ты делаешь? — спросил мальчик, наконец потеряв терпение. — Сижу. — Я молюсь. — Вижу. Продолжай, — Минхо махнул рукой. — Я подожду. Повисла тишина. Хёнджин снова сложил ладони, но слова не шли. Минхо молчал и просто смотрел на язычок пламени в масляной лампе. Мальчик украдкой покосился на него. Потом ещё раз. И ещё. — Почему у тебя светлые волосы? — не выдержал Хёнджин, поворачиваясь к нему всем телом. Минхо улыбнулся краем губ. — А ты обещал Лили со мной не разговаривать, — напомнил он. — Я просто спросил. Это не разговор. — Логично, — хмыкнул Минхо и провёл рукой по своим пепельным прядям. — Родился таким. А твои чёрные, потому что твоя мать была грешна. Ирония, да? Хёнджин нахмурился. — Лили говорит, что ты падший и осквернённый. И что тебе нельзя верить. — Лили говорит много умных вещей, — парень откинулся на ладонях, глядя в потолок. — Например, что я ничтожество. Или что тебе нужно молиться, чтобы твой свет не померк. Ты сам-то что думаешь? Вопрос поставил Хёнджина в тупик. Он открыл рот, закрыл. Посмотрел на свои ладони. — Я… не знаю. — Резонно, ты ведь ещё ребёнок. — фыркнул Минхо. Они помолчали. — У тебя есть друзья? — вдруг спросил Минхо, прищурившись. Хёнджин замялся и отвёл взгляд. — Лили. И другие послушницы. Они заботятся обо мне. — Это не друзья, — спокойно сказал Минхо. — Они надзиратели. Заботятся, потому что обязаны. А друзья — это когда просто так. Без причины. Хёнджин сидел тихо, перебирая край своего одеяния. В комнате было слышно только потрескивание лампады. Минхо заметил, как дёрнулся уголок губ мальчика. — У меня нет друзей, — тихо сказал Хёнджин, и это прозвучало не жалобой, а констатацией факта. Минхо подался вперёд и заглянул ему в лицо. — Хочешь, буду твоим тайным другом? Мальчик поднял голову. В его тёмных глазах мелькнуло недоверие, смешанное с любопытством. — Друзей не заводят с падшими. — А мы никому не скажем. Это будет наша тайна, — Минхо протянул ему мизинец. — Клянусь. Буду тайным другом. Просто так, без всяких подвохов. Хёнджин долго смотрел на мизинец. Потом очень серьёзно сцепил свой маленький палец с пальцем Минхо и сказал, глядя прямо в глаза: — Если ты солжёшь, я прокляну тебя. Минхо расхохотался в голос. Искренне, без обычной ядовитой насмешки. — Договорились, мой бог...***
Шли месяцы. Хёнджину исполнилось шесть, и храм отметил это событие с размахом, достойным будущего бога: молитвы с самого рассвета, песнопения, поклоны, утомительная церемония в главном зале. Послушницы преподнесли ему новый белый балахон, расшитый серебром, и сладкие булочки с мёдом. Мальчик сидел на возвышении перед алтарём и чувствовал себя не божеством, а уставшим, замученным ребёнком, у которого от духоты слипались глаза. К вечеру, когда гости из соседних городов наконец разошлись, а служки принялись убирать залы, Хёнджин улизнул. Он бежал босиком по холодному камню, придерживая подол своего нового одеяния, чтобы не споткнуться. Мимо келий, мимо статуй, мимо спальни послушниц, куда ему запрещали ходить после отбоя. Он остановился у старой, обитой ржавым железом двери, ведущей в подвалы. И коротко стукнул три раза. Подождал. Дверь открылась не сразу, за ней послышались шаги и на пороге показался Минхо. Без рубашки, волосы взлохмачены, под глазами тени, но взгляд сразу смягчился, когда он увидел мальчика. — Чего тебе, бог? — хмыкнул он, опираясь плечом на косяк. — У меня день рождения, — выпалил Хёнджин. — Мне шесть. А ты не пришёл. Минхо моргнул, а потом запрокинул голову и тихо рассмеялся. — Извините меня, мой бог, но меня не приглашали на официальную часть. Там все готовы испепелить меня взглядом, даже если бы я просто мимо прошёл. — А я тебя приглашаю, — серьёзно сказал Хёнджин и протянул ему скомканный кусок булочки, завёрнутый в салфетку. — Вот. С мёдом. Минхо взял угощение, повертел в пальцах. Булочка была тёплая и немного помятая, видимо, мальчик нёс её в кулаке весь день. Что-то кольнуло в груди. Он сунул кусок в рот, прожевал. — Неплохо. Спасибо. — Я хочу подарок, — заявил Хёнджин, деловито сложив руки на груди. — Подарок? — Минхо поднял бровь. — А ты не обнаглел, будущий владыка всего сущего? — Ты мой друг. Друзья дарят подарки на день рождения. Минхо фыркнул, но потом кивнул, приглашая его внутрь. В подвале было сухо и пахло старым деревом и чем-то пряным. В углу горела одна-единственная свеча. Минхо порылся в ящике и вытащил небольшой кожаный мешочек. Развязал, высыпал на ладонь два камешка — чёрный и белый, обточенные до гладкости. — Держи. Чёрный — это ты. Белый — я. Будешь таскать с собой, не потеряешь — значит, наша дружба вечная. Хёнджин взял камни. Они были тяжёленькие, прохладные, приятные на ощупь. Он долго разглядывал их, поворачивая к свету свечи, а потом крепко зажал в кулаке. — Не потеряю. — Ну и славно, — Минхо сел на свою лежанку и похлопал по месту рядом. — Садись. Рассказывай, что там наверху. Опять заставляли кланяться до онемения? Хёнджин забрался на лежанку, поджав под себя ноги, и принялся рассказывать. Про песни, про то, как у него затекла шея, про то, что Лили пообещала ему показать старые свитки, когда он подрастёт, про странного жреца, который смотрел на него слишком пристально. Минхо слушал, иногда кивал, иногда вставлял язвительные комментарии, от которых мальчик хихикал, забывая о своём «божественном» статусе. Время шло незаметно. Свеча догорела наполовину, когда Хёнджин вдруг замолчал и уставился на руки Минхо. На запястьях парня, обычно скрытые рукавами, виднелись старые шрамы. Тонкие, побелевшие от времени линии, слишком ровные, чтобы быть случайными. — Что это? — тихо спросил Хёнджин, протянув палец, но не решаясь коснуться. Минхо отдёрнул руку. Взгляд его на мгновение стал холодным и далёким, но потом он выдохнул и натянуто улыбнулся. — Ничего. Подарок который я сам себе сделал когда-то. Иди уже, мой бог, а то Лили хватится тебя скоро. Хёнджин хотел возразить, но по тону понял: сейчас лучше не спорить. Он сполз с лежанки, одёрнул балахон и направился к двери. У самого порога обернулся. — Я завтра снова приду. — Я и не сомневался, — усмехнулся Минхо, глядя ему вслед. Дверь закрылась, и подвал снова погрузился в тишину. Парень сел на лежанку и долго смотрел на пламя догорающей свечи. Шесть лет. Всего шесть, а уже умнее половины местных жрецов. И почему-то он всё-таки выбрал его, падшего в качестве друга. — Что ж ты творишь, маленький бог… — пробормотал он в темноту. На следующий вечер Хёнджин действительно пришёл снова. И через день. И через неделю. Послушницы думали, что мальчик просто прячется в саду или изучает свитки, и не задавали лишних вопросов. А Минхо учил его тому, чему не учили жрецы: как замечать ложь по глазам, как отличать настоящую доброту от показной, как прятать свои мысли, от тех кому не доверяешь. Они играли в кости на сладости, украденные с кухни, рассказывали друг другу небылицы про драконов и по вечерам сидели на старой крыше, куда Минхо затащил мальчика однажды ночью, и смотрели на звёзды. — Вон та звезда, — показывал Минхо пальцем, — называется Северной. Если когда-нибудь заблудишься, иди на неё. — Я не заблужусь, — отвечал мальчик насупившись. — Ну да, ну да. А кто на прошлой неделе два часа искал свою комнату? — Там переставили вазу! Я запутался! Минхо смеялся, и эхо разносило его смех по спящему храму. В такие моменты он забывал, что он падший, а Хёнджин — будущее божество. Они были просто двумя друзьями на крыше, глядящими в бескрайнее небо. Годы текли сквозь храм, как вода сквозь пальцы — незаметно, но неумолимо. Хёнджину исполнилось семнадцать. Из маленького черноволосого мальчика, что прятал за пазухой булочки с мёдом, он вытянулся в высокого, стройного юношу. Черты лица заострились, плечи раздались, но глаза остались теми же — тёмными, цепкими, видящими больше, чем следовало. Белые одежды будущего бога сидели на нём иначе теперь. Послушницы, что когда-то тискали его за щёки и сажали на колени, теперь отводили взгляды, краснели и поправляли вырезы платьев, когда он проходил мимо. Некоторые младшие послушницы были примерно его возраста и шептались о нём по углам, хихикая и прикрывая рты ладонями. Минхо, в отличие от Хёнджина, не изменился вообще. Будто время обходило его стороной. Хёнджин давно перестал спрашивать почему, ведь когда-то в детстве получил ответ: «Падшие не стареют, мой бог. Это часть проклятия. Или благословения. С какой стороны посмотреть». Больше они к этому не возвращались. Вечера Хёнджина теперь проходили иначе. Не было тайных встреч в подвале, не было игр в кости на краденые сладости. Теперь они встречались на той же старой крыше. Сидели на пыльных балках, свесив ноги вниз, и разговаривали. Обо всём. О людях. О вере. Иногда просто молчали. Но кое-что изменилось. Хёнджин уже не был ребёнком. Однажды вечером, когда храм затих и погасли последние лампады, Хёнджин возвращался из библиотеки в свою комнату. Он свернул в коридор, что вёл мимо крыла послушниц, и вдруг услышал тихий, сдавленный вздох. Замер. Прислушался. Дверь в келью Ноэль была приоткрыта на ладонь. Из щели падала узкая полоска света, и оттуда доносились звуки — шёпот, скрип кровати, ещё один вздох, уже более низкий и глухой. Хёнджин знал, кто там. Знал этот голос. Он должен был пройти мимо. Должен был. Но вместо этого подошёл ближе и заглянул. Минхо был спиной к двери, но Хёнджин видел его обнажённые плечи, движение мышц, напряжённые руки, упирающиеся в матрас по обе стороны от Ионы. Сама послушница лежала под ним, запрокинув голову, вцепившись пальцами в простыни, и её губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли проклятие. Её сорочка была задрана до пояса, ноги обвивали бёдра Минхо, и весь вид этой сцены — запретной, грешной, но такой естественной — заставил сердце Хёнджина биться чаще. Он отступил назад, прислонился спиной к холодной стене. Тихие стоны, ритмичный скрип, шёпот падшего. Парень не был наивным чтобы понять, что происходило за этой дверью. Жрецы учили его теориям о грехе и чистоте, послушницы краснели при нём, а похоть была описана в десятках свитков, которые он прочитал. Но знать и видеть своими глазами — разные вещи. Через некоторое время всё стихло. Послышались шаги, и Хёнджин быстро отошёл в тень колонны. Дверь открылась, и вышел Минхо — уже одетый, застёгивающий ремень. — Подсматриваете, мой бог? — Подслушивал, — спокойно поправил Хёнджин. — Смотреть было не на что особо, ты стоял спиной. Минхо хохотнул, потирая шею. — И что скажут последователи? Их невинное божество нагло подглядывает как падший совращает послушницу. Хёнджин отлепился от колонны и пошёл по коридору, ожидая, что Минхо последует за ним. Тот и последовал. — Ноэль? — произнёс Хёнджин, когда они отошли на безопасное расстояние. — До неё была Мира, а до Миры — та новенькая, с рыжими волосами Сара. — Ого, — Минхо присвистнул. — Вы ведёте учёт? Я польщён. Хёнджин остановился у окна и повернулся к нему. Лунный свет падал на его лицо, делая скулы острее, а взгляд — глубже. — Мне не пять лет, я всё понимаю. — Я заметил, — Минхо прислонился к подоконнику рядом, скрестив руки на груди. — И что? Осуждаешь? Хёнджин помолчал, потом покачал головой. — Нет. Они сами этого хотят. Ты им нравишься. — О, это не так, — Минхо усмехнулся. — Это ангельское или демоническое очарование. Я им противен, но они тают, стоит мне подойти ближе. Это не я им нужен, это моя природа, против которой у них нет защиты. Хёнджин задумался, глядя на спящий сад за окном. — Значит, ты не по своей воле? — Я этого не говорил, — Минхо пожал плечами. — Я говорил, что у них нет выбора. А у меня… это просто способ скоротать время. Здесь до чертиков скучно, мой бог. Хёнджин повернул голову и посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то новое, чего Минхо раньше не замечал. — А если бы был выбор? — спросил Хёнджин тихо. — Если бы кто-то сам, без твоего очарования, по своей воле… Минхо приподнял бровь. — Ты к чему клонишь? Хёнджин отвёл взгляд и усмехнулся уголком губ. — Ни к чему. Просто размышляю. — Ну-ну, — протянул Минхо. — Размышляйте осторожнее, мой бог. От размышлений до греха — один шаг. — Ты это уж точно знаешь, — парировал Хёнджин, и Минхо расхохотался. Они разошлись по своим комнатам только под утро, когда небо начало сереть. Хёнджин лежал на своей постели и смотрел в потолок, перебирая в пальцах браслет с двумя камешками. Он думал об Ноэль, о её затуманенном взгляде, о том, как она вжималась в простыни, о движениях Минхо в свете лампады. И о том, что образ этого падшего засел в голове гораздо глубже, чем все священные тексты вместе взятые. С того вечера что-то сдвинулось. Хёнджин стал чаще замечать Минхо в самых неожиданных местах. То в библиотеке, куда падший никогда не заходил, а теперь вдруг начал заглядывать — якобы за скукой. То в саду, где Хёнджин проводил утренние часы, изучая травы с целительницей. То в коридоре у крыла послушниц, хотя раньше Хёнджин обходил его стороной. Минхо замечал как юноша поправляет ворот своего белого одеяния, когда Минхо оказывается слишком близко. Как его дыхание слегка сбивается, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. — Вы меня преследуете, мой бог? — однажды спросил Минхо, когда они столкнулись у старого колодца на заднем дворе. Хёнджин стоял, опершись бедром о каменный бортик, и лениво перебирал верёвку ведра. Солнце просвечивало сквозь его чёрные волосы, делая их почти синими. — Храм не настолько большой, — пожал он плечами. — Рано или поздно мы бы встретились. — Пять раз за одно утро? — Минхо хмыкнул и подошёл ближе, нарушая личное пространство ровно настолько, насколько позволяли приличия. — Это уже статистическая аномалия. Хёнджин поднял на него глаза. Теперь они были почти на одном уровне — юноша вырос и был на полголовы выше Минхо, и теперь именно Хёнджин смотрел на него сверху вниз. Их лица разделяли какие-то жалкие сантиметры. Пахло от брюнета ладаном и свежими травами, а от Минхо — чем-то пряным. — Может, мне просто интересно, — сказал Хёнджин тихо. — Интересно что? — Почему они все теряют голову. Послушницы. Минхо усмехнулся. — Я же тебе говорил. — Ты мне много чего говорил, — Хёнджин склонил голову набок, разглядывая его лицо. — Но я ничего не чувствую. Минхо замер. Это было… неожиданно. — Что? — переспросил он. — Я не чувствую, — повторил Хёнджин спокойно. — Никакого очарования. Никакой магии. Ты просто стоишь рядом, и всё. Может, на божественных детей это не действует? Или, — он сделал крошечную паузу, — может, мне просто нравится находиться рядом с тобой. Повисла тишина. Даже цикады в траве, кажется, замолкли. Минхо смотрел на Хёнджина и впервые за долгое время не находил слов. Этот мальчишка, которого он помнил с булочками в кулачке, только что выбил у него почву из-под ног одной-единственной фразой. — Хёнджин… — начал он, но осёкся. — Я пойду, — юноша отлепился от колодца. — Скоро вечерняя молитва. Увидимся позже. Он ушёл, не дожидаясь ответа. Минхо остался стоять у колодца, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри что-то скребётся — давно забытое, похороненное под слоями сарказма и показного равнодушия. Прошло несколько дней, и вечером они сидели на крыше, как делали это сотни раз до этого. Но теперь всё было иначе. Хёнджин сидел рядом — слишком близко, плечо к плечу, хотя места на балке хватало. Он смотрел не на звёзды, а на профиль Минхо, освещённый луной. — Ты избегаешь меня после разговора у колодца, — сказал Хёнджин. — Я не избегаю. — Избегаешь. Ты не пришёл вчера. И позавчера. И сегодня утром прошёл мимо библиотеки, даже не заглянув. Минхо вздохнул, потёр переносицу. Врать Хёнджину он разучился давно. — Ты сам понимаешь, что делаешь? — спросил он, наконец поворачиваясь к юноше. — Ты — будущий бог. Я — падший. Это… — Это что? — Хёнджин смотрел прямо, не мигая. — Я не выбирал быть богом. Меня выбрали за меня. Я не просил этих одежд, этих молитв, этого титула. Вся моя жизнь расписана до последнего вздоха, и никого не волнует, чего хочу я сам. Он замолчал, тяжело дыша, и отвёл взгляд к горизонту. — Ты хоть понимаешь, каково это? Когда тебя с детства называют избранным, а на деле ты просто пешка в чужой игре? Я не просил этого. Ничего из этого. Минхо долго молчал. Потом усмехнулся — криво и горько. — Понимаю, — сказал он тихо. — Лучше, чем ты думаешь. Хёнджин повернул голову. — Я тоже был будущим богом, — Минхо откинулся на ладонях, глядя в небо. Голос его звучал ровно, но в нём проступала старая, застарелая боль. — Давно. Ещё до того, как ты родился. Меня выбрали, когда я был младенцем. Те же песнопения, те же обещания великой судьбы. Хёнджин замер. Он слышал обрывки истории Минхо, намёки, но никогда — полную картину. Минхо всегда отшучивался или переводил тему. — У меня была невеста, — продолжал Минхо, и его голос дрогнул на этом слове. — Её звали Элира. Её выбрали мне в пару, как полагается будущему богу — самую чистую. Я любил её. По-настоящему. До одури. До готовности отдать всё. Он замолчал, сжав челюсти. — А она? — Она сбежала, — Минхо хмыкнул, но в этом смешке не было ни капли юмора. — С одним из падших. Я узнал об этом первым. Я утверждал, что она оступилась, что её соблазнили, но я знал правду. Она ушла сама. По своей воле. Потому что любила не меня. Хёнджин слушал, не перебивая. Его пальцы непроизвольно сжали край одеяния. — Через несколько месяцев она вернулась, — Минхо говорил всё тише. — Уже не одна. Когда родился ребёнок, у него были чёрные волосы. Он повернулся к Хёнджину и посмотрел ему прямо в глаза. — Чёрные, как ночь. Как у тебя. Хёнджин почувствовал, как холодок пробежал по спине. — Последователи решили, что это знак. Что у меня «дурная кровь». Что я недостаточно чист, раз моя избранница родила демона. Меня объявили падшим в тот же день, — Минхо развёл руками. — Просто взяли и переписали пророчество. Осквернённый. Недостойный. Ошибка. А Элиру с младенцем изгнали из храма. Повисла тишина. Ветер трепал волосы Хёнджина, и он смотрел на Минхо, не в силах произнести ни слова. — Ты сказал Элира?... — наконец выдохнул он. — Моя мать говорила, что наша прародительница носила это имя. Минхо закрыл глаза. Он знал. Знал с того самого дня, когда увидел чёрные волосы Хёнджина. — Я должен был стать тем, кем стал ты. А ты — потомок той, кого я любил. — Они отняли у тебя всё, — сказал тихо брюнет. — И продолжают каждый день молиться и петь мне гимны, будто ты — грязь у них под ногами. А ты просто… — А я просто любил, — закончил Минхо. — Так себе преступление, да? Хёнджин вдруг резко подался вперёд и схватил его за руку. Крепко. До побелевших костяшек. — Хёнджин… — Скажи, что я тебе безразличен, — перебил юноша. — Скажи, и я уйду. Больше никогда не подойду. Дай мне повод, и я исчезну. Минхо открыл рот. Закрыл. Слова застряли в горле. Он не мог солгать. — Не могу, — выдохнул Минхо и, рванув его за ворот белого одеяния, притянул к себе, впиваясь в губы жадным, отчаянным поцелуем. Хёнджин зарылся пальцами в светлые волосы Минхо, притягивая его ближе, ещё ближе. Через мгновение Хёнджин уже сидел на нём сверху, оседлав его и тяжело дыша. — Вот чёрт, — выдохнул Минхо, глядя снизу вверх на раскрасневшегося Хёнджина. — Да, — согласился юноша, всё ещё сжимая его плечи. — И что теперь? — Теперь мы в дерьме, мой бог — Минхо вдруг расхохотался — нервно, с надрывом. — В полном. Что если нас увидят… — Значит, не увидят, — перебил Хёнджин, наклоняясь и касаясь губами его лба. — Мы двенадцать лет прятались от них. Ещё пару десятков продержимся. Минхо посмотрел на него снизу вверх и покачал головой. — Ты невозможный. Их губы снова встретились. На этот раз медленнее, глубже, без той отчаянной спешки первого поцелуя. Хёнджин запустил пальцы в светлые волосы Минхо, перебирая мягкие пряди, а тот скользнул ладонями под ткань его белого одеяния, коснувшись горячей кожи на талии. Юноша вздрогнул от прикосновения, но не отстранился — наоборот, прижался теснее, чувствуя, как бешено колотится сердце у них обоих. — Здесь холодно, — прошептал Минхо, отрываясь от его губ юноши. — Мне всё равно. — А мне нет. Иди сюда. Они спустились с крыши тем же путём, что и всегда. Минхо вёл Хёнджина за руку, и тот послушно следовал за ним, хотя обычно именно он всегда шёл впереди. Они миновали тёмные коридоры, обошли главный зал и нырнули в подвал — в ту самую каморку, где Хёнджин ребёнком прятался от Лили и играл в кости. Дверь засова скрипнула, отсекая остальной храм. В каморке было тепло от единственной свечи, и пахло старым деревом, кожей и чем-то терпким — то ли маслом для тела, то ли просто запахом Минхо, который Хёнджин помнил с детства. Он стоял посреди комнаты и смотрел, как Минхо запирает засов. Движения у того были спокойные, без спешки. Только пальцы чуть подрагивали, выдавая, что он не настолько уверен, насколько хочет казаться. — Ты нервничаешь? — спросил парень. — Последний раз спрашиваю, — произнёс он тихо. — Ты уверен? Хёнджин закатил глаза. — Ты думаешь, что я полезу к тебе на колени спустя столько времени, чтобы в последний момент передумать? Я хочу почувствовать то же самое, что и сестры в твоих объятиях. Минхо моргнул, а потом его руки скользнули по плечам юноши, стягивая белое одеяние. Ткань упала на пол мягкой кучей. Под ней — гладкая кожа, широкие плечи, узкая талия. Годы тренировок с послушниками сделали тело поджарым, с проступающими мышцами. Минхо провёл ладонью по его груди, спускаясь ниже, к животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. — Ты красивый, — сказал он просто. — Бесит. — Ты тоже ничего, — Хёнджин дёрнул за пояс его брюк. — Но одежды много. — Так снимите её, мой бог. Хёнджин не заставил просить дважды. Пуговицы, ремень, ткань полетела на пол. Минхо остался в одном исподнем, и брюнет на секунду замер, разглядывая его. Бледная кожа, старые шрамы на запястьях. Он приподнял руку падшего и коснулся губами шрама на левом запястье. Минхо вздрогнул, но не отдёрнул руку. — Это было... — начал он. — Я помню, — ответил Хёнджин. — Ты сказал, что это подарок. Себе. — Ты запомнил. — Я запоминаю всё, что ты говоришь. Минхо выдохнул и толкнул его на лежанку. Хёнджин упал на спину, глядя снизу вверх, и усмехнулся. Волосы разметались по подушке, глаза блестели в полумраке. — Ну давай, — сказал он. — Покажи, что ты делал с послушницами. — Заткнись, — фыркнул Минхо. — Ты не достаточно насмотрелся тогда? Он стянул с себя и с Хёнджина остатки одежды и навис сверху, упираясь коленями в матрас по обе стороны от его бёдер. — Перевернись, — сказал он тихо. Хёнджин приподнял бровь. — Так сразу? — Ты хотел, чтобы тебя трахнули. Я исполняю твою просьбу. Переворачивайся. Хёнджин фыркнул, но подчинился. Лёг на живот, подмял подушку под голову. Минхо провёл ладонью по его спине, от шеи до поясницы, медленно, чувствуя, как юноша выгибается под рукой. — У тебя спина — просто блядское произведение искусства, — пробормотал он. — Это комплимент? — Более чем. Он потянулся к тумбочке, взял баночку с маслом. Хёнджин услышал, как открывается крышка, и чуть напрягся. Минхо это заметил. — Расслабься, — сказал он, смазывая пальцы. — Я не сделаю тебе больно. По крайней мере, не больше, чем нужно. — Обнадёживает. Первый палец вошёл медленно. Хёнджин зашипел сквозь зубы, сжимая подушку. — Дыши, — сказал Минхо. — Если будет совсем хреново, скажи. Остановлюсь. — Не останавливайся. Он двигался осторожно, давая привыкнуть. Один палец, потом второй. Хёнджин дышал глубоко, привыкая к ощущению. Это было странно, немного больно, но когда Минхо задел что-то внутри, по телу пробежала волна удовольствия, и он не сдержал стона. — Вот так, — прошептал Минхо. — Хорошо. Ты молодец. — Не разговаривай со мной как с ребёнком, — выдавил Хёнджин. — Ты младше меня, так что для меня ты и есть ребёнок. — Значит ты старик. — Не забывай, что ты всё равно подо мной. — прошептал Минхо прямо в ухо Хёнджина. Парень хотел ответить что-то, но в этот момент Минхо добавил третий палец, и слова превратились в сдавленный стон. Минхо двигался медленно, растягивая его, подготавливая, и Хёнджин уже не пытался острить — просто дышал, вжимаясь лицом в подушку. — Всё, — выдохнул он через минуту. — Хватит. — Вы уверены мой бог? — промурлыкал падший растягивая момент. — Минхо, я сейчас лопну от нетерпения. Падший усмехнулся, вытер пальцы о простыню и потянулся к нему, целуя между лопаток. — Ладно. Но если больно — сразу говори. Он вошёл медленно. Хёнджин замер, закусив губу, чувствуя, как тело сопротивляется и принимает одновременно. Минхо застыл, давая ему время. — Ты как? — Восхитительно, — просипел Хёнджин. — Двигайся. Минхо начал двигаться. Медленно, размеренно, с каждым толчком погружаясь глубже. Хёнджин стонал уже не сдерживаясь, комкая подушку в пальцах. Ритм постепенно ускорялся, и вскоре каморку наполнили звуки — скрип старой лежанки, сбивчивое дыхание, тихие вскрики. — Подожди, — вдруг сказал Минхо, останавливаясь. Он вышел и перевернул Хёнджина на спину. Тот посмотрел на него снизу вверх — раскрасневшийся, с припухшими губами и влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. — Хочу видеть твоё лицо, — объяснил Минхо. — А ты довольно сентиментальный, — выдохнул Хёнджин, но обвил его бёдра ногами, притягивая ближе. Минхо вошёл снова, и теперь они смотрели друг на друга. Хёнджин вцепился в его плечи, оставляя ногтями красные полосы. Минхо двигался глубже, быстрее, наклоняясь, чтобы поцеловать его — жадно, кусая губы. — Ещё, — выдохнул Хёнджин. — Сильнее. — Командуешь? — Да... Это ведь моё призвание. Минхо рассмеялся ему в губы и ускорился. Теперь это было жёстче, грубее — то, чего они оба хотели. Лежанка жалобно скрипела под ними, свеча на тумбочке давно погасла, и только лунный свет из крошечного окошка освещал их сплетённые тела. — Я сейчас… — начал Хёнджин, но не договорил. Минхо обхватил его член рукой, двигая в такт толчкам, и через несколько секунд Хёнджин выгнулся дугой, застонав громко, сдавленно, кончая себе на живот. Его тело сжалось вокруг Минхо, и тот, сделав ещё несколько глубоких толчков, сорвался следом, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Они лежали так минуту. Две. Минхо первым нарушил тишину. — Живой? — Вроде, — прохрипел Хёнджин. — Но ног не чувствую. — Это нормально. Он скатился с него, лёг рядом, притягивая юношу к себе. Тот уткнулся носом в его плечо, всё ещё дрожа от пережитого. Минхо нащупал край одеяла и накрыл их обоих. — Это было… — начал Хёнджин и осёкся. — Ага, — согласился Минхо. — Я хотел сказать «охренительно». — Ого, бог сквернословит. — хохотнул Минхо. — Знаешь, — сказал Хёнджин, водя пальцем по шрамам на его запястье, — если бы они тебя не скинули… Если бы ты стал богом… Мы бы никогда… — Мы бы никогда, — подтвердил Минхо. — Так что, возможно, это лучшее, что со мной случилось. — Падение? — Ты. Хёнджин фыркнул. — Ты всегда невыносимо пафосный после секса? — Только когда трахну бога.
