desolation peak

Ты можешь меня забыть. Я буду помнить за нас обоих. Тэхён с отрешённым безразличием наблюдал, как над мирной водной гладью проносятся птицы. Признаться честно, он им завидовал донельзя. Нет, это не было что-то из длинного списка банальностей, где первым же пунктом значилось эфемерное слово «свобода». В свободу он никогда не верил. Эта философская категория подходит для глупцов, слепых и тех, кто еще не сбросил с себя благодать юношеского максимализма. У каждого из нас своя кабала на шее. Свою он носит вот уже добрых лет одиннадцать. Столько они, кажется, знакомы? Хотя к чему обманывать самого себя. Одиннадцать лет, четыре месяца и одиннадцать дней. Столько длится его каторга, на которую он сам добровольно подписался. Когда всем раздавали оправдательные приговоры, он был тем, кто рвал на себе рубашку и бил себя в грудь, истошно вопя, что виновен. Никому невдомёк было, что лучшим избавлением от смертной скуки серых будней и бессмысленности существования для него было клеймо из шести букв, выстроенных в имя собственное, которое теперь навсегда останется с ним. Навеки вечные. Он завидовал птицам отнюдь не из-за их свободной жизни. Тэхён завидовал тому, что, возможно, однажды одной из них на своём пути доведётся случайно повстречать юношу с глазами цвета угля, чья улыбка слепит в пасмурный октябрьский день похлеще фонаря, направленного прямо в лицо, пролететь мимо и, может быть, даже случайно задеть кончиками перьев его плечо или растрепать сильным взмахом крыла чёрные волосы, услышать мимолётом, как кто-то зовёт его по имени, и… И ничего. Образ не задержится в памяти, а имя так и останется лишь набором случайных звуков, не имеющих никакого смысла. Птицы не знали, кто такой Чон Чонгук, им было невдомёк отчего его так много в чьём-то сердце, постоянно заходящемся в приступе тахикардии, и они бы спали одинаково спокойно как до, так и после встречи с ним. Не меняли бы привычных маршрутов, не выискивали бы похожие черты в каждом встречном человеке. Птицам вообще глубоко плевать на людей. Они для них не существуют. Разве что фоном. Прямо как один Тэхён для одного Чонгука. Ложьложьложь. Утопиться в этом спокойном море давно уже не хочется, стадия пройденная, хотя, не сказать, что совсем забытая. А когда-то, правда, хотелось. До зуда под кожей, до боли в каждой клетке, до изнеможения. Но он перетерпел, он же сильный. Если не брать в расчёт пару раз, когда сам Чонгук и вытаскивал его из воды, чтобы отхлестать затем по щекам на берегу, закидать прямо в лицо всеми возможными оскорблениями, а потом долго сжимать в слишком уж крепких объятьях и успокаивать мелко дрожащее в руках тело тихим шепотом прямо на ухо. «Я тебя никогда не оставлю». Он, и правда, никогда не оставлял. Непонятно только, кому от этого должно было стать по-настоящему легче. Тэхёну вот не становилось. Но, справедливости ради, стоит признаться, что без Чонгука его сломало бы в ту же секунду, исчезни он из поля зрения с концами. Насовсем, так, чтоб и следа не осталось, чтоб и духу не было. Чтоб не маячил где-то за горизонтом, не дышал в том же городе одним с ним загазованным воздухом, не смеялся где-то там, где Тэхён его не слышит, но всем нутром чует — вот он, рядом, близко, рукой подать, а не взять. Разве мог он представить себе мир, где Чонгука нет вовсе? Нет, не мог. То ли воображения не хватало, то ли сил моральных, то ли духу. Поэтому втайне, в глубине души своей, где ни одному глазу не увидать, он кощунственно и с мазохистским удовольствием радовался тому, что нет ни одного процента вероятности, чтобы он сломался. Потому что Чонгук — величина в его жизни постоянная. И всё равно время от времени приходили они. Ночи, после которых он ещё долго боялся спать, после которых запивал кофе энергетиками и избегал ложиться в кровать, после которых Чимин каждый раз долго и терпеливо утирал безмолвные слёзы и убеждал Тэхёна в том, что он не спятил, после которых свет от лампы, казалось, странно мигал, а в тишине таились монстры, шепчущие, что всё не взаправду, мерзко хихикающие и вопящие: «Проснисьпроснисьпроснись, жалкий глупец, ты истекаешь кровью». В такие ночи он засыпал, как обычно. Стремительно и ни о чём толком не думая, утомлённый очередным прожитым днём. И вскакивал, вырванный из сна приступом острого удушья, весь в холодном поту и пробиваемый крупной дрожью, от которой руки сводило судорогой, а зубы лишь чудом не крошились, разбиваясь друг о друга. И слёзы. Слёзы текли и не кончались, затапливая всё вокруг, соль разъедала кожу, а в голове не оставалось ничего, кроме страха, который не вытравить, не заглушить, не содрать вместе с кожей, не извергнуть из себя с животным криком. Страх, смолой забивающийся в лёгкие, оседающий на стенках горла, впитывающийся в кожу и отравляющий кровь, которая начинала кислотой жечься изнутри. В этой агонии, не помня самого себя, не ощущая мира вокруг, Тэхён тянулся к телефону, который слепил мертвенно синим свечением в непроглядной темноте ночи, и дрожащими пальцами тыкал в иконки приложений, промахивался, ронял телефон, поднимал и ронял снова, снова промахивался, и опять и опять. Он открывал соцсети, в которых Чонгук ничего не публиковал со времен студенчества, только чтобы убедиться, что пользователь существует, листал переписки, отличавшиеся своей неоднородностью в периодичности сообщений, чтобы удостовериться, что всё на месте, что никуда не делись идиотские вложения и секундные аудиозаписи, что пользователь не удалён и что окно ввода по-прежнему приветливо просит ввести сообщение. Он открывал галерею, где отдельная запароленная папка, хранившаяся на всех возможных облачных хранилищах, подтверждала, что человек вполне реален и воспоминания — не плод воспалённого сознания. И тогда — только лишь тогда — хрипы в груди становились чуть тише, и Тэхён переставал захлёбываться паническим ужасом. Всё кончалось тем, что он сидел на полу в ванной, уткнувшись лбом в холодный кафель, и по нескольку часов повторял одно и то же имя, как мантру, как заклинание, как молитву. Имя из шести букв, которое в моменте становилось единственным словом, не лишившимся смысла. И никто не мог его утешить, кроме Чонгука, шепчущего в трубку: «Глупый, куда бы я от тебя делся?» Настоящего, существующего, не способного раствориться в воздухе и не представляющего, что слова «Прощай» и «Тэхён», могут стоять рядом через запятую. Чонгука, который брал трубку даже в три часа ночи, даже когда спал, даже когда был не один, даже когда у него самого всё валилось из рук. Отвечал на звонок и говорил хриплым спросонья, каким-то невероятно родным голосом: «Тэхён? Что случилось?» И Тэхён тогда молчал, потому что не мог выдавить из себя ни звука, только всхлипывал и дышал в трубку рвано и вымученно, и Чонгук — о, какое же это было чудо, какая насмешка судьбы! — Чонгук всё понимал. Не переспрашивал, не злился, не бросал трубку. Он просто молчал, дышал в ответ, и этого оказывалось достаточно, чтобы мир потихоньку переставал рушиться. Потому что Тэхён без Чонгука бы не умер, он бы смог продолжить жить, как люди учатся жить с ампутированной конечностью. Он бы смог принять реальность, в которой они больше никогда не общались, но не ту, в которой Чонгука не было. Или в которой он никогда не смог бы узнать, что тот продолжает существовать, ходить по Земле и оставлять свои следы в цифровом пространстве и жизнях других людей. Без этого знания он бы непременно сошёл с ума в самом что ни на есть прямом значении этого выражения. Ему нужна была хотя бы скважина в наглухо забитой досками двери, через которую он мог бы позорно наблюдать и успокаивать воющую душу тем, что с её копией всё в порядке, а если и нет, то о ней есть кому позаботиться. Иначе он бы просто не смог дышать. Тэхён до сих пор не может объяснить самому себе, почему чувства к некоторым людям ощущаются настолько иначе. Бывало он часами лежал в молчаливой темноте собственной, пропитанной одиночеством, комнаты и размышлял: в жизни каждого рано или поздно появляется такой особенный человек? Или кто-то проживает отведённые ему годы так и не встретив того, чьё существо целиком и полностью будет отзываться в тебе самом, того, кто будет резонировать с тобой, вторя каждому движению мысли, каждому всполоху чувств, так, словно вы — два камертона, настроенные на одну частоту, и стоит тронуть один, как второй отзывается сам, без чужого вмешательства, без усилий? Или это всё-таки болезнь, сбой в механизме, ошибка, из-за которой один человек начинает значить больше, чем должен значить кто бы то ни было вообще? У него не было ответа на этот вопрос. Было лишь завораживающее чувство, что тебя правда понимают, которое из всех людей, встречавшихся ему на пути, давал в полной мере прочувствовать лишь Чонгук. Даже рядом с Чимином, дружба с которым повидала всё, что можно и нельзя, всегда, когда он делился чем-то важным, оставалось чувство глухой дистанции, которая совершенно резонно остаётся невидимым стеклом-перегородкой в диалоге лишь в силу того, что мы всё воспринимаем через призму собственного «я». Чувство, неминуемо оседающее ядовитым осадком неудовлетворения и незавершённости и оставляющее за собой лишь единственный вариант — смириться. Рядом с Чонгуком это чувство неожиданно...стёрлось. И тогда, впервые ощутив это, ошарашенный, Тэхён долго не сводил глаз с обращённого к нему лица, всё ещё стараясь отыскать на дне спокойно бьющегося сердца тень привычного разочарования, но находил лишь покой и ощущение какой-то космической сопричастности. И это было тем, что он никогда бы и ни на что не променял. Тэхён порой думал, что, сложись всё иначе, не встреть он его никогда, его жизнь была бы куда спокойнее и, возможно, не пришлось бы корчиться временам от фантомных болей по человеку, которому не обязан принадлежать. Но судьба не спрашивала и выбора не давала, и теперь любое расстояние, любое молчание между ними ощущалось рваной раной, через которую вытекал весь воздух мира. Был ли у них шанс никогда не сойтись, не переплестись, не врасти друг в друга намертво сквозь обоюдно нанесённые ножевые ранения? Их было сотни. Они не воспользовались ни одним. Чонгук тогда только выпустился из школы, Тэхён же перешёл на третий курс университета. Уже это должно было остановить его от того, чтобы упасть с головой в совсем ещё зелёного мальчишку, но почему-то девиз Тэхёна по жизни всегда был таков, что если перед тобой маячит шанс совершить самую роковую ошибку в своей жизни, то непременно нужно им воспользоваться без промедлений. Но в этот раз он всё же помедлил. В какой момент громкий, привлекающий к себе всеобщее внимание и вечно вьющийся рядом, словно ручной пёс, первокурсник стал восприниматься Тэхёном всерьёз в истории не отпечаталось и осталось незамеченным. Ускользнуло от него точно так же, как ускользали привычная настороженность и закалённое самообладание. Просто однажды он, проснувшись, на полу в чужом доме, рядом с чужой кроватью, хозяин которой вопреки здравому смыслу спал тут же на полу у него под боком, Тэхён вдруг осознал, что Чонгука в его жизни стало слишком уж много. Непозволительно. И, вполне ожидаемо, ужаснулся. С тех пор он начал часто думать об этом и анализировать каждое их взаимодействие под призмой сравнения с тем опытом, что имелся в его багаже, который, к сожалению, нельзя было спихнуть незнакомцу или «случайно» оставить в камере хранения на одной из железнодорожных станций, чтобы больше никогда за ним не вернуться. Чонгук казался легкомысленным, в самом хорошем смысле, которое вообще можно вложить в это прилагательное. Тэхён часто застывал, завороженный его искренним смехом, и думал о том, как не хватает ему подобной непринуждённости и беззаботности. Завидовал тому, как просто парень озвучивал мысли, которые произнести вслух у него самого не хватило бы смелости. Он ошибался. Потому что Чонгук не был ни лёгким, ни открытым, он был полной противоположностью. Сложным, колючим. Раздражительным, когда ему лезли в душу, жестоким, если ты пытался его по-настоящему понять, слишком упёртым в своём нежелании получать помощь, и, что самое трагичное, он был полностью соткан из страхов, которые мешали ему выстраивать глубокие взаимоотношения с людьми. В моменты уязвимости он мог быть безжалостен в своём желании оттолкнуть посильнее и сделать как можно больнее. Тэхёну казалось, Чонгук упивался этой болью, и со временем он научился отдавать её ему сполна, потому что только это помогало ему не развалиться под натиском ненависти к собственной слабости. А ещё потому что, когда ярость переставала застилась глаза кровавой пеленой, Чонгук был тем, кто приходил, покорно склонив голову и с особой бережностью залечивал раны, им же нанесённые. Он становился воплощением концентрированной нежности, которую Тэхён не ощущал никогда прежде и от которой стал зависим, как самый больной и пропащий наркоман. Надежда вырваться из этого пропала, когда на все попытки отстраниться, Чонгук неизменно приходил первым и часами ждал под дверью, пока Тэхён притворялся, что его не было дома. Он сдавался, когда видел взволнованный взгляд. Как будто Тэхён не просто трусливо ныкался от него по углам и намеренно игнорировал его существование, а имел на это вескую причину. Чонгук, этот горделивый мальчишка, за которым бегали толпами такие же наивные сопляки, отчего-то не брезговал ставить под удар своё самолюбие перед тем, кто никогда не шёл на контакт первым, перед тем, кто не извинялся и не объяснялся. Перед тем, кто был резок, напряжён и скептичен. Перед тем, кого быстро размазало внезапно обрушившимися волной небывалой силы чувствами. Тэхён почти ненавидел это. И в равной степени был окрылён шокирующим осознанием, что его сердце — не каменная глыба, лишённая живой прелести человеческого чувства. Теперь оно трепетало, горело, болело, рвалось к тому, кто любил хватать его за руку без спроса, ерошить с особым старанием уложенные волосы, обнимать в самый неподходящий момент и вообще: касаться, касаться, касаться. И всё же Тэхёна не покидало ощущение, что к людям и отношениям с ними, Чонгук относился слишком просто, с долей пренебрежения, с которой люди избавляются от вещей не то чтобы надоевших, а просто по стечению обстоятельств так и не пригодившихся. И то, с каким ехидством Чонгук в один из вечеров комментировал развивающуюся на экране драму между двумя влюблёнными, только подпитывало его сомнения, усердно выжигающие внутри робкую надежду, молящую о том, чтобы ей позволили выйти из тени и показать себя миру. — Романтические фильмы всегда заканчиваются на моменте, где всё красиво и сладко, чтобы создать иллюзию, что так герои и проведут оставшуюся жизнь. И жили они долго и счастливо, да? — усмехнулся он. Тэхён, ранее не считавший себя романтиком, обнаруживает, что больше не видит в этом никакой проблемы. Он бы тоже хотел раз и навсегда, и чтобы долго и счастливо. О, одному Богу известно, как он теперь этого отчаянно жаждал. Представлял себе эти приторные картинки перед сном, загадывал подобные глупости, когда видел одинаковые цифры на электронных часах, когда падающая звезда рассекала небо и даже когда в очередной раз задувал свечи на торте в день, который прежде ненавидел. Этот же день рождения он потом вспоминал с теплотой, потому что провёл его, конечно, с Чонгуком. С тем, кто стал его единственным заветным желанием. — А что плохого? Хочется верить, что герои счастливы. Отныне и впредь. — А я думаю, если бы режиссёр взялся снять правдоподобное продолжение истории, то они бы не продержались вместе долго. Разбежались после первой ссоры. Возможно, Тэхён хотел возразить. Хотел поспорить и привести парочку аргументов в защиту своей точки зрения, но вместо этого он зачем-то задал самый идиотский вопрос из всех, по его мнению, возможных: — А мы? Медленный поворот головы выдал неслабое замешательство, и Тэхён, слишком поздно, но всё же прикусил язык. — Что «мы»? Отступать было в любом случае уже бесполезно. — Мы с тобой надолго? Чонгук почему-то рассмеялся, будто услышал самую умилительную глупость в своей жизни, а в глазах его появилось что-то обжигающее и холодящее кровь одновременно. — Мы с тобой навсегда, Тэхён. Это звучало, как приговор, как прямая угроза, или как зловещее пророчество, но сердце Тэхёна, такое глупое и донельзя наивное, забилось чуть чаще в благоговейном предвкушении сладкой пытки. «Навсегда» звучало невероятно правильно. Ему даже казалось, что само сочетание их имён каким-то магическим образом, путём замысловатой перетасовки букв и звуков, образовывало на выходе именно это слово. Тогда он не задумывался над тем, что ни Чонгук, ни он сам не уточняли, в каком именно амплуа, в каком роде отношений они проведут этот растянувшийся на века миг под названием «всегда». Это было не так уж важно. Нет, это вообще сплошь и напрочь не имело никакого значения. Ведь единственное, что заботило их обоих: оставаться рядом. Просыпаться с чёткой уверенностью, что ты тоже чья-то первая мысль после пробуждения. Ссориться и знать, что каждый из вас готов первым вернуться и просить прощения. Молчать и понимать, что отсутствие фраз, заполняющих тишину шумом лишь бы было, это не про безразличие, а про комфорт. Тогда им казалось, что этого достаточно. Достаточно нежелания отпускать, достаточно согласия каждый раз выбирать друг друга, даже если выбор был неудобным, болезненным и нелогичным. Теперь Тэхён носил это «навсегда» под кожей, как татуировку, невидимую, но постоянную, что никаким лазером не выжечь и никакими чернилами не перекрыть. В дни, когда было хорошо, оно согревало. В дни, когда самообладание трещало по швам, — удерживало от последнего шага в сторону. Рядом с Чонгуком Тэхён научился реже убегать, потому что бежать значило бы потерять, научился меньше защищаться от вымышленных ударов и прятаться за холодным безразличием, когда тревоги изводили и доводили до исступления, потому что Чонгук слишком хорошо различал фальшь. И в этой новой открытости было что-то освобождающее и одновременно пугающее. А ещё он научился испытывать пылающую ревность, из-за которой хотелось выблевать собственную душу, и впервые ощутил, как устойчивая самооценка, взращённая вместе с привычкой держать всё под контролем, рассыпается в пыль от одного-единственного взгляда, брошенного не в его сторону. Он, привыкший мыслить рационально, анализировать риски и просчитывать последствия, вдруг оказался беспомощным перед примитивным, почти животным чувством. Ревность не поддавалась логике. Она не слушала доводов, не реагировала на факты. Она вспыхивала мгновенно от чужой улыбки, от случайного прикосновения, от слишком долгого разговора. И самое унизительное — он знал, что это его слабость. И ничего не мог поделать. Тэхён всегда гордился тем, что независим. Что его нельзя поколебать чужим вниманием или его отсутствием. Он умел уходить первым, если чувствовал угрозу. Умел делать вид, что ему всё равно, даже когда внутри поднимался шторм. С Чонгуком это перестало работать. Ревность обнажала его до кости. Иногда она приходила тонким напряжением в челюсти, когда он замечал, как кто-то задерживает на Чонгуке взгляд. А иногда резко и оглушающе, ударяя удушающей волной, когда смех Чонгука звучал слишком легко рядом с кем-то другим. Тогда внутри всё сжималось, будто у него пытались вырвать прямо из рук что-то жизненно важное. Он ненавидел себя за это. Как ненавидел и то, что его уверенность теперь зависела от того, к кому Чонгук повернётся плечом. Чонгук стал тем, через кого он смотрел на себя самого. И если в чужих глазах он видел восхищение — мир выравнивался. Если там мелькало сомнение — почва уходила из-под ног. Рядом с Чонгуком Тэхён стал живым в самом незащищённом смысле этого слова. И, возможно, именно это было его самым большим достижением. И самым большим риском. — Ненавижу это дерьмо, когда думаешь, что завёл с кем-то дружбу, а тебе признаются в симпатии, — пробухтел парень, закидывая руку ему на плечо, и сделал несколько глотков пива, которое отыскал у Тэхёна в холодильнике. Тэхён терпеть не мог пиво. Ещё больше он не выносил разговоры о том, как кто-то в очередной раз клеился к его Чонгуку. Который всегда был ничьим. — Кто? — Сонхва вчера на вечеринке попыталась меня засосать, прикинь. И не сказал бы, что она была вусмерть пьяная. Моё эго, конечно, в восторге, но она же мне как сестра. Тэхён не знал, что полоснуло его больнее: ревность или стыдливое разочарование. И если с первым было понятно и предельно однозначно, то со вторым предстояло провести тяжёлые переговоры в собственной голове. Был ли он виноват в том, что на самом деле оказался ничуть не лучше всех этих мечтающих о его внимании идиотах? А в том, что в глубине души всё равно с мазохистским упоением надеялся на то, что, узнай Чонгук о его чувствах, смог бы их принять? Ответить вместо того, чтобы брезгливо и раздражённо разорвать всё, что их связывает, и прекратить общение. Если бы чувства можно было выбирать, он бы от своих отказался, выдрал бы с корнем, вытравил и уничтожил, лишь бы не испортить то, что имел, лишь бы не причинить неудобств, лишь бы не увидеть тихой горечи во взгляде, когда Чонгук поймёт, что враг всё это время был ближе, чем он мог представить. Своими переживаниями, Тэхён имел неосторожность поделиться с лучшим другом, который, насмотревшись на то, как его приятеля кидает из крайности в крайность и из одного пограничного состояния в другое, припёр его к стенке с явным намерением вытрясти всю правду без прикрас. Тэхён не особо сопротивлялся, потому что молчать больше было невмоготу. Хотелось хоть кому-то уже наконец-то выговориться, прокричаться, может быть даже выплакаться. Без прикрас, правда, не получилось, ведь даже заурядное взаимодействие с Чонгуком отзывалось в нём яркими всполохами перед глазами и пожаром в груди. И на долгие годы Чимин стал единственным слушателем Тэхёна, когда дело касалось сердечных метаний. Это было ошибкой, ведь происходящее с ним и его душевным состоянием заставило Чимина смотреть на Чонгука с холодным отвержением и цепким осуждением, которые впоследствии, к сожалению, так и не удалось стереть как бы он ни старался. Когда Тэхён заприметил этих двоих, что-то обсуждающих на пустой кухне в самый разгар студенческой попойки, после которой половина присутствующих не вспомнит события прошедшей ночи, то сразу же напрягся. Спина неестественно выпрямилась, словно в позвоночник вкрутили стальной штифт, а пальцы сжали стакан с замешенным в нём коктейлем так, что костяшки побелели от напряжения. Чимин махал руками перед лицом Чонгука, выплёскивая свою ярость с чувством человека, который слишком долго копил в себе чужую боль и наконец-то нашёл виновного. Тэхён видел это издалека по резким, рвущим воздух движениям, по тому, как Чимин наклоняется вперёд, вторгаясь в личное пространство, по тому, как Чонгук сначала слушает с привычной полуулыбкой, а потом эта улыбка медленно гаснет. Музыка грохотала, смех разносился по квартире, кто-то пролил алкоголь на стол, кто-то уже спорил о чём-то своём, но для Тэхёна весь звук вдруг стал фоном. Как будто кто-то убрал громкость у мира и оставил только белый шум в ушах. Тэхён не слышал слов, исторгаемых из напряжённого горла, но ему и не нужно было. Он знал Чимина. Знал, каким становится его голос, когда тот считает, что защищает правду, и как безжалостно он умеет давить, даже когда стоило бы остановиться. И он прекрасно знал Чонгука. Знал, что тот ненавидит, когда его в чём-то обвиняют, потому что это цепляло в его душе самое болезненное и уязвимое и расценивалось, как нападение, от которого нужно было отбиваться насмерть. Внутренности скрутило от страха. Он сделал ещё несколько тяжёлых шагов и замер в дверном проёме, как раз в тот момент, когда Чимин вновь взмахнул рукой и от души толкнул ею Чонгука в плечо, а затем развернулся и на мгновение застыл, наткнувшись на встревоженный взгляд Тэхёна, вцепившийся в его фигуру. Поджав губы, Чимин разочарованно покачал головой, бросил последний короткий, полный ненависти взгляд на Чонгука и прошёл мимо друга, ни сказав ни слова. Возможно, стоило тогда пойти следом. Стоило, забив на произошедшее, вместе поехать домой, завалиться на диван и просто пялиться в телевизор до самого утра, пристроившись плечом к плечу. Да, вероятно, этот вариант был бы правильным. Но Тэхён остался стоять на месте, с замиранием сердца ожидая, пока Чонгук наконец повернётся к нему лицом. Зря. Потому что, когда он всё же сделал это и медленно поднял свои обычно искрящиеся жизнью глаза, что-то внутри оборвалось тут же. Он выглядел разбитым, дезориентированным и до глубины души потрясённым. Как будто только что пережил предательство. — Почему он сказал, что ты влюблен в меня? — Он просто придурок конченый, — зло прошипел Тэхён, уводя пылающий негодованием взгляд. Кто просил? Кто тянул за язык? Кто вообще дал право? — Так это неправда? — хрипло выдохнул парень. — Да он просто перебрал, я не знаю, что у него в голове перемкнуло вообще, — он старался звучать как можно более непринуждённо, молясь, чтобы Чонгук его неумелую ложь не считал. Или чтобы хотя бы притворился, будто верит. Чонгук смотрел на него долго, с нечитаемым выражением на лице и напряжением, сковавшим всё тело. А перед глазами Тэхёна в затянувшемся молчании проносилась скомканная в нелепый комок история их отношений, с того самого проигнорированного первого «Привет» до пьяняще искреннего «Мне кажется, у меня никогда не было кого-то ближе тебя, странно, правда?» — Хорошо, — в конце концов произнёс он. — Но ты подумай. О чём тут думать, Тэхён не знал и даже не догадывался. Понять, что творится у того в голове в этот раз даже не хотелось, поэтому уточнять он не стал. Вместо этого он принялся избегать Чонгука, решив, что только отдалившись теперь сможет обезопасить их взаимоотношения и собственные чувства, которые разрастались до угрожающих масштабов и уже не помещались в тишине, которую Тэхён выдерживал в моменты, когда хотелось произнести непоправимое. Он стал больше времени проводить в компании других людей, реже отвечать на сообщения, а в диалоге лицом к лицу кидался лишь сухими, рубленными фразами, от которых у Чонгука каждый раз всё крепче сжимались челюсти и холодело на сердце. И чем старательнее Тэхён пытался отгородиться, тем прямолинейнее становилось чонгуково сопротивление. Чужую отстранённость он не обходил стороной и не пытался найти бреши в броне, он танком сносил всё напропалую и с диким отчаянием рвался навстречу, в полымя, пылающее мертвенно-синим. Он приходил без приглашения в новую квартиру, в которую Тэхён только-только переехал и которую ещё не успел обжить как следует, и часами просто сидел, наблюдая за его неловкой суетой, не давая и шанса отвыкнуть от своего присутствия. Он бесконечно касался Тэхёна, когда рядом оказывался кто-то посторонний, бесцеремонно закидывал на него руки, в ответ на чьи-то улыбки, и крепче сжимал ладони на рёбрах, когда у него получалось на мгновение забыться и пустить в голос расслабленную теплоту, которая никому не должна была доставаться. Тэхён принимал этот натиск с щемящим сердцем и на последнем издыхании. Оттолкнуть Чонгука открыто у него никогда бы не хватило сил, поэтому он позволял задавливать свои потужные попытки отстраниться и лишь ночами, оставшись совершенно один, выл от безысходности, совершенно не понимая, как быть дальше. Он решил свести встречи к минимуму и даже дома появлялся всё реже. «Я занят, Чонгук». «Мне некогда, Чонгук». «Сегодня не получится, Чонгук». «Я не дома, Чонгук». «У меня дела...» Пожалуйста, позволь мне вздохнуть. И Чонгук позволил. На неделю почти исчез. Тогда Тэхён впервые точно убедился, что не протянет без него, как бы ни брыкался. И доломался, когда, выключив телефон, лишь бы не сорваться и не позвонить первым, вернулся домой от друга во втором часу ночи и увидел сидящего у подъезда под дождём Чонгука. Сгорбившегося, продрогшего до костей, пришибленного тяжёлыми мыслями и с влажными глазами, блестящими в слабом свете уличного освещения. Тот день Тэхён обвел в календаре чёрным. Потому что красным обводят даты праздничные, а это был момент окончательного крушения. Он затащил промокшего насквозь друга к себе, отогрел, напоил чаем, выдал свою одежду и завернул в свой любимый плед. А после уткнулся в телефон, игнорируя любые попытки Чонгука заговорить. Голос его дрожал и ломался уже не от холода, и выносить это становилось просто невозможно больно. Чонгук выглядел измученным и не обиженным даже, а до глубины души растерянным, будто у него отбирали нечто важное, а он даже не знал, как же ему уцепиться, чтобы удержать. И Тэхён осознал страшную вещь: Чонгук тоже не был готов его потерять. Даже мысль о том, что он может уйти вызывала протест и непримиримое отторжение самой идеи о том, что такое вообще возможно. Только не ты. Это читалось во всём: в напряжённых плечах, в желваках на скулах, в том, как отчаянно он продолжал сокращать между ними расстояние, несмотря на все попытки Тэхёна оттолкнуть, в дрожащих пальцах, обхвативших запястье, когда он не выдержал и поднялся, чтобы уйти в комнату и спастись сном. В одинокой горячей слезе, скатившейся к подбородку. Он боялся. И от этого открытия хотелось одновременно разрыдаться и немедленно сбежать, ведь если Чонгуку страшно тоже, тогда всё становилось намного, намного хуже. — Посмотри на меня, — прошептал он, но Тэхён упрямо продолжал смотреть в пол. — Пожалуйста. — Я хочу спать, отпусти. — Прошу тебя, объясни, что происходит. — Ничего. — Не ври мне. Это невыносимо. Я пытаюсь понять, Тэхён, мне... — он запнулся и тяжело сглотнул ком, ставший поперёк горла. — Мне очень больно. Тэхён зажмурился от того, как сильно начало жечь в глазах, но это не помогло. Солёная влага просачивалась меж сомкнутых век и под рваный выдох крупными каплями чертила неровные полосы на щеках. Чонгук, всё ещё державший его за руку, потянул Тэхёна на себя, и ему не оставалось ничего, кроме как, оказавшись на чужих коленях, запустить пальцы в волосы павшей ему на грудь головы, чтобы прижать к себе ещё ближе. Он слушал тихие, редкие всхлипы, чувствовал, как мокнет от непрекращающихся слёз футболка и как Чонгук отчаянно комкает ткань на его боках, и внутри развязывался узел напряжения. Когда руки Чонгука наконец перестали хвататься за него в панике и плавно скользнули выше, обнимая, прижимая к себе, едва ощутимо давя меж лопаток, он поднял голову, во всей красе представив Тэхёну своё заплаканное лицо, а в глазах было столько боли и трепетного обожания, что захотелось срочно отвернуться. Но он продолжал заворожённо смотреть. — Это из-за того, что сказал Чимин? — Я же сказал, что это просто бред. — Тогда почему ты меня избегаешь? Почему отталкиваешь? Пожалуйста, скажи мне. Он смотрел в покрасневшие глаза напротив и с пугающей отчётливостью понимал, ещё немного — и всё. Ещё одно движение, ещё один такой взгляд, ещё одно «пожалуйста» этим дрожащим голосом, и он сорвётся. Скажет то, после чего уже нельзя будет ничего вернуть обратно. Разрушит последнее хрупкое равновесие, на котором всё ещё худо-бедно держится. — Потому что ты не понимаешь. Ты понятия не имеешь, что делаешь, — выдавил Тэхён, пытаясь отстраниться, но Чонгук лишь крепче сжал руки у него на спине. — Так объясни. — Ты слишком близко, — хрипло произнёс Тэхён. — Постоянно. И... — голос надломился. — Ведёшь себя так, будто я тебе... Он замолчал, потому что продолжить означало шагнуть в пропасть и насмерть разбиться. Вдвоём. Чонгук не торопил, только смотрел пристально, с каким-то болезненным вниманием, будто боялся пропустить хоть слово, хоть один неровный вдох, который бы выдал всю правду. — Будто ты мне что? — почти беззвучно спросил он. Тэхён резко втянул воздух через нос и отвёл взгляд. Сердце колотилось так сильно, что рёбра, казалось, начинали болеть. — Неважно. — Для меня важно. И это стало последней каплей. Тэхён зажмурился, судорожно закрыл лицо ладонью, пытаясь спрятаться хотя бы так, и надавил пальцами на глазницы, но Чонгук тут же перехватил его запястье, заставляя снова посмотреть на себя. Бережно, осторожно, будто Тэхён мог рассыпаться прямо у него в руках, он отнял его руку от лица и поднёс к своим губам, продолжая смотреть неотрывно. Пальцы обдало горячим дыханием. — Ты уверен, что не влюблён в меня? — Чонгук оставил мягкий поцелуй на костяшке указательного пальца, жадно ловя чужую реакцию. Глаза Тэхёна расшились до того, что он, казалось, перестал видеть перед собой что-либо вообще. Дыхание сбилось, а Чонгук не унимался. Мягко коснулся губами следующего пальца, потом другого и снова, не спуская глаз с лица Тэхёна, на котором паника смешивалась с чем-то таким, чему названия не находилось. — Чонгук… что ты делаешь? — А на что это, по-твоему, похоже? Свободной рукой Чонгук переместился выше, кончики пальцев почти невесомо прошлись по скуле, по виску, заправили прядь волос за ухо, и Тэхён вздрогнул всем телом, словно от разряда тока. Зажмурился до цветных пятен перед глазами, силясь вернуть себе способность мыслить здраво, но когда Чонгук потянулся ближе, когда его дыхание обожгло кожу на щеке, а губы замерли в миллиметре от уголка его собственных, всё, на что хватило Тэхёна, — судорожный выдох. — Если ты не перестанешь, я могу неправильно тебя понять. — А ты пойми уже хоть как-нибудь, Тэхён. Если это неправда, и ты в меня не влюблён, то позволь мне рассыпаться в твоих руках хотя бы один раз. Он подался вперёд, и Тэхён навсегда забыл, как дышать самостоятельно, а не ловить воздух с чужих губ. Поцелуй со вкусом соли, безнадёжной нежности и боли, копившейся внутри и не находящей выхода, окончательно стёр черту, которую он так боялся пересечь. Сомнения стали лишь громче, но задвинутые далеко на задворки сознания, они всё равно не могли докричаться до опьянённого происходящим рассудка. Теперь, возвращаясь к этому моменту в поистёршихся воспоминаниях, он не помнил, как и в какой момент они оказались в одной постели. Зато отчётливо помнил горячий шёпот, обжигающий кожу каждым рвано выдохнутым «мой». Чонгук повторял это словно в бреду, как мантру, которая единственная держит его в сознании и не позволяет развалиться на части. И Тэхён был его. С того момента и навсегда он был только Чонгука. Месяца пролетали стремительно один за другим. А отношения и чувства, которых Тэхён никогда не искал, затягивали его всё глубже. Весь мир в одночасье сузился и сошёлся клином на одном человеке. Тот период отпечатался в нём смазанным пятном, потому что всё, чем он жил тогда — обрушившаяся на него любовь Чонгука, которую он жадно глотал и никак не мог насытиться. Он отдалился от друзей и стал меньше времени проводить с кем-либо, кто не Чонгук. Чимин смотрел на него с лёгкой укоризной, но всё понимал. Покорно кивал на каждое «извини, был занят, мы с Чонгуком...» и лишь изредка позволял себе выказать некоторую обеспокоенность. Тэхён отмахивался, он никогда не был более счастливым, живым и наполненным, чем сейчас. Правда, наполнен он был не только любовью. Боль от каждого неосторожного слова или затянувшегося на несколько секунд молчания, застревала ржавой иглой в сердце. Чонгук становился отстранённым чаще, чем хотелось бы. Хотя не хотелось вообще-то никогда и ни разу. Но он всегда был таким, и, даже если старался, не мог полностью изменить привычки, на которых строилась его личность. Пытаться разбить ледяной панцирь, покрывавший Чонгука всякий раз, когда его что-то беспокоило, терзало и мучило, означало добровольно соглашаться на то, чтобы острые осколки впивались в протянутые руки. И Тэхён соглашался, не раздумывая, даже когда на нём уже не оставалось живого места. А Чонгук злился на себя за это и злился на Тэхёна за то, что вспыхивало непрошенное чувство вины. И тогда отталкивал лишь сильнее. Уязвлённое самолюбие и страхи заставляли возвращаться к демонстративным попыткам строить стены. И тогда уже Тэхён бил Чонгука наотмашь словами, которые не принято говорить людям, которые тебе дороги. Он плевался ядом и сводил на ноль чужие чувства, обесценивая всё, что между ними вообще было. Чонгук хлопал дверью почти с ненавистью. А потом приходил ночами разбитый, ластился, жался всё ближе, отдавался самозабвенно и без остатка и бормотал не переставая о том, что никого и никогда так не любил. Тэхён верил. Каждый чёртов раз верил. И сейчас не нашёл бы в себе наглости сомневаться, потому что это всегда было правдой, прозрачной, как капля росы. Чонгук никогда не лгал. Может показаться, что он обманывался в силу своей юности и неопытности, но это было не так. Они любили друг друга безраздельно и без остатка. Это была не придурь, не блажь, не помрачённое сознание, не наваждение и не помешательство. Это было то, что случается с человеком лишь однажды. Он предпочитал жить с мыслью, что пережил что-то исключительное, даже если это исключительное в итоге когда-то разрушило его до основания. Предпочитал верить, что такая любовь случается раз, и если уж она случилась, то всё остальное будет лишь эхом. Тэхён убеждён в этом, как ни в чём другом. Ни до, ни уж тем более после Чонгука он не переживал и не испытывал ничего даже в половину похожего. Не сказать, что он не пытался. Пытался и ещё как. Первое время после особенно тяжёлого разрыва, оказавшегося последним в череде повторяющихся катастроф и уничтожившего в нём всё живое, он был одержим идеей вытеснить из себя Чонгука, изгнать его образ из мыслей, заменить кем угодно другим, безопасным. Но само его существо противилось этой идее, оно отвергало каждого, на кого он смотрел и кого касался. Оно сопротивлялось, как раненый зверь, который, даже истекая кровью, не позволяет приблизиться никому, кроме того, кто однажды уже держал его в руках. Не существовало ещё ничего сильнее по воле к жизни, чем его привязанность к человеку, который давно перестал принадлежать ему в том самом смысле. Он смотрел в чужие глаза — одни, вторые, третьи, сотые, — искал в них знакомую глубину, но не находил. Касался чужой кожи и ощущал лишь гладкость и тепло, которое не достигало его души. Его губы могли отвечать, руки обнимать, голос звучать нарочито мягко и почти нежно, но это был лишь пустой спектакль в театре одного актёра, которому не стоило даже пытать своих сил в драматургии, а лучше было сразу сдаться и пойти по тривиальному пути какого-нибудь среднестатистического клерка. Внутри всё оставалось неподвижным и равнодушным до тошноты, сердце отказывалось включаться в процесс, экономило ресурс для единственного адресата. Всё было без толку, и со временем он просто сдался, смирившись с тем, что ничего подобного с ним больше уже не случится. Иногда он злился на себя. За эту нелепую верность. За эту гордую, унизительную преданность тому, кто больше не просил её и, возможно, даже не нуждался в ней. Он убеждал себя, что это не любовь, а зависимость. Не судьба, а привычка. Что от этого можно избавиться, можно перешагнуть и оставить позади. Но сколько бы он ни повторял себе эту прагматичную ложь, внутри всё равно отзывалось одно и то же имя. За столько лет они прошли все варианты отношений. Они были друзьями, любовниками, возлюбленными, израненными друг другом влюбленными, у которых не хватило сил продолжать изводить один другого своими неумелыми попытками стоить что-то серьёзное, и снова кем-то без статуса и названия. Они посылали друг друга к чертям совсем не шуточно, проклинали на чём свет стоит, вычёркивали друг друга из жизни. Только чтобы в конечном итоге Тэхён вновь нашёл себя в тугих объятьях того, кого невозможно было отпустить. Того, кто опять и опять сцеловывал солёные капли с его щек и напоминал о том, что останется рядом, пока ему будет позволено. Тэхён каждый раз, считая себя благоразумным, умалчивал, что на самом деле Чонгуку позволено всё на свете. Он никогда не проклинал день их знакомства. Не шептал в пылу ярости о том, как сильно хотел бы его никогда не знать, потому что по-настоящему так не думал. И не жалел ни о чём, кроме того, что ничего у него так и не вышло. Потому что даже боль, причинённая ему тем, кого он любил до безумия, воспринималась не как плохой опыт, а как благословение, как ниспосланная безликим сентиментальным божеством благодать, которую он принимал с благодарностью и почти нездоровым обожанием. Он впитывал в себя чужое существование, жадно и без остатка, как измождённая пустынная земля впитывает в себя редкую влагу, до последней капли. Чонгук всегда был его. Даже тогда, когда обручальное кольцо, змеёй обнимающее его палец, бесстыдно насмехалось над Тэхёном, а тёплая девичья улыбка оставляла очередной уродливый рубец на его сердце. Даже тогда он по-настоящему принадлежал лишь ему одному, несмотря на то, что для всех окружающих их теперь намертво связывал статус «близких друзей». О, как же они были близки! Не имея больше возможности и права говорить о своих неутихающих чувствах, он писал ему письма. И, наверное, Бог всё же существует, если уберег его от того, чтобы Чонгук эти письма увидел. Хотя бы одно. «У меня к тебе безразмерное, необъятное, неубиваемое и незыблемое. У меня к тебе всё, на что только способно человеческое сердце, и в тысячу миллионов раз больше. У меня к тебе без имени и без названия. Человек — это скопище костей, мышц и сухожилий, но я весь целиком и полностью состою только из чувств к тебе. Удивительно, как можно не иметь власти над собственным телом, продолжающим бренно таскать себя по земле лишь во имя тебя одного, и над душой, которая давно разучилась находиться от тебя отдельно, а потому я каждый раз нахожу её, потасканную и изношенную, словно старое дедовское пальто, неизменно у изножья твоей кровати, блюдущей твой чуткий сон и считающей удары сердца, отбивающего ровный ритм». После свадьбы Чонгук уехал, оставив на запястье Тэхёна толстую цепь браслета из белого золота. На его собственном теперь красовался точно такой же. «Не снимай его, пока помнишь обо мне». И он не снимал. Потому что никогда бы не смог забыть. «В последнее время я часто думаю о смерти. Нет, вряд ли дело в том, что я намеренно выбрал бы умереть, как способ прекращения всего, что сильнее меня лишь по факту существования, если бы мне представилась такая возможность. Но мне не даёт покоя мысль о том, что всё в этом мире конечно, кроме моей к тебе привязанности. Она переживёт меня. Иногда мне кажется, что она уже живёт отдельно — как что-то самостоятельное, не зависящее от моего тела, от моего пульса, от того, проснусь ли я завтра. Я могу исчезнуть, раствориться в тишине, стать чьим-то прошлым, но это чувство останется здесь бестелесным призраком навсегда. Я не хочу умирать. Но я понимаю, что однажды это случится, как случается всё неизбежное. И мысль о том, что моё тело перестанет и прекратит своё существование, не пугает так, как мысль о том, что я больше не смогу быть рядом с тобой в каком бы то ни было виде». Со временем общение почти сошло на нет, продолжая держаться лишь на редких сообщениях и звонках, и Тэхён по глупости даже решил, будто его отпускает. Но потом наступил его день рождения, «праздник», который он вновь всей душой презирал, и Чонгук вернулся только ради того, чтобы провести этот день вместе. Ещё один сентиментальный дурак. На его руке по-прежнему красовалась серебристая полоска холодящего кожу металла. И целые сутки Чонгук не выпускал его ладонь из своей крепкой хватки, прижимал к себе с пропитанным тоской и благодарностью трепетом и целовал в макушку, исповедуясь в том, как смертельно скучал. А Тэхён не отвечал, в тугих объятьях он прикидывал в голове, сколько примерно бессонных ночей ему потребуется, чтобы собрать себя заново после этого дня. «Сегодня я видел тебя с ней. Наблюдать за этим было так же отрадно, как и в равной степени больно. Не знал, что разбитое может разбиться. Наверное, осколки моего бедного сердца уже просто перетираются в стеклянную крошку под прессом тяжелого осознания, что из нас двоих лишь у тебя получилось двигаться дальше. Теперь я глотаю эту крошку, втираю в дёсны и вдыхаю вместо дорожки чего-то, что всё равно не смогло бы и на секунду заставить меня перестать о тебе думать. Мне стало интересно, был ли ты хоть раз так расслабленно счастлив рядом со мной? Потому что я помню лишь бьющие болезненным фонтаном эмоции и чувства, что хватали за горло, перекрывая кислород. Ничего, что хотя бы отдалённо напоминало спокойную нежность. Не думал, что будет так горько осознавать, что есть на этом свете что-то, чего я даже при всём своём желании не смог бы тебе дать. Поверь, если бы это было в моей власти, я бы поставил на кон всё, весь этот грёбаный мир положил бы к твоим ногам, расшибся бы в лепёшку, лишь бы подарить тебе это бесценное чувство безопасности и умиротворения. Но я не смог. А у неё, видимо, получилось. Я уже давно это осознал и принял. И всё равно….Прости меня, моя душа, ведь это прозвучит, как предательство всего, что теперь есть между нами, но…я смотрел на неё и не мог перестать думать: «Почему? Почему она, а не я?» Я знал ответ». Он никогда не ненавидел жену Чонгука, не испытывал к ней даже неприязни. Она была прекрасной девушкой, с нежной улыбкой и до безумия влюблённым взглядом. Рядом с ней повзрослевший Чонгук казался донельзя расслабленным и, похоже, правда счастливым и довольным жизнью. Просто при виде неё, укладывающей голову на чонгуково плечо и по хозяйски обнимающей его поперёк спины, Тэхёну становилось смертельно, до удушья тоскливо. Но он продолжал смотреть и искренне улыбаться, пока в грудине что-то неприятно кололо. Наверное, межрёберная невралгия, стоит сходить к врачу. А девушка обнимала Тэхёна на прощанье и лепетала о том, какой он прекрасный человек. И как Чонгуку повезло иметь такого друга, как много она слышала об их дружбе и как завидует их крепким отношениям. Конечно же, Чонгук никогда не говорил ей о том, что она обнимала его бывшего. Того, с кем он когда-то искренне видел совместное будущее и кого присваивал с жадностью, достойной грехопадения. Был ли он теперь просто позорной тайной? «О чём я говорю, когда говорю о любви? О тебе. Конечно, всегда о тебе, даже если никогда никому в этом не признаюсь. Я намеренно избегаю произносить твоё имя перед другими. Оно не для них, я хочу оставить его лишь себе, как самую страшную тайну, которую унесу с собой в могилу. Лишь наедине с собой я могу позволить этому звуку сорваться с моего языка. Задушенным шёпотом — ведь у стен тоже есть уши, ты знал? — и я не хочу, чтобы они впитали в себя тихий болезненный шелест твоего имени. Даже к ним я ревновал тебя неимоверно, даже с ними я не хотел тебя делить. И я заведомо ненавидел каждого, кто имел возможность и наглость обращаться к тебе, когда я не мог даже выловить твоего размытого силуэта в текучей толпе наяву, а не в лихорадочном делирии, когда я был лишён самого главного. Тебя». После его отъезда Тэхён много и долго плакал. Чимин гладил его по спине, наверное, целую вечность, в бесполезной попытке утешить, и ничего не спрашивал. — Я всё ещё люблю его. — Знаю, — прошептал тот, забивая последний гвоздь в крышку гроба. — Я всегда боялся поднимать эту тему, но я догадывался. Это поуляжется, Тэхён. Эмоции от встречи поутихнут. Всё будет хорошо. Когда-нибудь обязательно будет. За зимой пришла весна, а затем наступило лето. А за ним следующее. Никто уже не считал. В жизни Тэхёна установилась некоторая стабильность, которая помогала ему твёрдо держаться на ногах. Он начал больше общаться с людьми и даже познакомился с приятным молодым человеком, который, кроме того, что оказался в нём очень заинтересован, ещё и жил под боком, а не в тысячах километров, растягивавшихся до сотни тысяч световых лет. И всё шло прекрасно ровно до того момента, пока на фотографии, которую однажды прислал Чонгук, Тэхён не увидел пустое запястье левой руки. Мир померк в ту же секунду, из него исчезли все краски, свет и тепло. А из Тэхёна исчезла жизнь. Фотография была отзеркалена. Чонгук никогда не снимал браслет. А Тэхён никогда об этом не узнает. Потому что он не спросил. Под треск рассыпающегося сердца он отвадил от себя влюблённого в него парня, потому что тот сразу же стал ему неприятен, заперся в себе, а ещё перестал писать Чонгуку первым. На текстовые сообщения отвечал сухо, а на звонки не отвечал вовсе. И однажды Чонгук просто перестал пытаться, а Тэхён окончательно убедился, что его просто забыли. Между ними осталась лишь звенящая тишина из невысказанного и неуслышанного. И одна на двоих история, которую не стереть ни временем, ни попытками убедить себя, что так лучше. Они больше не общались. Но Тэхён продолжал с ним говорить. «Сегодня я пишу тебе в полупьяном бреду. Никогда не любил алкоголь, представь себе, как меня ломает, раз я почему-то решил, будто градус в крови поможет мне вытравить твой образ из головы хотя бы ненадолго. Но нет, ты всё равно тут, ты здесь, ты всюду. Ты в моей костной ткани, постепенно превращаешь меня в несуразное, полое, бессмысленное и осквернённое. Ты образом, но не под веками, а в самых глазницах, пробираешься вглубь черепной коробки, чтобы травить мой мозг и разрушать все нейронные связи до единой, лишь кроме той, что связывает меня с тобой. Ты знакомым запахом в ноздри и в кожу намертво, так что не отмоешься. Я бы и не стал. Ведь это фантомное — самое реальное из того, что у меня вообще осталось от тебя. Надеюсь, что впредь наши дороги не пересекутся P.S. я сам нарисую ещё тысячу перекрёстков на нашем пути. с круговым движением». «Я скучаю». «Ненавижу. Так сильно тебя ненавижу». «Я скучаю так, что мне не хочется открывать глаза по утрам. Хотя, если быть честным, то я давно перестал спать ночами. Меня мучают кошмары, которые истязают моё сердце повторяющимся сюжетом. Всегда одно и то же: я теряю тебя. Ты уходишь, и я задыхаюсь от боли. Я просыпался в слезах и ещё долго плакал. Пожалуй, дольше, чем полагается, но я не мог остановиться, пока последние силы не вытекали из моего тела с последней горячей каплей на саднящей от соли щеке. Теперь мне приходится справляться без твоего дыхания в трубке. Почему я не там, где ты?» «Ничего не изменилось. Я скучаю». Чонгук не заблокировал его, поэтому Тэхён регулярно заходил в его профиль в мессенджере и поверял, не сменил ли он фотографию. Но она оставалась прежней, поэтому он просто открывал диалог и следил, пока надпись «был в сети недавно» не менялась на «в сети». Только так он мог удостовериться, что Чонгук продолжает жить свою привычную жизнь, как и прежде, как до него, как с ним, так и после. И пока он с облегчением таращился на активный статус, не заметил, как пользователь, будто почувствовав его присутствие, начал печатать. «Ты тут?» — гласило короткое сообщение, сразу отметившееся прочитанным. если Чонгук хотел в чём-то убедиться, то сомнений у него теперь не осталось. Сердце Тэхёна замерло, пропустив пару ударов, когда палец дрогнул и потянулся к полю набора текста. Но он не стал ничего писать, просто бестолково пялился в экран, не слыша собственных внезапно разом затихших мыслей. Тогда экран вспыхнул входящим вызовом. Время на часах близилось к полуночи. Почему и зачем он ответил? — Да? — голос дрожал, и Тэхён захотелось вырвать себе язык с корнем, лишь бы не показать своей уязвимости. — Ты ответил, — Чонгук был удивлен, но слова его звучали безжизненно. Повисшая в трубке тишина заставила парня раздражённо выдохнуть. — На что я надеялся? С тобой бесполезно разговаривать, — едкое разочарование прошибло Тэхёна током и заставило встрепенуться, когда он почувствовал, что Чонгук уже тянется к кнопке сброса вызова. — Подожди, стой! — он крикнул громче, чем хотел, но главное, что добился желаемого, — Чонгук остался на линии. Он ждал, ждал от Тэхёна хоть чего-то, хоть какой-то реакции, какого-нибудь продолжения, но молчание вновь непозволительно затягивалось, и тонкая, связующая их нить вновь становилась тугой и грозилась порваться. Однако Тэхён не знал, что сказать. Кажется, впервые он не представлял, как вести себя с тем, кто всегда понимал его даже без слов, с тем, кому ничего не требовалось объяснять, с тем, кто, видимо, смирился с пропастью, что разверзлась между ними, заглянул в неё и пошёл дальше. Ему так отчаянно не хватало Чонгука, но осознание того, каким тяжёлым бременем становятся непрошенные чувства, которые давным-давно стоило похоронить, не давало ему просить снова быть рядом. Он не имел никакого морального права злиться, как не имел права высказываться о своих задетых чувствах. Он не мог вмешивать в жизнь Чонгука, в которой он был счастлив, в которой нашёл своё место, в которой Тэхёну, по правде говоря, давно уже не было места. — Прости меня, — прохрипел он в динамик. — За что? — голос звучал по-прежнему бесстрастно. Тэхён всегда ненавидел, когда Чонгук так с ним общался, потому что это безразличие ломало его сильнее всего, даже если он знал, что за бесцветными, плоскими фразами стояло слишком много эмоций, которые Чонгук просто устал проживать. — За всё. — Не начинай только, — вот теперь прорезалось раздражение, — я терпеть этого не могу, ты знаешь. Ты знаешь. Ты всё знаешь. Ты выучил меня, как никто. Ты видел меня таким, каким я не позволял себя видеть ни единой живой душе. Я впустил тебя так глубоко, а ты отвернулся и теперь снова просишь прощения, зная, что ничего всё равно не изменится. Ты знаешь, что я верю всему, что ты говоришь, даже когда ты уже сам себе не веришь. Ты знаешь. — У тебя всё хорошо? — Нормально, — отрезал тот. — Ты меня ненавидишь? Долгое молчание и тяжёлый вздох. — Я никогда тебя не ненавидел, Тэхён, у меня даже мыслей таких не было. Но меня заебало, что ты вечно куда-то исчезаешь, не заботясь, как я себя при этом чувствую. Тэхён поджимает губы от стыда и от обиды. Не говорит о том, что Чонгук делает ровно то же самое. — Мне оставить тебя? — Нет. — Тогда что мне делать? — Я не знаю. Он сокрушенно вздыхает. Сердце рвётся из груди, горло сжимается, а в глазах предательски щиплет. Каждый раз он с ледяным оцепенением ждёт, что Чонгук всё же произнесёт убийственную фразу. «Давай прекратим общение». — Я ведь всегда любил тебя. Но вместо неё Чонгук каждый раз произносит: — Ты ведь знаешь, что я тебя тоже. Но после этого короткого разговора ничего не меняется. Они пытаются общаться как раньше, но что-то невысказанное и засевшее где-то глубоко внутри не даёт диалогу течь так же легко, как было когда-то. Чонгук замалчивает обиду, как будто она не сочится из его коротких ответов, обрубающих беседу, и не слышится в безэмоциональном голосе, незаинтересованно угукающим в трубку. Тэхён затыкает свою боль в ответ, комкает её, запихивает поглубже, туда, где уже теснятся все остальные не выпущенные на свет обиды, страхи и признания. Он боится поднять неудобную тему, чтобы не пустить новых трещин по итак разбитому в крошку стеклянному мосту. Тэхён ничего не говорит, безропотно принимая впитывающийся в кожу холод, который не смывается под горячим душем, даже когда плитка в ванной сплошь покрывается мелкими каплями, сливающимися воедино и срывающимися вниз словно непролитые им слёзы. Он глотает мрачную, тяжёлую тишину, как горькую пилюлю, которая ни от чего на самом деле не лечит, морщится и плотно прижимает ко рту ладонь, лишь бы не выблевать своё разочарование. А Чонгук...наверное, ему так действительно лучше. И если так, то он готов мириться со своей болью бесконечно. «Я стал ненавидеть громкие голоса людей. Мне кажется, в мире, где между мной и тобой больше не слышится ни звука, это просто кощунство. Почему не могут они шептать, подобострастно прислушиваясь к каждому шороху, рождённому ветром, боясь помешать мне услышать твоё дыхание? Я стал ненавидеть многолюдные места. Они ни в чём не виноваты, просто я смертельно устал в каждом лице выискивать твои очертания против воли. Мой мозг надо мной издевается, веришь? Ему невдомёк, что нет тебя на этих чёртовых улицах, этого элементарно не может быть. Когда-нибудь я уеду куда-нибудь к морю и буду часами вглядываться в беспрестанно разбивающиеся о берег волны, в которых при всём желании не отыскать очертаний человеческого лица. Чем-то мы с ними похожи. Сегодня не стану говорить чем». «Не знаю зачем, но пересмотрел фильм, который мы однажды смотрели вдвоём. Это вышло как-то даже случайно, будто само собой. Я впал в глубокое раздумье и очнулся лишь на моменте, на котором я когда-то заплакал. Ты тогда гладил мои ладони, обнимал и шептал на ухо какую-то несуразицу, утешая, как делал это всегда. Знаешь, никто не нанёс мне столько ран, да и не смог бы, ведь никого больше я не пускал столь глубоко в душу. Но и не один человек до сих пор не способен подарить мне утешение и успокоение в той мере, в которой делал это ты. Не то чтобы они не пытались. Но отчего-то лишь твоё тепло способно пробиться в те места, где у меня болезненно ноет. В этот раз я не плакал. Но и твоей ладони в этот раз в моей не было». «Ты обновил фотографию в профиле. Единственная крупица, которую я могу выхватить из твоей жизни. Вспоминаешь ли ты обо мне так же, как я о тебе? Да, думаю, ты тоже скучаешь». «Я пытался тебе написать, но ты не ответил. Когда я звонил в двадцатый раз за месяц, оборвавшиеся гудки показались мне лающим смехом. Скорее всего я ошибался». Глухое безразличие ко всему происходящему наполнило его до краёв. Больше ничего не осталось. Лишь тело, волочащееся по инерции в сторону целей, которые были нужны кому-то извне. Жизнь Тэхёна была в полном порядке. В отличие от него самого. Когда Чонгук появился на пороге спустя более, чем полгода убийственного молчания, растрёпанный, бог знает, сколько не спавший — бледное, как лист бумаги, лицо и красные впавшие глаза с залёгшими тёмными тенями под ними говорили, что долго — и, возможно, немного выпивший, и севшим, хриплым словно от простуды голосом вместо приветствия произнёс, что развёлся, Тэхён хотел вытолкать его из квартиры и наглухо захлопнуть дверь. Или, наоборот, затащить поглубже в свою обитель и умолять остаться здесь навсегда. Определиться было невозможно, поэтому он продолжал метаться между двумя крайностями, пока парень избавлялся от верхней одежды, пока тащил его за собой в спальню, будто был у себя дома, пока раздевал его, желающего сгореть от стыда, желания и дикой ненависти к себе прямо на этой кровати, пока покрывал всё тело столь трепетными поцелуями, будто Тэхён был самым дорогим, что у него вообще когда-либо было. Тэхён сдался, подписал безоговорочную капитуляцию, стоило Чонгуку лишь горячо и надломлено выдохнуть ему прямо в ухо прозвучавшее непозволительно громко в тишине комнаты: «Я так скучал». Когда щека прижалась к его собственной, он почувствовал, как кожа в месте соприкосновения намокла, её жгло чужой болью так, что хотелось закричать во весь голос. Чонгук плакал? Плакал. Пока отдавал всего себя, пока продолжал рвать ночь обезумевшим шёпотом, отпечатывающимся ожогами на теле Тэхёна, пока сдирал ногтями с его души слой запёкшейся крови, пока лишал его возможности дышать и клеймил всё новыми и новыми поцелуями каждый миллиметр его истерзанной ожиданием кожи, будто желал оставить итак никогда не сходящими шрамами напоминание о себе. Он плакал, пока сыпал бессвязными извинениями, и любил Тэхёна с голодной нежностью, так, словно пытался не просто соединиться в моменте, а вплавиться в него навечно. Как будто он уже не был намертво впечатан в само его существо. А под утро, когда за окном начало сереть, а комната наполнилась призрачным светом, обнажающим всю некрасивость произошедшего, Тэхён, с чужими слезами, засохшими солью в уголках глаз, и искусанными до крови губами, наконец смог разлепить веки и посмотреть на того, кто спал рядом, уткнувшись носом в его плечо, сжимая в объятиях так, будто боялся, что Тэхён растворится в этом сером утре, как мираж. Чонгук во сне выглядел до боли беззащитным. Детям свойственно выражение абсолютного покоя на лице, когда они спят, Чонгуку же — только чистое, концентрированное страдание. Даже расслабленные мышцы не могли стереть горькую складку у губ, а подрагивающие веки выдавали тревожные сновидения. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то мертвеет окончательно. Потому что он знал этот сценарий. Знал его наизусть, от корки до корки, выучил ценой собственного спокойствия и ровного сердечного ритма. Чонгук всегда возвращался ураганом, вихрем, катастрофой, забирался под кожу, выворачивал Тэхёна наизнанку, чтобы они оба в итоге остались в полнейшем беспорядке, зато переплетённые, перемешанные друг с другом так, что не отделить, не разобрать, не разодрать. Каждый раз он напоминал о том, что они — единое, неделимое, целое. Первозданное и неоспоримое. Напоминал, как будто Тэхён был способен забыть об этом хоть на секунду. Он был готов видеть Чонгука счастливым с кем-то другим, он был готов принять тот факт, что он по-настоящему любит кого-то другого, но отпустить...Никогда. Не существовало ни единого варианта, при котором Тэхён смог бы с Чонгуком проститься, смириться с потерей и оставить его в покое. Если привязанность — это диагноз, то они оба были неизлечимо больны. Ведь на левом запястье Чонгука поблескивала плетёная цепь серебристого браслета. Поэтому сейчас Тэхён замер, боясь дышать, лишь бы не разбудить спящего, рассматривая линию его спины, острые позвонки, едва заметные под бледной кожей, несколько сиротливых гематом, подаренных в ночи сорвавшейся с цепи тоской, родинки, разбросанные в беспорядке, как звёзды на чужом, равнодушном небе. Он знал наизусть расположение каждой. Он знал всего Чонгука лучше, чем, наверное, самого себя. И знал, что тот не останется. Они не обсуждали произошедшее, когда пили горячий, горчащий на языке утренний кофе, уставившись в белое полотно кухонного стола. В этом акте беспросветного, нуждающегося отчаяния не было того, что вообще можно было бы обсудить. Оставалось лишь принять как факт, как данность, как клеймом горящее «я навсегда в тебе». — Почему ты вообще на ней женился? — только и спросил Тэхён. Чонгук молчал долго, избегая смотреть в глаза. Он больше его не касался, и под спавшей пеленой наваждения больше не рвался демонстрировать масштабы сокрушения, до которого сам себя довёл. Он отстранился, замкнулся, как обычно делал, когда много о чём-то думал, и лишь виновато поджимал губы. — Потому что это было безопасно. А с тобой никогда не было, — услышал Тэхён и мысленно согласился. Есть такая вещь, как непреложная истина, и это знание было как раз ею. — Почему ты пришёл? — Я не знал, куда ещё мне идти. — Вариантов много. — У меня всегда лишь один, — он поднял взгляд, и в нём Тэхён не увидел ничего, кроме мольбы о пощаде. Всегда. Лишь. Один. Ты. Слышать это было невыносимо, желанно и ожидаемо в одинаковой степени. — Тебе обязательно разбивать моё сердце? — Сердце? — хмыкнул Чонгук, крепче обнимая ладонями белую керамическую чашку. — Оно у тебя когда-то было? Да. Оно у Тэхёна было. Наверное, даже всё ещё есть. Бьётся, ноет, скулит, тянется. Жаждет. — Это жестоко, Чонгук. Приходить, когда не ждали, бормотать извинения в стотысячный раз, целовать, будто никого нет желанней на свете, снова и снова признаваться в любви, прекрасно зная, что за этим ничего не последует. Как будто так и надо, как будто так и должно быть. И говорить, что это у него нет чувств. Это жестоко. Тэхён давным-давно простился с надеждой, прошедших лет хватило, чтобы она в конце концов вышла за порог, тяжело махнув рукой, будто из последних сил, и больше не возвращалась, хотя Тэхён слёзно молил её остаться. Поэтому дело было вовсе не в ней. А в том, что желание оставаться друг другу самыми близкими так никуда и не делось. Он не хотел больше строить романтических отношений: у таковых есть свойство всегда заканчиваться, это неминуемый исход. Он не хотел биться за право единолично обладать Чонгуком физически. Чего он по правде хотел, так это того, чтобы Чонгук никогда не предавал ту связь, что между ними есть, чтобы она была такой единственной и в его жизни тоже. Он жаждал, чтобы душа его была им, Тэхёном, в равной степени пропитана, и никто не мог того, что у них есть, затмить. Он хотел быть для него навсегда особенным. Чонгук не ответил. Не ответил, потому что и сам всё знал. — Давно приехал? — Вчера вечером, — глухо отозвался он. Вчера. Вечером. Значит ли это, что он первым делом пришёл именно сюда? — Где твои вещи? — Я вернулся без вещей. Тэхён замер. Руки задрожали, и чашка кофе чуть не выскользнула из пальцев, поэтому он поспешно поставил её на стол и сжал кулаки, чтобы скрыть своё состояние. — Вернулся? — Да. Я приехал обратно, Тэхён. Насовсем. В горле пересохло и запершило, словно кто-то засыпал ему в глотку песка. Челюсть дёрнулась в каком-то спазме: наверное, он хотел что-то сказать в ответ, но не смог. — Почему вдруг? — Не «вдруг». Я думал об этом почти год. — Так почему? — повторил он с нажимом. Захотелось сорваться с места, встряхнуть Чонгука за ворот футболки и попросить не издеваться. — Я устал. — Понятно, — он чувствовал, что диалог на этом скомкано завершится. — Давай попробуем ещё раз? Внутри всё оборвалось. Когда в груди начало жечь, а голова пошла кругом, Тэхён понял, что перестал дышать. Наверное, это была неосознанная попытка самоубийства. Он судорожно вдохнул отравленный чужим ожиданием воздух. — «Ещё раз» что? Пожалуйста, не отвечай. Пожалуйста, не говори ничего. — Быть вместе, — едва различимо прошептал Чонгук, вполне очевидно растеряв всякую смелость. И лучше бы Тэхён не слышал. — Ты хоть понимаешь, как это звучит? — Мы с тобой... — Замолчи. — Мы с тобой лишь друг для друга. Никто не чувствует меня, как ты, Тэхён, я никого так... — Замолчи, я сказал! Заткнись, ради всего святого, Чонгук. Тот и в правду замолчал. Лишь поднял на него внимательные, огромные, всегда такие невинные, глаза и смотрел, не мигая, превратившись в само ожидание. — Ты бредишь. Ты просто сошёл с ума, — Тэхён не верил в то, что это происходит с ним на самом деле. Всё походило на какую-то горячку. — Тэхён, я думаю о тебе постоянно. — Ты за полгода даже одного грёбаного сообщения мне не написал. Да что там написал, ты даже звонки мои игнорировал. — Это не значит, что я о тебе не думал. Не значит. Кому как не ему об этом знать. — И что ты предлагаешь? Строить отношения после того, как у нас ни разу ничего не вышло, и после твоего брака, продержавшегося несколько лет? Это, к слову, дольше, чем любая наша попытка быть «вместе». — Мы были совсем юными тогда, кто знает, как всё сложится теперь? — Я. Я знаю, Чонгук. Я знаю, потому что пока ты играл в семью, я продолжал тебя самозабвенно любить и не отсвечивать. Мы же договорились...а теперь ты... Чонгук встал из-за стола и подошел ближе. Опустился перед Тэхёном не на корточки, а прямо на колени, и взял его ладони в свои. Как и прежде обжигающе горячие. — Прошу, не говори ничего, — прошептал Тэхён, прекрасно понимая, что просто не выдержит. — Нет, послушай меня, пожалуйста. Я так долго хотел это тебе сказать. Мне кажется, я умру, если ты наконец не услышишь эти слова, — он гулко сглотнул, закусил губу, собираясь с мыслями, и притянул их сцепленные ладони к груди. — Ты моя константа. Всё меняется, люди приходят и стираются из моей жизни без следа, а ты… Я всегда знаю, что у меня есть ты, даже если между нами молчание длиной в несколько лет и расстояние в тысячу километров. Непостоянство твоего настроения всегда с лихвой компенсировалось твоим постоянством рядом со мной. Как бы далеко ты не убегал, как бы сильно меня не отталкивал, я знаю, что ты самый особенный человек в моей жизни. Я знаю, что мы друг друга обязательно найдём. Потому что, если и есть родственные души, то это определенно точно про нас с тобой. А если нет, то мы создадим своё собственное понятие. Ведь никто и никогда не заменит мне тебя, Тэхён. Точно так же, как моё место в твоём сердце никогда уже не будет свободно. Оно было моим с самого начала, ещё задолго до нашего знакомства. Откуда я это знаю? Потому что я тоже ощущал эту перманентно зудящую пустоту, которая затихла с твоим появлением. С тобой всё стало на свои места. Я очень многое понял. Я так люблю тебя, Тэхён. Я так сильно тебя люблю. Тэхён мечтал это услышать. Мечтал удостовериться. Но сейчас он запрокидывал голову, устремляя к пололку замутнённый пеленой слёз взгляд. Больно. Как же это чертовски больно. — Ты во всём прав, и я тебя тоже люблю безмерно, Чонгук. Но давай будем честными перед собой: мы не сможем быть вместе. Мне не нужна ещё попытка, чтобы понять насколько сильно мы будем в очередной раз друг друга ранить. Не после всего, что было. Давай оставим всё, как есть. Чонгук чуть пошатнулся, будто его ударили. Тэхён всегда умел избивать его одними лишь словами до полусмерти. Но даже в этом у них всё было поровну. Из его взгляда исчезло отчаянное, лихорадочное движение, и он стал пугающе неподвижным. Только пальцы на тэхёновых ладонях сжались сильнее. — «Как есть»? — переспросил он тихо. Тэхён прикрыл глаза. Он ненавидел такие моменты. Моменты, в которых приходилось быть тем, кто причиняет боль. Потому что всю жизнь ему казалось, будто эта роль навечно закреплена за Чонгуком. Чонгуком, который исчезал, выбирал не его, создавал другие истории и возвращался тогда, когда у Тэхёна едва успевали затянуться раны. Так думать было проще. Но сейчас нож держал именно он, и от этого хотелось выть. — Да, — с трудом выдавил Тэхён. — То есть никак. — Нет. То есть... — тяжёлый вздох вырвался из сдавленных лёгких. Чонгук горько усмехнулся, опуская голову. — Я, видимо, совсем отупел, раз не понимаю. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы ты был в моей жизни, — голос сорвался. — Чтобы я всегда мог тебе позвонить. Мог увидеть тебя. Мог знать, что ты жив, что с тобой всё в порядке. Я хочу, чтобы ты никогда не исчезал насовсем. И, наверное, я правда очень сильно хочу быть с тобой, принадлежать тебе целиком и полностью, и знать, что никто другой тебя не касается так, как это делаю я, но...Я не вынесу ещё одного раза, — Тэхён прикрыл глаза и втянул побольше воздуха. — Слышишь, Чонгук? Не вынесу. Я и так еле собрал себя после прошлого раза, и то только потому что ты продолжал топить меня в любви и не отпускал моей руки, пока я рыдал на твоём плече. Но если мы расстанемся снова... — Ты по-прежнему думаешь только о том, что я уйду? Тэхён ничего не ответил. А что можно было на это сказать? Разве не в этом заключался весь ужас их истории? Не в ссорах, не в невозможности построить нормальные отношения, не в чужих людях между ними, а в том, что Тэхён с самого начала вёл себя так, будто Чонгука вот-вот отнимут. И каждый раз оказывался прав. Чонгук поднёс его ладонь к своей щеке, прижался и замер. — Я не хочу больше уходить, — сказал он хрипло. Тэхён судорожно усмехнулся. — Ты уже говорил это. — Мы вообще много чего друг другу говорили. Вот оно. Вот та самая непреложная истина, о которую всё разбивалось снова и снова: они любили друг друга до уродливого, нечеловеческого масштаба, но любви почему-то всегда оказывалось недостаточно. — Что ты предлагаешь тогда? — спросил Чонгук совсем тихо. — Опять делать вид, что мы просто... кто? Тэхён отвёл взгляд и утопил его в остывшем кофе. Он катастрофически устал. — Я предлагаю просто не ломать то единственное, что у нас ещё осталось, — прошептал он. — Потому что если мы снова попытаемся... и снова не сможем... тогда в этот раз мы действительно потеряем друг друга насовсем. Мы просто не сможем общаться, а я без тебя сдохну, ты не понимаешь? У нас ушло столько времени, чтобы выстроить «дружеские» отношения, Чонгук. Мне пришлось ломать себя по сотому кругу, чтобы всё срослось так, как нужно, чтобы я мог смотреть на тебя с кем-то и не задыхаться от ярости. И то, что мы остались близки — это само по себе какое-то чудо, — Тэхён вызволил ладонь из чужих пальцев и запустил её в непослушные тёмные волосы. — Чудеса не повторяются дважды, мой хороший. Чонгук тихо, почти стыдливо всхлипнул, когда переставил ноги, подползая ближе, чтобы обнять Тэхёна и уткнуться лицом ему прямо в живот. А потом разрыдался в голос, содрогаясь всем телом. И Тэхён тихо, беззвучно заплакал. Он гладил Чонгука по волосам и плакал. Прижимал его голову к себе теснее, сжимая зубы до боли в челюсти, и плакал. Проклинал себя, желая взять все слова обратно, и уродливо морщился, глотая слёзы. Но так было нужно. Так было правильно. Всю следующую неделю Чонгук провёл в его квартире. А после пришло время пытаться как-то жить дальше, повсюду таская с собой мёртвым грузом множащиеся сожаления.

***

«Мы придумываем себе богов, чтобы не сойти с ума от одиночества. Я придумал тебя». Сэрин ему нравилась. Правда, нравилась. Она была красивой в том самом смысле, к которому прибегают, когда говорят о лицах, что мы привычно видим на обложках, в популярных кинолентах и на фото в навязчивых рекомендациях в соцсетях, — красота её была в симметрии, плавности и выразительности линий, в почти безжизненной идеальности, за которую не цеплялся взгляд — было не за что. Она была внимательной, сентиментальной, начитанной, всепонимающей и всепрощающей. Сэрин нравилась Тэхёну. Возможно, он мог бы связать с ней свою жизнь. Жениться, купить дом, завести ребёнка. Может быть, двух. Как принято, как положено. Как правильно. С ней он мог бы провести годы в спокойствии, стабильности и уверенности в будущем, впитывая в себя нежность и тихое обожание. Да, пожалуй, этот вариант был бы даже самым удачным из всех возможных. Только вот Сэрин Тэхён никогда не любил так, как он любил Чонгука. Даже не близко. Но, пожалуй, хотя бы раз он мог бы попробовать.

***

Теперь Тэхён жил у моря. В просторном доме пахло свободой и отсутствием застарелых обид. Он действительно часто часами сидел на берегу, вглядываясь вдаль, и ему действительно не мерещились никакие человеческие лица. На его безымянном пальце поблёскивало помолвочное кольцо, а запястье неизменно обнимала цепь из белого золота. Иногда по вечерам Сэрин выходила на террасу с двумя кружками чая, садилась рядом и молчала вместе с ним, кутаясь в нелепое стёганое покрывало от прохладного морского ветра. Она давно перестала спрашивать, о чём он думает, когда так подолгу смотрит на воду. Наверное, поняла, что существуют вопросы, на которые тебе не захочется знать ответа. Тэхён был благодарен ей за понимание. За то, что не лезла в душу и не требовала стать для него центром мира. За то, что любила спокойно и без надрыва. Любовь Сэрин была тёплой. Любовь Чонгука — всегда стихийным бедствием. И, вероятно, именно поэтому Тэхён выжил только рядом с первой, но всю жизнь тосковал по второй. Чонгук звонил регулярно. Делился всем подряд и внимательно слушал рассказы Тэхёна. Невидимые нити, натянутые между ними через время, города, страны и чужие жизни лишь плотнее обвивали их, связывая воедино. Тэхён всегда улыбался, слушая мелодичный голос в трубке. Самый родной. В такие моменты Сэрин, обычно сидевшая рядом на диване, поднимала на него глаза поверх какой-нибудь книги и мягко, совсем не ревниво усмехалась. Потому что и она тоже всё знала. Невозможно прожить с человеком несколько лет и не заметить, чьё имя живёт у него под кожей. Но, к удивлению самого Тэхёна, это знание никого из них больше не разрушало. Некоторые чувства, если за ними правильно ухаживать, со временем перестают кровоточить при каждом движении. Тэхён наконец был спокоен, как океан во время штиля, а имя под рёбрами отдавалось не глухой болью, а лишь безграничной теплотой и благодарностью. Он больше не боялся, потому что вызубрил наизусть определение: константа (от латин. constans – постоянный) — постоянная величина в ряду изменяющихся. Даже каторга может быть приятной, если её выбрал ты сам. И если бы можно было отмотать время на одиннадцать лет, четыре месяца и одиннадцать дней назад и не отвечать на приветствие приставучего парнишки...то он бы поздоровался с ним первым. Он бы выбирал его снова и снова до бесконечности. Возможно, лишь в первых отношениях он бы попытался хоть что-то исправить. Вряд ли бы, конечно, вышло. Тэхён завидовал птицам, ведь они не знали Чонгука и жизнь их была спокойнее. Но теперь он точно знал, что ни за что не согласился бы променять свою жизнь на их — тихую, пресную, лишённую знания о том, что где-то там, за тысячи километров, а иногда, если повезёт, в соседней комнате, есть человек, чьё существование было твоим спасением. Птицы не знали Чонгука, и Тэхён их неведение отчасти осуждал. Как можно парить над волнами и не догадываться, что чей-то мир способен держаться всего лишь на одном единственном имени собственном из шести букв? На призывно вспыхнувшем экране телефона значились непрочитанными десятки сообщений, но взгляд выхватил лишь последнее. Новое. Одно единственное. «Привет, ну как ты там?»