Бесконечное лето: Эра Милосердия. Акт 2.

Акт 2

Смокинг сидел идеально — дорогая ткань, идеальные складки, ни одного лишнего миллиметра. Я смотрел на неё и не мог надышаться. Она шла ко мне под звуки свадебного марша. Белое платье струилось, фата развевалась от лёгкого движения воздуха, и в каждом её шаге было столько света, что у меня перехватывало дыхание. Моя. Регистраторша — строгая женщина в строгом костюме — читала торжественную речь. О любви, о верности, о том, что брак — это не только радость, но и труд. Я кивал, но почти не слушал. Всё моё внимание было приковано к ней. Её глаза блестели. В них не было слёз — только счастье. То самое, чистое, которое не спутаешь ни с чем. — Согласны ли вы, Михаил, взять в жёны… — Да, — сказал я, не дожидаясь конца фразы. Она улыбнулась. Зал засмеялся. — Согласны ли вы, … — Да, — ответила она, глядя только на меня. Да. Да. Да. Пальцы наши переплелись. Кольца — простые, гладкие, золотые — скользнули на безымянные пальцы. — Объявляю вас мужем и женой, — провозгласила регистраторша. — Вы можете поцеловаться. Я шагнул к ней, взял её лицо в ладони и поцеловал. Легко, нежно, будто боялся спугнуть этот миг. Зал взорвался криками «Горько!». Мы оторвались друг от друга, и она рассмеялась — тем самым смехом, от которого у меня внутри всё переворачивалось. — Люблю тебя, — прошептал я. — И я тебя, — ответила она. Аплодисменты. Цветы. Улыбки. Счастье, которое казалось бесконечным. Я не знал тогда, что оно не вечно. Но в тот момент — в тот самый, когда она стояла передо мной в белом платье, с кольцом на пальце и счастливыми глазами — я был самым счастливым человеком на свете. Всё тело болело. Создавалось ощущение, что по мне проехались катком. Несколько мгновений я лежал без движения, пытаясь вспомнить последние события. Мысли с трудом укладывались в голове. Дискотека… Пионер… Монстры… Славя! Силой воли я заставил себя открыть глаза. Я лежал на земле, в лесу. Боль никуда не ушла — но беспокойство за юную пионерку было сильнее. — Славя! — крикнул я в тишину. — Славя! В ответ — ничего. Только зловещая тишина, давящая на уши. Я огляделся по сторонам. Вокруг не было никого. Ни монстров, ни девушки. Только дымка — её стало заметно меньше, но она всё ещё не вписывалась в привычный пейзаж. Казалось, она опутала всю местность, и ничего хорошего от неё не исходило. С трудом я поднялся на ноги. В душе поселилось отчаянье. Я никому не смог помочь. — Славя! — снова крикнул я, уже громче, почти с мольбой. Тишина. Чёрт. Что значит вся эта чертовщина? Что случилось с этим местом? Почему так внезапно? Одно было ясно — за всем этим стоял тот самый Пионер. Не зря он не внушал мне доверия. Впервые с момента попадания в лагерь я находился в полном смятении. Я не знал, что делать дальше. — Замолчи, — услышал я за спиной знакомый голос. Знакомый. Ставший уже мне близким. Но без привычной ласки. Наоборот — в нём звучала сталь, которой я раньше не слышал. Я обернулся. Передо мной стояла Славя. Или не Славя? Вместо вечернего платья, в котором я видел её в последний раз, на ней была чёрная кожаная куртка, из-под которой выглядывала белая рубашка, и синие джинсы. Она совсем не походила на обитательницу восьмидесятых. И взгляд… он был другим. Ни капли тепла. Только холод, расчёт и сосредоточенность. Я стоял в полной растерянности. — Славя? — сказал я, уже тише. — Почему ты? Что случилось? — Рассказывай, что тут произошло, — сказала она, будто не услышав моих вопросов. — Ты чего… ты же сама всё видела… Славя? Я замялся, не в силах поверить в происходящее. — Не испытывай моё терпение. Говори. Она достала из-за пазухи пистолет. Модель я не разглядел, но в том, что это боевое оружие, сомнений не было. — Приехали, — усмехнулся я. — Ты мне угрожаешь? — Будь добр, будь хорошим мальчиком и последовательно отвечай на мои вопросы. А свои оставь при себе. — Говорила мне мама, не доверять красивым девочкам. — Отвечай! — тихо, но с давлением продолжила она. — Где Славя? — сквозь зубы прошипел я. — С твоей Славей всё хорошо, — она хмыкнула. — Об этом можешь больше не переживать. Она прямо перед тобой. — Это не моя Славя, — процедил я. Я пытался оценить ситуацию, но ни одного вразумительного объяснения в голову не приходило. В Славю будто вселился бес. Одежда… она выглядела современно. Как из моего времени. Когда я сюда попал, я тоже был одет так же, как в своём мире. Можно предположить… — Долго молчать будешь? — её голос стал ледяным. — Или мне тебе коленную чашечку пристрелить? Она сказала это с лёгкой ухмылкой. Блефует. — Давай сразу в голову, — я показал пальцем на лоб. — Устал я от этой чертовщины. — Ты наивно ошибаешься, если думаешь, что твои разбросанные по поляне мозги избавят тебя от кошмара. Скорее, он для тебя только начнётся. — Но и ты ошибаешься, если думаешь, что я под дулом пистолета начну с тобой откровенничать. Неожиданно для меня она прикусила губу и опустила пистолет. — Так комфортнее? Расслабленнее себя чувствуешь? — Ну, я бы ещё от массажа не отказался. Все тело болит. — Рассказывай, — сказала она с явной ноткой раздражения. — Да как вам сказать… — я развёл руками, стараясь, чтобы голос звучал иронично, но горечь всё равно просачивалась наружу. — Я тут сам того не ожидая путёвку в советский летний лагерь получил. В целом местечко супер: кормят хорошо, коллектив приятный, с погодой повезло. Вам, кстати, тоже советую — нервишки подлечить. Я сделал паузу. — Единственное: мы тут на дискотеке плясали, видимо, сильно шумели. И один не очень доброжелательный обитатель лагеря пришёл, толкнул пафосную речь, убил двух пионеров, — голос мой дрогнул, но я продолжил, — а потом весь лагерь заполонили зомби-пионеры, мечтающие отведать плоти своих ровесников. Я вот решил с новой подругой с этого праздника ретироваться подальше — не люблю подобные вечеринки. Уединиться, так сказать. Да вот снова неудача: в подружку бес вселился. И похоже, сегодня мне не перепадет. — Не доброжелательный обитатель? — переспросила девушка. В её голосе не было ни капли удивления. — А подробнее? — А чёрт его знает… — я пожал плечами. — Пионер какой-то. С чёлкой на пол-лица. Шастал тут по лесу, меня кошмарил. Рассказывал про какие-то циклы, что нужно нам отсюда выбираться, да и хотел впутать меня в мутные делишки. В общем, такой знаешь… — я усмехнулся, — не внушающий доверия товарищ. «Славя» задумалась. На минуту её взгляд стал отрешённым — будто она ушла в себя, переваривая услышанное. — Как давно это произошло? — спросила она, не глядя на меня. Я посмотрел на часы. — Около часа назад… полагаю. - Шурик и Виола? Ты их видел? Где они? - Полагаю твои товарищи? Понятия не имею. Они мне тут козни строили а потом пропали в неизвестном направлении. — Понятно, — холодно ответила она. — Сколько ты уже здесь дней? — Пошёл четвёртый. — Чёрт… — Осталось до чего? — я шагнул к ней. — Ты сама кто такая? Может, представитесь наконец? — Нет времени на разговоры, — отрезала она. — Значит, слушай внимательно, пионер. В той стороне должен быть заброшенный лагерь. Двигай туда и сиди тихо. Там должно быть безопасно. Заброшенный лагерь… откуда она о нём знает? — Погоди, а как же… Она перестала обращать на меня внимание. Огляделась по сторонам, выбирая направление, и решительно шагнула в сторону лагеря. — Подожди! — крикнул я. — Кто ты такая? Объясни, что, чёрт возьми, тут происходит? Славя обернулась. Приложила палец к губам. — Тише. Нас могут услышать. Будь хорошим мальчиком — иди, куда я тебе сказала, и жди. И скажи спасибо, что я спасла твою задницу. Она сделала паузу, и в её глазах мелькнул холодный, опасный блеск. — А если пойдёшь за мной — я в твою спасённую задницу всажу пулю. Я остался на поляне один. Дела принимали крутой поворот. События не укладывались в голове. Ещё недавно я танцевал с девушкой на пионерской дискотеке, а теперь лагерь во власти монстров, где-то бродит сумасшедший пионер, а милая с виду девушка угрожает мне пулевыми ранениями в причинные места. Ситуация усугублялась тем, что я был без оружия, не знал, где нахожусь, и потерялся, судя по всему, не только в пространстве, но и во времени. Все поиски ответов дали только новые вопросы. Нужно идти в заброшенный лагерь… А нужно ли? В лагере могли остаться дети. Алиса, Лена, Ульяна… Чёрт подери. Неужели их постигла ужасная участь? Нет. Не может быть. Они должны быть где-то там. Их нужно найти. Возвращаться опасно. Но и сидеть, прятаться, я не мог. Следовало рискнуть. Быть аккуратным и осторожным. В «Осе» остался единственный патрон. В моём домике, в сумке, их должно быть с десяток. Неплохо бы добраться до него. Я прислушался. Шагов Слави уже не было слышно. Вокруг стояла абсолютная тишина — только лёгкий туман, стелющийся по земле. Ещё немного потоптавшись на месте, собираясь с мыслями, я пошёл за «Славей» — или за той, кто выдавал себя за неё. Надеюсь, она не врала. И с настоящей Славей всё в порядке. Я старался идти тихо, прислушиваясь к каждому шороху. Но создавалось впечатление, что в лесу я абсолютно один. Гнетущая обстановка никуда не пропала. Казалось, всё живое вокруг либо вымерло, либо спряталось. Внезапный шум в кустах вывел меня из раздумий. В мою сторону кто-то бежал. Кто-то большой. Чёрт, очередной зомби. Может, не один. Из-за густой листвы я не мог разглядеть. На меня напало оцепенение. И почему же я не послушал Славю? Последняя встреча с этими тварями чуть не закончилась для меня плачевно. Я направил пистолет на приближающегося, пытаясь прицелиться, но разглядеть что-либо было невозможно. Бах! Из кустов выбежал крупный подросток в пионерской форме и сбил меня с ног. Я упал, так и не выстрелив. Падение оказалось безболезненным. Я резко оглянулся — подросток лежал напротив. Ему повезло меньше. С первого взгляда я понял: передо мной не зомби. В отличие от меня, он не торопился вставать. Его трясло, кажется, он плакал. Сжавшись в комочек, он что-то бормотал себе под нос. — П-п-пожалуйста… не надо… Я аккуратно обошёл его. Сомнений не оставалось — это был Гвоздь. — Эй, Гвоздяра, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Приди в себя. Всё хорошо. Это я, Миша. — Пожалуйста… не надо… не бей меня… — Успокойся. Я тебе ничего не сделаю. А ну давай, приходи в себя. Гвоздь открыл глаза — полные слёз, испуганные. Он смотрел на меня. — Миш… пожалуйста, не надо… я больше не буду. — Успокойся, говорю тебе. Никто тебя тут не тронет. Ты откуда бежишь? Ответа не последовало. Только плач и всхлипы. Мне ничего не оставалось, кроме как сесть рядом. Что я хочу от испуганного подростка? Впрочем, признаюсь, мне самому было очень страшно. — Гвоздь… а Гвоздь, — спросил я тихо. — У тебя имя есть? Нормальное? Как тебя зовут? — Г… Г… Гриша… — Очень приятно, Григорий. Ну меня ты знаешь. — Знаю… — Давай, возьми себя в руки. Тут безопасно, поблизости никого нет. — Я говорил это скорее для того, чтобы убедить в этом себя. — Откуда ты бежишь? — Из… из… из лагеря… — всхлипнул он. — Там… там чудовища… — Да, видел я. Ты когда-нибудь встречал что-то подобное раньше? — Нет… нет… — Расскажи мне, — я старался говорить мягко. — Что произошло после нашей последней встречи? Помнишь, тогда у озера? — Да… конечно… конечно помню. — Соберись с мыслями и расскажи, что было дальше. — Мы… мы… долго пытались снять одежду… — он заикался, но старался. — Может, час… может, дольше… Потом пошли в лагерь… В лесу мы встретили пионера… — Какого пионера? — спросил я, хотя уже догадывался. — Не знаю… я его впервые видел… какой-то из старших отрядов. Он сказал, что в кружках есть классная штука. Мол, разработка, которую делают наши кибернетики. Сказал, что она дорогая, можно разобрать и продать. Очень дорого стоит. Мол, поделим на четверых… — Гвоздь сглотнул. — А ещё он сказал, что поможет нам… нам с тобой справиться… отомстить… Он сказал, что сам не поможет, но сказал, что там этот компьютер… его надо выключить… и разобрать. — Так… и вы пошли в кружки? — Да… вечером. Они были открыты… весь лагерь был на дискотеке. Мы там. Такую штуку… наши… не знаю. Не компьютер… панель какая-то… Мы её разбирать стали… выключили… били по ней… — А потом? — А потом… потом в комнате… ну, в которой компьютер стоял… загорелась лампочка. Такая, знаешь, красная лампочка… стала крутиться… как тревога, знаешь… — его голос сорвался. — И пришёл этот пионер. Он нам сказал спасибо… и взял с верстака отвертку… Петя ему: «Ты что делаешь?» — а он… а он… Гвоздь не договорил. Закрыл лицо руками и разрыдался. Мне сначала хотелось заставить его говорить, но я и так уже понял. Он стал свидетелем убийства своих друзей. Я молчал. Выходит, это отчасти моя вина. Из-за моих действий кружок остался открытым. Меня испугались — и убежали Шурик, Электроник, Виола. Пионер хотел, чтобы это сделал я, но нашёл другой способ. Вот за что он меня благодарил. Видимо, та странная панель, к которой я не решился притронуться, отвечает за что-то важное в этом месте. Тишину неожиданно прервал сам Гвоздь. — Он… убил… Васю… — голос его срывался. — Потом Петю… зарезал их… Я побежал… Мне было страшно… Я бежал, бежал… и спрятался в домике… — Почему ты не позвал вожатую? — спросил я. — Я… мне было очень… я не понимал… — он всхлипнул. — Я сидел в домике и ждал. Ждал… А потом, минут через двадцать, услышал крики. Видел в окошко, как все куда-то бежали… А ещё я видел… не знаю, как сказать… Я не знаю, что это… монстры… чудовища. Они бросались на всех. Я сидел и ждал… ждал… Не знаю, сколько прошло. Может, несколько часов, а может, несколько минут… А потом… потом они пришли за мной… — За тобой? — Да… — он сжался. — Они стали стучаться в дверь… ломать её… Я понял, что мне конец… Я открыл окно, выпрыгнул и побежал в лес… Я бежал, пока… пока… — Не встретил меня, — закончил я за него. Я помолчал, обдумывая услышанное. — Эта штука… которую вы сломали… её можно починить? — Я не знаю… — он шмыгнул носом. — Ну да… думаю, можно… — Она осталась там же? В кружках? — Да… никто её не забирал… Так. Надо добраться до этой панели. Может, мне удастся её собрать. Может, весь этот кошмар закончится. Это только предположение, но достаточно логичное. — Слушай внимательно, — сказал я, глядя ему в глаза. — Ты знаешь, где заброшенный лагерь? — Знаю… он… он… вон в том направлении, — он показал рукой. — Вот. Следуй туда. Говорят, там безопасно. Монстры не доберутся. Спрячься там, сиди и жди. — Ты пойдёшь со мной? — в его глазах мелькнула надежда. — Нет, — я покачал головой. — Мне нужно разобраться со всем этим. Ты видел кого-нибудь из пионеров? Других? Много кто остался в лагере? — Видел мельком, — он зажмурился, вспоминая. — Но точно не уверен. Я бежал что есть сил… Кажется, я видел Алису… она тоже куда-то бежала… — Это бестия, — я усмехнулся. — Может за себя постоять. Надеюсь, она нашла укромное место. Ладно, вставай. Время не ждёт. Найди там место, спрячься и жди. — Миша… — он поднял на меня заплаканные глаза. — Ты сам знаешь, что происходит? — Нет, — честно ответил я. — Будем разбираться. Я встал, прислушиваясь к звукам. Кроме всхлипов Гриши, ничего не было слышно. Выходит, в лагере небезопасно. Надо добраться до той штуковины, чтобы она из себя ни представляла, и попробовать её включить. — Не ходи туда, — прошептал Гвоздь. — Там опасно… — Знаю, — я вздохнул. — Не хочу. Но надо. Сможешь дойти до лагеря? Пионер неуверенно кивнул. — Тогда иди. — Миша… — он уже отошёл на несколько шагов, но остановился. — Это мы сделали? Это мы во всём виноваты? — Нет, — твёрдо сказал я. — В этом виноват тот пионер. Пройдя через чащу, я наконец увидел домики лагеря. Всё вокруг вымерло. Лагерь погрузился в зловещий туман. Ни одной живой души. К счастью, неживых — тоже. Я долго сидел в кустах, прислушиваясь, но тишина была абсолютной. Монстры исчезли. Надеюсь, навсегда. Стараясь быть незаметным, я перебежками двинулся к своему домику. Нужны были патроны. Травматический пистолет не бог весть какое оружие, но с ним я чувствовал себя увереннее. Добравшись до домика, я заглянул внутрь — ничего не изменилось. Видимо, после меня тут никого не было. Я достал сумку, судорожно вытряхнул содержимое. Патронов оказалось мало — всего двенадцать. Плюс один в стволе. Чёртова дюжина. Кто ж знал, что я поеду на войну? Я переоделся. Снял мятую пионерскую форму, натянул футболку и джинсы, переобулся в кроссовки. Взгляд упал на диктофон — тот самый, старый, что я нашёл в кружках. Батарейки в нём сели. Я повертел его в руках и вдруг вспомнил про ключи от сигнализации машины. В брелоке как раз были такие же — «мизинчиковые». Я отковырнул крышку брелока, достал батарейку, вставил в диктофон. Тот тихо пискнул и загорелся красным глазком. Работает. Я сунул диктофон в карман — вдруг пригодится. Убрав сумку под кровать, я уже собрался выходить, как снаружи послышался странный треск. Я замер. Кто-то приближался. Шаги были медленными, тяжёлыми — нечеловеческими. Они целенаправленно шли к домику. Чёрт. Бах! Кто-то с силой ударил в дверь. Ещё раз. И ещё. Я держал дверь с другой стороны, сжимая пистолет. Хорошо сейчас этой ненормальной Слави. У неё-то боевой. Монстр за дверью, видимо, понял, что стучаться бесполезно. Но уходить не собирался. Я вспомнил совет той странной Слави — идти в заброшенный лагерь. Может, и правда стоило послушать? К счастью, через несколько минут шаги начали удаляться. Я ещё посидел, вслушиваясь, а когда убедился, что опасность миновала, выдохнул. Оставаться в лагере было опасно. Соблазн запереться в домике и переждать был велик. Но монстры глупы. Значит, пионеры где-то прячутся. Надо дойти до кружков. Всё дело в той сломанной штуковине. Я медленно открыл дверь и осмотрелся. Поблизости никого не было. Звуки, если и доносились, — откуда-то издалека. Стараясь не шуметь, я двинулся к площади. Каждые несколько шагов останавливался, прислушивался. Звуков стало больше — лагерь не пустовал. Но мне, видимо, везло: на моём пути было пусто. Через несколько минут я достиг площади. И не ошибся. Похоже, она стала излюбленным местом этих тварей. Наблюдая из кустов, я насчитал трёх особей. Выглядели они жутко: зомби-пионеры бесцельно бродили, не обращая внимания ни на что — даже друг на друга. Движения медленные, иногда они замирали, будто о чём-то задумывались, а потом резко меняли направление. Картина малоприятная. Настоящий фильм ужасов конца девяностых. Сидя в кустах, я в очередной раз подумал, что всё происходящее очень похоже на галлюцинации воспалённого алкоголем и таблетками мозга. Советский лагерь, который по ряду признаков совсем не похож на типичный. Девушки-красавицы как на подбор, все разные, с яркой индивидуальностью. А теперь ещё и зомби. Галлюцинации или нет — надо действовать. Я выждал момент, когда монстры отвлеклись, и несколькими резкими движениями оказался на другой стороне дороги. Затем медленно пополз к кружкам. Удача сопутствовала: по пути никто не встретился. Я осмелел и, насколько возможно, перешёл на шаг. Здание кружков встретило меня гробовой тишиной. У входа я замер, прислушиваясь. Внутри, кажется, никого. Я вошёл. Картина оказалась противоположностью моему домику — здесь явно была драка. Вещи сброшены со столов, на стене — следы крови. Из помещения тянулся кровавый след. Пионер тащил своих жертв — друзей Гриши. Зрелище было отвратительным. Я попытался убедить себя, что за годы службы в МУРе видал и не такое… но не получилось. Зверское убийство двух подростков — такого я ещё не видел. Какие мотивы двигали этим загадочным Пионером? Зачем эти жертвы? В своей пафосной речи он упоминал Ротмана, «Эру милосердия» и «Эру террора». Что, чёрт возьми, он имел в виду? Мне оставалось надеяться, что девочки нашли укрытие. Опомнившись, я направился в кладовку, где стоял загадочный аппарат. То, что от него осталось, восстановлению не подлежало. Судя по всему, его били молотком — прибор был разломан на мелкие кусочки. Кто-то очень не хотел, чтобы его восстановили. Моя теория подтверждалась. На потолке мигала красная лампочка — та самая, о которой говорил Гвоздь. Сигнал тревоги. Теперь можно было с уверенностью сказать: именно поломка этого устройства привела к страшным последствиям. Я вздохнул, прислонился спиной к стене и присел. Что теперь делать? Плана не было. Куда идти? Кого спасать? Славя… Прости, девочка моя. Не смог я тебя уберечь. Алиса… Ульяна… Лена… Мику… Чёрт побери. Они ведь все могли стать жертвами этого чокнутого ублюдка. Я никого не смог спасти. Не кому не смог помочь. Я опустил голову и вдруг нащупал в кармане диктофон. Достал, повертел в руках. Красный глазок горел ровно — батарейка работала. Я нажал на кнопку воспроизведения. В динамике что-то зашипело, а потом — голос. Не мой. Но знакомый. Он принадлежал Шурику. Я нажал на кнопку воспроизведения. Из динамика послышался шипение, а затем — голос. Спокойный, ровный, почти механический. Шурик. 17.11.2018. 12.11 День1. Поступил новый доброволец. Мужчина. Из полученных данных — только ФИО. Печорин Михаил Игоревич. Ни возраста, ни даты рождения, никаких других данных нет. Похоже, проблемы со связью. Аккуратен и насторожен, но на контакт с дубликатами идёт охотно. Не понимаю, знает ли он, где находится. 17.11.2018. 17.10. День 1 Связь так и не восстановлена. Система работает, но не отвечает. Технические проблемы возникли и в «Лебеде». Время нарушения чётко совпадает с прибытием испытуемого. Данных на него так и не поступило. 17.11.2018. 21.15. День 1. Связи нет. 17.11.2018. 23.30. День 1. Связи до сих пор нет. Техника работает нестабильно. 18.11.2018. 08.00. День 2 Уже почти час связи нет. Есть подозрение, что у испытуемого работает блокатор рецепторов. Агрессии не проявляет, в контакт с дубликатами входит быстро. Принял решение самостоятельно вступить с ним в контакт и узнать подробности. 18.11.2018. 11.00 День 2. Испытуемый на контакт пошёл. Но проявляет скрытую агрессию, подозрителен и внимателен. Врёт, подыгрывая общей обстановке. Выдаёт себя не за того, кем является. Связи нет. Ждём результатов медицинского обследования. 18.11.2018. 14.00. День 2 Медиком выявлен глубокий шрам, оставленный после ножевого ранения. По косвенным признакам обладает боевым опытом. Связь не восстановлена. Принято решение использовать протокол безопасности 02. За дальнейшим наблюдением я и медик отправляемся в «Лебедь». 18.11.2018. 23.00. День 2 Наблюдаемый с неизвестной целью проник в здание медпункта. Пробыл там около тридцати минут. Открыл ключами, которые, по всей видимости, украл у дубликата. Связь не вернулась. Протокол безопасности 02 в действии. 18.11.2018. 06.00. День 3 Связи нет уже третий час. Аппаратура не поддаётся контролю. Система наблюдения частично вышла из строя, не позволяя качественно контролировать объект. Принято решение использовать дубликат для дальнейшего наблюдения, а также вывести из лагеря любую критически важную информацию. Я выключил диктофон. В кладовке снова стало тихо. Только красная лампочка на потолке продолжала мигать, отсчитывая секунды. Выходит, когда я сюда попал, у них что-то сломалось. Вот почему он называл меня диверсантом. Но что такое «Лебедь»? Так или иначе, я получил ответы на некоторые вопросы. Судя по всему, в этом прекрасном месте я был не самым желанным гостем для некоторых его обитателей. С моим появлением здесь что-то пошло не так. Я понятия не имел, о каком «блокаторе рецепторов» они говорят. Но судя по тому, что все так интересовались, что я принимаю, это как-то связано с теми самыми антидепрессантами. Видимо, какая-то побочная реакция препарата, которая всех поставила на уши. Дубликаты. Обитатели этого лагеря. Какое нехорошее, стальное слово. Пионер называл их куклами. Всё говорит о том, что они не настоящие. Но как такое возможно? Мне трудно было удержать это в голове. Однако, судя по записям, которые я нашёл в медпункте, здесь когда-то были реальные, живые люди. У них в системе остались дубликаты. И имена у них те же. Всё это время они как-то за мной следили. И чем больше следили, тем больше боялись. Лебедь. Мне кажется, это какое-то место. Не то ли, до которого так хотел добраться Пионер? Ротман. Человек, который, похоже, стоит за всем этим. Но он мёртв. Как такое может быть. Из оцепенения меня вывели выстрелы, доносившиеся с улицы. Я не был уверен, что кто-то из обитателей лагеря имел при себе огнестрельное оружие… за исключением… Я выбежал в комнату и выглянул в окно. Так и есть. По улице бежала Славя. А за ней — чёрт подери…свора этих чудовищ. Попалась, милашка. Надо отдать ей должное — девка была не промах. Но силы были отнюдь не равными. Похоже, в магазине у неё кончились патроны, а перезаряжаться на ходу было неудобно. Я распахнул дверь. — Сюда! Быстро! Она метнулась внутрь. Я захлопнул железную дверь. Зомби окружили здание и принялись колотить по стёклам — как бешеные. — Они ворвутся! — Успокойся, — сказал я, прислушиваясь к ударам. — Не ворвутся. Окна тут пуленепробиваемые, дверь железная. Мы скорее с голоду умрём. Я помолчал. — А я, кстати, давно ничего не ел. — Я же сказала тебе идти в заброшенный лагерь! — прошипела Лжеславя. — А ты вообще кто такая, чтобы мне указания раздавать? — огрызнулся я. — У меня, вообще-то, вожатая есть. Ну, если её, конечно, не съели… Зомби продолжали натиск, но я понимал: сюда им не пробраться. Другое дело, что и мы сейчас находились в ловушке. — Зачем ты сюда пришёл? — Да вот, появилось свободное время, — язвительно ответил я. — Наконец-то решил в кружок записаться. «Славя» осмотрела помещение. Её взгляд остановился на кровавых следах, тянущихся из подсобки. Она посмотрела на меня. Я пожал плечами. Она зашла внутрь. Увидев, в каком состоянии находится загадочный прибор, она впала в смятение. — Это ты сделал?! — разъярённо прошипела она. — Зачем? — Я сюда созидать и чинить пришёл, а не ломать… — я развёл руками. — Да я уже догадался, что эта штука очень важная. — Ты даже не представляешь, насколько, — отрезала она. — А можно поподробнее? — Мне нет времени объяснять. — Правда нет времени? — я прищурился. — Куда торопишься? На улицу погулять? — Ты и так знаешь более чем достаточно. — Серьёзно? — я не сдержал усмешки. — По-твоему, то, что я знаю о волшебном советском пионерском лагере, где зомби едят пионеров, — это достаточно? — Меньше бы времени тратил на разглядывание задниц пионерок, знал бы больше, — бросила Лжеславя. — Будь добрее, — огрызнулся я. — Если бы не я, ты бы свой спортивный кросс с людоедами дальше продолжала. — Я тебя в лесу нашла в обнимку с двумя этими тварями, — парировала она. — Так что кто кому должен — вопрос открытый. Она кивнула на окно. — Оглянись. Мы в ловушке. Я посмотрел. Спорить с ней было тяжело. Пригласив даму на огонёк, я обеспечил нам внимание непрошенных гостей. Ребята выглядели жутко: кто-то строил страшные гримасы, кто-то — наоборот, весёлые, что смотрелось куда страшнее. Один из пионеров так переусердствовал в желании познакомиться поближе, что разбил голову о стекло. Его урок другим не послужил примером — на его месте тут же появился другой. — Ну что? — услышал я за спиной. — Есть идеи, как нас отсюда вытащить? Тоже мне, спасатель нашёлся. — Извините, пожалуйста, — я развёл руками. — Вас пригласили, но не настаивали. Повисло молчание. «Славя» осматривала помещение. Я стоял у окна, глядя на тварей, которые продолжали долбить в стёкла. — Ты знаешь, что тут произошло? — наконец прервала она тишину. Мне даже на миг показалось, что из её голоса исчез привычный гонор. — Знаю, — ответил я. — Этот лесной пионер. Он подговорил нескольких ребят пробраться сюда и уничтожить этот… не знаю… прибор. — я махнул рукой в сторону подсобки. — А когда они сделали задуманное, он пришёл сюда лично. Двоих зарезал отверткой. — Я вздохнул. — Одному удалось сбежать. — Понятно. — Она нахмурилась. — Но как им удалось сюда попасть? Это здание под контролем технического сотрудника. — Технический сотрудник? — я посмотрел ей прямо в глаза. — Ты про этого очкарика, который со мной тут три дня в прятки играл? — …ну да… — мне показалось, что от моей речи ей стало не по себе. — Он должен был пользоваться дубликатом «Шурик». — Дубликатом, — я кивнул. — Да, дубликатом. — Так что произошло? — Ну… этот ваш Шурик, видимо, принял меня за кого-то. За диверсанта, если быть точным. Стал он за мной следить. Настраивать против меня местный коллектив. Нехорошими словами меня называл. Ну, у меня нервишки и не выдержали. Пришёл с ним поговорить по душам, а он возьми и смойся в неизвестном направлении. И, как выяснилось, ваш важный объект оставил без охраны. Оказалось, что отличались высокими моральными качествами советские подростки только в книгах. Быстро решили чужое добро к рукам пригрести… — Понятно… — Славя сжала кулак. — Он нам нужен! Есть идеи, где его искать? — Полагаю, в одном из желудков этих тварей, — я кивнул в окно. — А медик… — Славя засуетилась. — Виола. Её ты тут встречал? — Встречал, — ответил я. — Нервная барышня. Со вчерашнего дня она пропала. — Есть идеи, где она может быть? — Да мне откуда знать?! В каком-то «Лебеде»! — Я кинул ей в руки диктофон и сорвался я на крик. — Я вообще не знаю ни где я, ни что тут происходит, ни что вы тут со своими дружками делаете! Славя меня не слушала, она с любопытством рассматривала диктофон. – — Ты знаешь, где «Лебедь»? — спросила она, пропустив мою тираду мимо ушей. В её глазах появилась надежда. — Знаю, — я вздохнул. — В парке у меня один живёт. Она нахмурилась, не понимая. — Да не имею я ни малейшего понятия ни что такое «Лебедь», ни где он находится! Я шагнул к ней. — Лучше скажи мне, что за фигня происходит? Сколько детей могло погибнуть? Где Славя? Где Алиса? Где Лена? — За них можешь не переживать, — холодно ответила Лжеславя. — Им не привыкать. Она посмотрела на меня в упор. — А вот у нас с тобой серьёзные проблемы. И никто нас спасать не придёт — это я тебе говорю точно. Нам нужно в «Лебедь». Только там мы можем это остановить, — она показала пальцем в окно. — Что такое этот ваш «Лебедь»? — огрызнулся я. — Система управления лагерем, — ответила она. — Не спрашивай, почему её так назвали. Она должна находиться где-то на территории. — Так это ваши игрушки, — я развёл руками. — Ты должна это знать. — Координаторы «Лебедя» меняются каждый цикл, — терпеливо объяснила она. — Их знают только сотрудники, которые работают непосредственно в лагере. Регламенты безопасности. — Да, я смотрю, у вас целая команда этим занимается, — усмехнулся я. — А ДМС у вас нет? Я бы, может, к вам на полставки устроился. — Послушай, — «Славя» заговорила тише, но от этого только жёстче, — мы сейчас в смертельной опасности. И я бы с радостью сказала, что смерть — это худшее, что может случиться... но, бывают вещи и похуже. Возьми себя в руки. — Она сделала паузу, сверля меня взглядом. — Раз уж ты решил не отсиживаться в безопасном месте, будь добр — принеси хоть какую-то пользу и перестань ныть. Меня прорвало. — Восхитительно! — я всплеснул руками, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смешок. — Меня похитили, хрен знает во что втянули, жизнь мою подставили под удар, ничего не объяснили, а теперь ещё и лекцию читают о том, как важно взять себя в руки! Замечательно. Просто замечательно. «Славя» ничего не ответила. Только отвела взгляд — быстро, почти стыдливо. Я заметил, как дрогнули её ресницы. «Значит, всё-таки есть в тебе что-то человеческое», — подумал я, но вслух ничего не сказал. Вместо этого я принялся мерить шагами комнату — от стены к стене, заложив руки за спину, чтобы не сорваться и не вмазать кулаком по косяку. Тишину нарушал только звук с улицы — методичный, тупой, сводящий с ума. Бум. Бум. Бум. Это один из зомби с упорством дятла долбился лбом в пуленепробиваемое стекло. Остальные четверо стояли за его спиной, терпеливо ожидая своей очереди. Я остановился, глубоко вздохнул и заставил себя посмотреть на «Славю» — не с вызовом, а устало. Хочу я того или нет, но, похоже, придётся работать с этой ненормальной стервой. — Ладно. — Я кивнул в сторону окна, за которым маячили тени. — Этот «Лебедь». Если мы его найдём... Он сможет всё это остановить? — Я ткнул пальцем в стекло. — У нас получится спасти, как ты их называешь... дубликатов? Алису? Лену? Ульяну? «Славя» задумалась. Её взгляд ушёл в сторону, в пустоту, будто она прикидывала в уме какие-то расчёты. А потом — медленно, словно через силу — утвердительно кивнула. — Достаточный для тебя стимул? — спросила она, и в её голосе на миг прорезалась едва заметная хрипотца. Я промолчал. Только сжал челюсти. — Так что нам нужно делать? Найти твоих дружков? Виолу, Шурика и этого... — я замялся, пытаясь подобрать слово, — с кривой рожей. — С кривой рожей? — брови «Слави» поползли вверх. Впервые на её лице промелькнуло искреннее, почти детское удивление. — Кого ты имеешь в виду? — Ну, такого... — я скривился, пытаясь изобразить гримасу, — с рожицей. Не найдя слов, я просто подошёл к столу, взял старую газету, что лежала на краю, и молча протянул ей. «Славя» опустила взгляд на пожелтевшую бумагу. И я увидел, как её глаза — те самые, что минуту назад метали молнии, — вдруг округлились от ужаса. — Что?! — Она буквально выхватила газету у меня из рук, впившись взглядом в фотографию Ротмана. — Ты видел его здесь?! — Да я, честно говоря, сам не уверен, видел или нет, — я пожал плечами, чувствуя себя полным идиотом. — Может, приснилось. История, знаешь ли, бредовая. — Рассказывай. — Её тон снова стал железным, но теперь в нём звучало неприкрытое напряжение. — Подробно. Я вздохнул, присел на край верстака и уставился в пол, собираясь с мыслями. — Вчера мне кто-то подсунул под дверь записку. Мол, приходи в полдень на футбольное поле, будет интересный разговор. Я пришёл — и никого. Только трое агрессивных подростков, с которыми у меня, мягко говоря, были натянутые отношения. — Я невесело усмехнулся. — По голове настучали знатно. Сознание потерял. А дальше... — я замялся, потирая затылок, — чёрт его знает, что было. Очнулся в какой-то тёмной комнате, привязанный к стулу. А напротив — вот этот, — я кивнул на газету. — Вежливый, обходительный. Представился «Толиком». Спрашивал, кто я, откуда, на кого работаю. Угрожал пытками, но так... будто делал одолжение. Я сделал паузу, перевёл дыхание. — А самое смешное, что этот Анатолий, судя по твоей же газете, мёртв уже лет шесть. А потом я снова очнулся на поле — избитый, но живой. Сначала думал, что записка — дело рук тех хулиганов. Но оказалось, они сами получили такую же. Кто-то методично сводил нас в одной точке. Я замолчал. Девушка слушала, не перебивая, но я заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжимавших край стола. — Письмо у тебя с собой? — спросила она отрывисто. — Покажи. Я сунул руку в карман джинсов и мысленно поблагодарил себя за машинальную привычку перекладывать вещи при смене одежды. Записка была на месте — мятая, влажная, с уже поплывшими чернилами. Я протянул ей комок бумаги. «Славя» взяла его двумя пальцами, брезгливо, но внимательно вгляделась в каракули. Двух секунд ей хватило. — Всё ясно, — выдохнула она, и я впервые увидел на её лице не злость, а ледяную, расчётливую ярость. — Я знаю этот почерк. Она подняла глаза на меня, и в них полыхнуло что-то тёмное. — Нам нужно выбираться отсюда. Немедленно. Она заметалась по помещению, лихорадочно обшаривая взглядом стены, потолок, углы — в поисках выхода, которого здесь попросту не было. Я подошёл к окну. Пятеро. Они стояли плечом к плечу, и каждый по очереди прикладывался лбом к стеклу — методично, без эмоций. Судя по гулким ударам со стороны входа, их товарищи развлекались точно так же. Я выпрямился, отряхнул ладони от пыли и, не оборачиваясь, направился в подсобку. Взгляд сразу упал наверх: на потолке темнел квадрат люка. Старая краска по краям облупилась — его явно открывали, и не раз. — Что ты знаешь об этих тварях? — спросил я, разглядывая люк и прикидывая, как до него добраться. — Что они такое? На что способны? — Это система безопасности нейросимуляции, — сухо ответила «Славя» из-за моей спины. Голос её звучал безжизненно, как у диктора, зачитывающего инструкцию. — Довольно изощрённая. Если лагерю угрожает опасность, она принудительно выгружает из него пользователей. Нейросимуляция. Выгружает. Пользователи. Я переваривал услышанное, продолжая смотреть вверх. — Выгружают... — медленно повторил я. — То есть, по-простому, убивают? — Не совсем. — Она покачала головой. — В прямом смысле умереть здесь нельзя. А вот куда тебя отправит система в случае принудительного выхода... — Она запнулась, и я услышал, как она сглотнула. — Этого никто не знает. И желающих проверять на себе, поверь, не находится. Я наконец обернулся и посмотрел на неё. — Нельзя было придумать что-нибудь... погуманнее? Мигающую лампочку, например? Или вежливый голос: «Покиньте помещение»? — Ротман был весьма эксцентричным человеком, — на губах «Слави» мелькнула кривая усмешка. — И, на свою беду, большим поклонником Джорджа Ромеро. Она выдержала паузу. — Большим фанатом Ромеро, говоришь... Я на мгновение завис, глядя в одну точку. В памяти всплыли курсантские ночи: пустая казарма, наряд вне очереди, старый видеомагнитофон и затрёпанная до дыр кассета с «Рассветом мертвецов». Фильм за фильмом, ночь за ночью, пока не начинало тошнить от одного вида экранной плоти. Интересно, насколько дотошно этот «Толик» воспроизвёл повадки своих тварей. Есть ли у них те же слабые места? Последний фильм Ромеро, который я смотрел в осознанном возрасте, — «Земля мёртвых». 2004 год, кажется. Значит, создатель этого ада должен был его видеть. Должен был знать. В голове щёлкнуло. Я резко развернулся и, не тратя слов, бросился к дальней стене, где под верстаком пылилась картонная коробка с маркировкой «ФЕЙЕРВЕРК». Пальцы сами сорвали крышку, зашуршали по упаковочной бумаге. — Эй! — «Славя» шагнула ко мне, в её голосе зазвенела тревога. — Ты что задумал? — Если умирать, то с фанфарами, верно? — Я выпрямился, держа в руках плотный цилиндр салюта. Пятьдесят залпов, судя по этикетке. — Итак, что мы имеем... Салютная батарея. Пятьдесят выстрелов. Хм. — Я встряхнул коробку, прислушиваясь. — Интересно, сработает ли? «Славя» смотрела на меня как на сумасшедшего. Впрочем, в её глазах, помимо ужаса, мелькнуло что-то ещё — кажется, отчаянная надежда, которую она сама себе боялась разрешить. Я схватил табурет, подтащил к люку, вскочил на него. Задвижка поддалась не с первого раза — старая, проржавевшая, она нехотя лязгнула и отошла в сторону, открыв тёмный провал. Пахнуло сыростью и холодным ночным воздухом. Я подтянулся, выбрался наверх, вдохнул полной грудью. Протянул руку вниз. Она замешкалась — всего на долю секунды. Я видел, как в её глазах боролись гордость и инстинкт самосохранения. Потом она сжала губы, ухватилась за мою ладонь — хватка оказалась крепкой, почти мужской, — и через мгновение уже стояла рядом со мной на покатой крыше. Я пригнулся, быстро оглядел периметр. Здание окружали. Со всех сторон, кроме одной: у левого угла, где рос старый разлапистый клён, твари сгрудились меньше всего. Узкий просвет, метра три шириной. Шанс прорваться был, но крошечный. Я опустил салютную батарею на середину крыши, выровнял, размотал фитиль. — Быстро бегаешь? — спросил я, не оборачиваясь. — Уж точно быстрее тебя, — фыркнула она, но я слышал, как дрогнул её голос. - Куда бежать? - Библиотека. — Тогда будь готова. Я прикинул маршрут. Библиотека. Отсюда — метров 300, через площадь, мимо памятника Генде,. Путь неблизкий, и главное сейчас — чтобы молодые лёгкие этого семнадцатилетнего тела меня не подвели. — Значит, слушай. — Я повернулся к ней, встретившись взглядом. — Если эти твари и правда работают по канонам Ромеро, то яркая вспышка и грохот должны сбить их с толку. Отвлечь. Дать нам фору. — А ты уверен? — она прищурилась, но в голосе не было насмешки — только напряжение. — А у тебя есть план получше? Она промолчала, сжав челюсти. — Готова? «Славя» коротко кивнула. Я чиркнул зажигалкой — крошечный огонёк заплясал на кончике фитиля, жадно вгрызаясь в пороховую нить. Зашипело. Я выпрямился во весь рост и, не прячась, шагнул к краю крыши. Через несколько секунд, показавшихся вечностью, ночное небо взорвалось. Первый залп — ослепительно-алый, с пронзительным свистом. Второй — изумрудно-зелёный, рассыпавшийся мириадами искр. Третий, четвёртый, пятый... Темнота над лагерем расцвела буйством красок. Я посмотрел вниз. Они стояли, запрокинув головы. Все, как один. В их мёртвых, стеклянных глазах плясали отблески фейерверка — красные, зелёные, золотые. Челюсти отвисли, руки безвольно повисли вдоль тел. Они смотрели в небо с тем же тупым, бессмысленным восторгом, с каким когда-то, наверное, смотрели на праздничный салют в своей прежней, человеческой жизни. — У нас около минуты, — выдохнул я, хватая «Славю» за руку. — Погнали! И мы рванули к краю крыши. Самого момента прыжка я не уловил — только короткий миг свободного падения, свист воздуха в ушах, а затем — глухой удар о землю, отозвавшийся вибрацией в позвоночнике. Я замер на секунду, прислушиваясь к телу. Вроде удачно. По крайней мере, острой боли нет — только ноющее эхо в коленях. Жить буду. «Славя» приземлилась в метре от меня. На мгновение мне показалось, что её посадка вышла менее удачной: она как-то неловко подвернула ногу, и я уже дёрнулся было к ней. Но она не дала мне и шанса. Вскочила на ноги с грацией раненой кошки, резким движением вскинула руку, указывая направление — туда, в молочную пелену тумана, — и рванула с места со спринтерской скоростью. Чёрт. Оставалось только догонять. Мы бежали сломя голову. Я даже не успевал сосредоточиться на чём-то конкретном — только мелькание собственных кроссовок по асфальту, рваное дыхание, колотящееся где-то в горле сердце да размытый силуэт впереди. Погони не было — но я бежал так, будто за мной гнался весь лагерь. Впрочем, за Лжеславей угнаться всё равно не выходило. Её фигура то появлялась в просветах тумана, то снова исчезала, и расстояние, между нами, неумолимо росло. Хорошо бегает, зараза. Форменная спортсменка. К счастью, по пути нам не встретился никто — ни живой, ни мёртвый. Похоже, всю вечеринку мы собрали у кружков, и сейчас они были заняты куда более приятным зрелищем, чем погоня за двумя перепуганными беглецами. Небесный фейерверк, как выяснилось, привлекает даже тех, у кого давно нет ни души, ни разума. Минуты нам хватило, чтобы в таком бешеном темпе оказаться перед дверьми библиотеки. Я хотел было остановиться, упереться ладонями в колени и перевести дух — лёгкие горели, во рту стоял металлический привкус. Но у «Слави», похоже, были свои планы. Не дав мне и секунды передышки, она выхватила из-за пазухи пистолет и фонарик, с ходу распахнула дверь и ворвалась внутрь. Мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ней, на ходу хватая ртом воздух. Помещение библиотеки встретило нас глухой, ватной тишиной. Ни души́. Казалось, хаос, охвативший лагерь, обошёл это место стороной. Стеллажи стояли ровно, книги не были разбросаны, стол Жени сиротливо пустовал. Ни погрома, ни следов борьбы — только пыль, мирно плавающая в луче фонарика. «Славя» быстро обшарила помещение, выхватывая светом каждый угол, каждую тень. — Посмотри, чем можно закрыть дверь! — бросила она, не оборачиваясь. Я оглянулся. Дверь закрывалась с этой стороны на засов — старый, деревянный, с расшатанными пазами. Выглядел он ненадёжно, но всё лучше, чем ничего. По крайней мере, неожиданно сюда никто не ворвётся — у них будет минута-другая, чтобы подготовиться. Я задвинул засов, и деревянный брус с глухим стуком лёг в пазы. — Мы же сюда, наверное, не читать пришли? — спросил я, оборачиваясь к «Славе». — Дай мне минуту. Она уже стояла у дальнего стеллажа и методично, одну за другой, осматривала книги. Не читала — именно осматривала, проводя пальцами по корешкам, заглядывая за ряды, будто искала что-то конкретное. Я замер у двери, разрываясь между жгучим любопытством и необходимостью следить за входом. Последний залп салюта я услышал около минуты назад. Значит, концерт окончен. Горе-пионеры вот-вот придут в себя и отправятся на поиски завтрака. И этим завтраком, судя по всему, будем мы. «Славя» тем временем переключилась с книг на пол. Она опустилась на корточки и внимательно, сантиметр за сантиметром, принялась ощупывать напольное покрытие. А потом — резким, отточенным движением — сдвинула дощатый щит в сторону. Под ним темнел люк. Как в дешёвых детективах, честное слово. — Помоги. Я схватился за ручку. Ожидал, что придётся попотеть — ржавчина, время, всё такое, — но, к моему удивлению, крышка поддалась на удивление легко, почти беззвучно. Под ней открылся чёрный провал, из которого тянуло сыростью и чем-то затхлым. Лестница уходила вниз, в полную, абсолютную темноту. — Дамы вперёд, — пробормотал я, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем я себя чувствовал. «Славя» ничего не ответила. Только молча перекинула ноги через край и начала спускаться. Я последовал за ней, нащупывая ступеньки в кромешной тьме, и, прежде чем моя голова скрылась в проёме, нашарил над собой крышку люка и осторожно опустил её на место. Тихий стук — и мы оказались отрезаны от внешнего мира. Подсобка. Небольшое помещение без единого источника света. Только мешки, набитые чем-то сыпучим, громоздились вдоль стен. — Сахар... — сухо прокомментировала «Славя», проведя ладонью по ближайшему мешку. Из подсобки вёл узкий туннель — протиснуться в него можно было только по одному. «Славя», не раздумывая, двинулась вперёд, и мне снова оставалось только идти следом, ориентируясь на звук её шагов. — Что это за место? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но эхо подземелья сделало его глухим и чужим. Ответа не последовало. Только уверенные шаги впереди. — Привет, Славя. Я вздрогнул. Из темноты, прямо перед нами, проступил силуэт. Женя. Но в этот раз её было трудно узнать. Нет, внешне с ней ничего не случилось — та же пионерская форма, те же волосы, те же очки в толстой оправе. Но взгляд... Это был не взгляд шестнадцатилетней девочки-библиотекаря. Так смотрят женщины, которые многое видели, многое пережили и давно перестали чему-либо удивляться. Уставший, цепкий, всезнающий взгляд. — Привет, Жень, — спокойно ответила «Славя». Так спокойно, будто они встретились в очереди за хлебом. — Он вас ждёт. — Тогда веди. «Славя» обернулась ко мне и коротко кивнула: следуй за мной, не отставай. Я молча подчинился. Мы двинулись дальше в темноту — на этот раз втроём. Я уже перестал различать даже собственные руки, вытянутые вперёд, и шёл буквально на звук: глухой гул шагов впереди, эхо, отражающееся от невидимых стен. В воздухе стояла промозглая сырость, а где-то далеко-далеко раздавался низкий, едва уловимый гул — будто работал огромный механизм, спрятанный глубоко под землёй. Внезапно пространство вокруг взорвалось ярким, режущим светом. Я инстинктивно зажмурился, прикрывая глаза ладонью, и замер, пытаясь как можно быстрее адаптироваться. Перед глазами плыли цветные пятна, но очертания комнаты уже проступали сквозь них. Знакомые очертания. Я здесь уже был. Буквально вчера. Та самая комната. Тот самый монитор. То самое кресло. А перед нами, освещённый холодным светом ламп, стоял виновник торжества собственной персоной. — Здравствуйте, мои дорогие. — Голос Толика звучал почти ласково, по-отечески. — Мы вас заждались. Признаюсь, сильно беспокоились. Рад вас видеть. — Здравствуйте, Анатолий Германович, — сказала «Славя» стальным, лишённым всяких эмоций голосом. Толик поморщился, как от зубной боли, и протестующе поднял пухлую ладонь. — Нет-нет-нет. — Он покачал головой с видом уставшего учителя, поправляющего нерадивого ученика. — Всего лишь его тень. Осколок сознания, которому суждено до скончания времён пребывать в заточении этого лагеря. — Он сделал короткую, почти театральную паузу. — ДРВ, если вам будет угодно. — ДРВ? — переспросил я, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение от всех этих аббревиатур. — Дубликат с расширенными возможностями. — Толик благосклонно кивнул, явно наслаждаясь моментом. — Как и мой ассистент «Евгения», — он указал на Женю, застывшую у стены с непроницаемым лицом. — В отличие от прочих обитателей лагеря, мы осознаём, кем являемся. Мы способны принимать самостоятельные решения, влиять на ход событий в рамках нашей компетенции и, что немаловажно, обладаем волей. — Он переплёл пальцы на животе. — Да, в определённом смысле меня можно называть Ротманом. Я — носитель его опыта и знаний. К сожалению, далеко не всех, но лишь тех, которыми мой создатель соблаговолил со мной поделиться. Он перевёл взгляд на меня, и на его нарисованном лице мелькнуло нечто вроде сожаления. — С Михаилом мы уже имели честь познакомиться. Правда, нашу первую встречу трудно назвать тёплой. — Он усмехнулся. — Ну а вы, полагаю, в представлении не нуждаетесь. «Славя» шумно выдохнула, и я услышал в этом вздохе целую гамму чувств: усталость, презрение, злую иронию. — Ясно. — Она скрестила руки на груди. — Этот подонок оставил тут свою куклу. И теперь кукла изображает из себя Бога в изгнании. Женя дёрнулась было вперёд, её глаза за толстыми линзами опасно сверкнули, но Толик остановил её лёгким движением руки — властным, но не резким. — В какой-то степени в ваших словах есть доля правды, — согласился он с почти оскорбительным спокойствием. — Однако, перейдём к делу. Чем я обязан вашему визиту? — Что случилось в лагере? — «Славя» шагнула вперёд, и её голос зазвенел требовательно. — Почему сработала система безопасности? Ротман развёл руками — жест получился карикатурно-беспомощным. — Причина очевидна. Проникновение на территорию дефектного дубликата. Кто-то отключил защитный купол, и теперь, следуя заложенной логике, система пытается принудительно выгрузить всех пользователей. — Дубликаты! — не выдержал я, чувствуя, как в висках начинает стучать. — Может, хоть кто-нибудь мне наконец объяснит, что это, чёрт возьми, такое?! Повисла пауза. Толик посмотрел на меня с интересом — так смотрят на подопытную мышь, которая вдруг начала демонстрировать неожиданно разумное поведение. — Невежливо с моей стороны отвечать вопросом на вопрос, — произнёс он задумчиво, — но всё же... у вас не возникло никаких собственных предположений на этот счёт? Возникло. Конечно, возникло. Но даже мысленно озвучивать это не хотелось — слишком уж безумно и слишком уж страшно. Я тяжело вздохнул, отводя взгляд в сторону. — Скажите, Михаил, — Толик подался чуть вперёд, и в его голосе появилась почти ласковая настойчивость, — вам не приходилось замечать странности в поведении местных обитателей лагеря? Я снова взял паузу. Краем глаза заметил, что «Славя» чуть подалась вперёд — то ли хотела вмешаться, то ли ей и самой было любопытно, к каким выводам я пришёл. Пришлось аккуратно подбирать слова, складывая разрозненные наблюдения в нечто связное. — Гиперболизированность характеров, — начал я медленно, глядя куда-то в пол. — Нарочитая позитивность. Слишком яркая, почти глянцевая внешность. Ярко выраженные, почти карикатурные черты. Нежелание или неспособность обсуждать определённые темы... — Я запнулся, подбирая итог. — Всё это выглядит так, будто... будто оно ненастоящее. Будто нарисованное. — Верно, Михаил. — Толик удовлетворённо кивнул. — Дубликаты — это программы, загруженные в нейросеть. Они — носители личностных качеств реально существовавших людей, запрограммированные действовать по заданным алгоритмам. Простыми словами — куклы, которые играют свои роли в этом чудесном месте ровно до тех пор, пока пользователь извне не возьмёт их под прямой контроль. Синхронизируется с ним, и не овладеет его телом. Создание дубликата — это очень трудоемкий труд. Нужны биометрические данные, это месяцы работы. Но без него, до недавнего времени в систему было не попасть. - Как же я тогда тут очутился. Если у меня нет дубликата? - Толик кивнул в сторону «Лжеслави». Те, кто над эти сейчас работают, те кто похитили изобретение моего создателя, похоже удачно модернизировали систему. Дубликаты стали создаваться автоматически при входе в нее. Это существенный прорыв. И вы этому пример. Внутри у меня всё похолодело. — Выходит... всё вокруг — это?.. — Я обвёл рукой пространство, не в силах подобрать слово. — Нейросимуляция? Всё, что я вижу, — ненастоящее? — Что есть настоящее, а что — нет... Вопрос, знаете ли, риторический. — Толик философски пожал плечами. — Но в вашем, прагматичном понимании — да. Всё, что вас окружает, все, с кем вам довелось здесь общаться, — это образы. Картинки. Визуальные и тактильные импульсы, которые со скоростью света поступают в ваш головной мозг. — Типа... виртуальная реальность? — выдавил я, цепляясь за единственное знакомое понятие. — Не виртуальная. — Ротман покачал головой. — Здесь всё работает на совершенно иных принципах, объяснение которых заняло бы долгие часы. Если совсем грубо: через квантовый передатчик в ваш мозг поступают фотоны. Они взаимодействуют с нейронами, преобразуясь в визуальные и тактильные сигналы. А ваше физическое тело в это время пребывает в состоянии глубокого сна. — Он сделал паузу, давая мне переварить. — Я бы сравнил это со сном. Очень ярким, осязаемым, детальным... но контролируемым извне. — Кем контролируемым? — мой голос прозвучал глухо, почти хрипло. — Боюсь, ответ на этот вопрос мне неизвестен. Я замолчал, переваривая услышанное. В голове не укладывалось. — Это звучит... нереалистично. — Я покачал головой, чувствуя, как внутри поднимается волна отрицания. — Такого не существует. Это... это невозможно. — Существует, Михаил. — Голос Толика стал почти сочувствующим. — И, более того, этой технологии уже больше тридцати лет. Мой создатель стоял у самых её истоков. Я поднял на него глаза. В горле пересохло. — Где я на самом деле? — спросил я тихо. — Где моё тело? — Предполагаю, что вы были погружены в сон ещё в автобусе, — ответил Толик с той же спокойной, почти лекционной интонацией. — В кабину был запущен изофлуран — ингаляционный анестетик. Совершенно безопасный для жизни, уверяю вас. Где именно сейчас находится ваше физическое тело, сказать трудно. Но можете не переживать: метод безболезненный и обратимый. — Тебе ли не знать, ублюдок... — внезапно с гневом выплюнула «Славя». Голос её сорвался, и я увидел, как побелели костяшки её пальцев, сжатых в кулаки. — Ты же сам его и придумал. Анатолий перевёл на неё взгляд — долгий, тяжёлый, полный какой-то странной, неестественной грусти. Так смотрят не на врага, а на давнего знакомого, перед которым виноват, но уже не можешь ничего исправить. — Возможно... у вас есть за что меня ненавидеть, — произнёс он тихо. Я почувствовал, что разговор уходит куда-то в сторону их личных счётов, а у меня в голове до сих пор звенело от одного слова. Дефектный дубликат. — Что значит «дефектный»? — вмешался я, шагнув вперёд. — Что с ним не так? Ротман перевёл взгляд на меня, и я снова ощутил себя подопытным образцом под микроскопом. — Дубликат одного из испытуемых, — начал он, тщательно подбирая слова. — После огромного количества циклов пребывания в системе он... возомнил себя той самой личностью, на основе которой был создан. Одна из лучших работ моего создателя, надо признать. Ирония в том, что именно совершенство привело к поломке. Дубликат обрёл самосознание, принял себя за оригинал и теперь готов пойти на всё, чтобы выбраться отсюда. В голове у меня не укладывалось. Совершенно. Я стоял и молча переваривал, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Меня похитили. Погрузили в симуляцию. Несколько дней я общался с куклами, даже не подозревая об этом. А потом симуляция начала уничтожать саму себя, чтобы остановить одну-единственную куклу, которая каким-то чёртовым образом вышла из-под контроля. — Пионер, — выдохнул я, потирая переносицу. — Он называет себя Пионером. Я общался с ним. Он искал выход из лагеря и надеялся, что я ему помогу. — И, как я погляжу, всё же помогли, — в голосе Толика проскользнула едва заметная ирония. — Я не специально. — Я сжал зубы. — Он просто воспользовался ситуацией. — Хватит лекций! — резко оборвала «Славя», и её голос хлестнул по комнате, как удар бича. Она шагнула к приборной панели, ткнула в неё пальцем. — Ты можешь это остановить! Ротман посмотрел на неё, и впервые за всё время я увидел на его нарисованном лице что-то похожее на настоящую усталость. — Если бы мог, дорогая, я бы уже это сделал. — Он развёл руками — жест вышел каким-то обречённым. — К сожалению, мои возможности здесь весьма и весьма ограничены. Осталась пара трюков, которые я ещё могу использовать. Как, например, наша с Михаилом не самая приятная первая встреча. — Он бросил на меня короткий взгляд. — Но на этом, увы, всё. — Бесполезный старик! — «Славя» топнула ногой, и я услышал в её голосе не только злость, но и отчаяние. — Где «Лебедь»?! Нам срочно нужно туда! Ротман медленно поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнуло нечто вроде печального удивления — будто он ожидал от неё большего. — Славяна, — произнёс он мягко, почти по-отечески, — полагаю, месторасположение «Лебедя» вам должно быть очевидно. Ротман, не обращая внимания на вспышку «Слави», продолжил всё тем же ровным, почти менторским тоном: — Подобные места принято прятать от посторонних глаз. Как правило — под землёй. Но при этом к нему должен быть обеспечен нормальный, беспрепятственный доступ для обслуживающего персонала. Кроме того, оно должно быть безопасным и оснащённым системой жизнеобеспечения. «Славя» замерла. На мгновение её лицо стало отрешённым — она явно прокручивала в голове услышанное, сопоставляя с чем-то, известным только ей. А потом коротко, резко кивнула. — Ну, конечно. Бомбоубежище. Она резко развернулась ко мне, и в её глазах снова загорелся тот самый хищный, командирский огонь. — Ты со мной? Или дальше будешь лекции этого маразматика слушать? Я замялся. В голове роились десятки вопросов — о природе симуляции, о том, кто за всем этим стоит, о моём теле, которое сейчас неизвестно где лежит без сознания. Я перевёл взгляд на Толика, надеясь на ещё хоть крупицу информации. — У меня ещё много вопросов, — произнёс я, чувствуя, как внутри борются страх и жгучее любопытство. — Если не поторопимся, — отрезала «Славя», уже направляясь к выходу из комнаты, — у тебя будет целое бесконечное лето, чтобы получить на них ответы. Я снова посмотрел на Ротмана. Тот вздохнул — устало, почти по-человечески, — и развёл руками. — Боюсь, вам и вправду следует последовать её примеру, Михаил. — В его голосе не было ни угрозы, ни насмешки, только странная, почти отеческая настойчивость. — Время сейчас играет отнюдь не на вас. Я уже собирался развернуться и последовать за «Славей», как вдруг поймал его взгляд. Что-то в нём было. Что-то странное, неуловимое. Не страх — нет, этому нарисованному лицу страх, кажется, был неведом. Скорее... предвкушение? Или тревога? Словно он знал что-то, чего не договаривал, и теперь смотрел на меня, как смотрят на человека, идущего по минному полю, — с затаённым дыханием и надеждой, что тот всё же дойдёт. - Вы знаете кто она такая, я кивнул в сторону «ЛжеСлави». - Не знаю. Но я знаю единственного человека, который мог синхронизироваться с дубликатом «Слави» и так меня ненавидеть. Моргнув, я отвёл взгляд и, не сказав больше ни слова, двинулся следом за «Славей».  Я догнал «Славю» уже в библиотеке. Она стояла у окна, чуть отодвинув штору, и безразлично скользнула по мне взглядом — будто проверяла, не отстал ли, и тут же потеряла всякий интерес. Пистолет уже был у неё в руке. Она методично осматривала окрестности, переводя взгляд с одной точки на другую, и губы её были плотно сжаты. — Пойдём длинным путём, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. Голос звучал сухо, по-военному. — Сейчас уходим в лес, сразу за библиотекой. Идём вглубь, потом сворачиваем к озеру. Огибаем его и дальше — снова через лес. — Она опустила пистолет и посмотрела на меня. — Если обойдётся без сюрпризов, минут через сорок будем на месте. Не отставай. Будь внимателен. Я молча кивнул. Мы выскользнули наружу. Туман всё ещё висел над лагерем — густой, молочный, неестественно плотный, — но, кажется, стал чуть прозрачнее. Или это глаза начали привыкать. С минуту мы стояли, прижавшись спинами к стене библиотеки, и вслушивались. Тишина. Только где-то далеко, на грани слышимости, разносился протяжный, утробный вой — каннибалы перекликались друг с другом, но сюда, к библиотеке, их почему-то не тянуло. «Видимо, у зомби аллергия на чтение», — мелькнула дурацкая мысль, и я едва сдержал нервную усмешку. — Пошли, — шепнула «Славя». Мы двинулись. Она — впереди, я — в нескольких шагах позади, стараясь ступать как можно тише. Несколько раз у меня чесался язык — хотелось задать вопрос, хоть что-то спросить, разбить эту гнетущую тишину. Но каждый раз я одёргивал себя: любой звук сейчас мог стоить нам жизни. Лесополоса начиналась сразу за библиотекой — спасительная стена деревьев, в которую мы нырнули, едва переводя дух. Здесь, под кронами, тумана стало заметно меньше, и появилось обманчивое, почти убаюкивающее чувство безопасности. Мы уходили всё дальше вглубь, старательно избегая протоптанных тропинок. «Славя» ориентировалась на местности так, будто знала здесь каждый куст, каждую корягу. Периодически она замирала, поднимала руку, прислушивалась — и затем коротким жестом указывала направление. Я послушно следовал. Минут десять мы шли в таком режиме — молча, напряжённо, настороженно. Но постепенно её плечи чуть расслабились, шаг стал шире и увереннее. — Сейчас будет попроще, — бросила она через плечо, и в голосе её впервые за долгое время проскользнуло что-то похожее на обычную человеческую усталость, а не на командирский лай. — Мы немного за пределами купола. Здесь они на нас, скорее всего, не наткнутся. Но ухо всё равно держи востро. Я молча кивнул, хотя она и не смотрела в мою сторону. Лес вокруг казался вымершим — ни птиц, ни шороха листвы, только наши собственные шаги, хрустящие по прошлогодней хвое. И от этой тишины было даже страшнее, чем от далёкого воя зомби. Я шёл, уставившись в землю, и пытался уложить в голове то, что сказал Ротман. Нейросимуляция. Не то чтобы я об этом не догадывался. С первых минут всё происходящее вокруг казалось мне ненастоящим — слишком красивым, слишком правильным, слишком идеальным, чтобы быть правдой. Но девочки... Они были как живые. Думали, переживали, проказничали, хулиганили. Каждая — со своим голосом, своими привычками, своими странностями. Как вообще возможно представить, что они не живые? А эта «Лжеславя»... Она явно не торопится делиться со мной подробностями. Интересно, почему? Внутренние регламенты не разрешают? Или просто не считает нужным? Я поднял глаза и уставился в её прямую, напряжённую спину, маячившую впереди. — Знаешь, что смешно? — начал я сам, не дожидаясь, пока тишина станет совсем уж невыносимой. — Я добровольно иду помогать тем, кто меня здесь запер. — Я хмыкнул, качая головой. — Правда, иронично? — Тебя никто не заставляет, — бросила она через плечо, даже не сбавив шага. — Можешь остаться здесь. Уж точно справлюсь без такого плаксы, как ты. Я пропустил шпильку мимо ушей. Не до того. — Может, хоть расскажешь, за что я заслужил такое счастье в виде путёвки в летний лагерь? — не унимался я. — Я видел в записях, что я, якобы, «доброволец». Но вот незадача — не припоминаю, чтобы подписывал какие-то согласия. «Славя» долго не отвечала. Так долго, что я уже решил: ответа не будет. Но она вдруг заговорила — не оборачиваясь, сухо, почти равнодушно: — Я не имею никакого отношения к тому, как ты сюда попал. — Она сделала короткую паузу. — Но очень тебе сочувствую. Последняя фраза прозвучала с такой откровенной иронией, что я невольно скривился. — Ну а мысли-то у тебя какие-то есть? — не отставал я. — Ты же в курсе, чем вы тут занимаетесь? Я так понял, не кофе варите. — Мысли есть, — отрезала она. — Но это не значит, что я готова с тобой ими делиться. — Прекрасно. — Я развёл руками, хоть она и не видела этого жеста. — Отняли у человека четыре дня жизни — и никаких оправданий. Даже элементарного «извини» не дождёшься. Она резко остановилась. Так резко, что я едва не врезался ей в спину. Медленно, почти лениво обернулась и посмотрела на меня в упор. — Готова поспорить, что три из этих четырёх дней ты провёл просто прекрасно. Она сделала шаг ко мне, и на её губах расцвела отвратительная, издевательская улыбка — слишком широкая, слишком неестественная. — Успел уже трахнуть этот дубликат? — Она кивнула на себя, и в её глазах полыхнуло что-то тёмное. — Или, может, какой другой? Я опешил. Слова застряли в горле. Я просто стоял и смотрел на неё, чувствуя, как к лицу приливает кровь — то ли от злости, то ли от стыда, то ли от всего сразу. А она уже отвернулась, и лицо её снова стало непроницаемым, как маска. — Ах да, — бросила она, возобновляя шаг. — Три с небольшим часа. — Что — три с небольшим часа? — выдавил я, всё ещё не оправившись от её предыдущей реплики. — Не четыре дня. Три с небольшим часа. — Она говорила буднично, словно объясняла ребёнку прописную истину. — День за час. В твоей голове время идёт намного быстрее. И это ещё стандартные настройки. При желании можно прокрутить целый цикл за двадцать минут. Я замер, переваривая услышанное. — Семь дней за двадцать минут? — переспросил я, чувствуя, как внутри поднимается волна отвращения. — А это не оставляет никаких последствий в головном мозге? Повисла пауза. «Славя» не ответила сразу, и эта заминка сказала мне больше, чем любые слова. — Надо же, — произнесла она наконец, и в её голосе впервые за весь разговор проскользнуло что-то похожее на уважение. — А ты умнее, чем кажешься. Дальше мы продолжили путь в полной тишине. Новая Славя, кем бы она ни была на самом деле, вообще оказалась не особо разговорчивой. Да и у меня после её последней выходки пропало всякое желание задавать вопросы. А они всё копились, наслаивались друг на друга, путались, сбивали с мысли. Кто она такая? Как оказалась в системе? Можно ли ей вообще доверять? Но, с другой стороны, кого я обманывал — она оставалась моим единственным, пусть и крайне сомнительным, союзником во всём этом безумии. «Если верить тому, что сказал Ротман... выходит, она тоже...» — мысль оборвалась, не успев оформиться во что-то внятное. — Мы почти пришли, — бросила «Славя», не оборачиваясь. И буквально через мгновение из-за деревьев проступили очертания заброшенного лагеря. Ещё в первый раз, когда я оказался здесь со Славей и Егором, это место показалось мне жутковатым и мрачным. Теперь же, в нынешней ситуации, оно выглядело в разы зловещее. Покосившийся корпус, чёрные провалы окон, тишина — густая, вязкая, давящая на уши. «Славя» не торопилась подходить ближе. Она замерла на опушке, вслушиваясь, и её рука машинально легла на рукоять пистолета. — Странно, — произнесла она едва слышно. — Что странно? — Слишком благополучно добрались. — Ты считаешь, это плохо? — Необычно. — Она покосилась на меня. — Будь начеку. Чем ближе мы подходили к зданию, тем мрачнее становилось вокруг. Впрочем, «Славя», кем бы она ни была, если и волновалась, то виду не подавала. Я, подражая своей напарнице — в кавычках, разумеется, — тоже изо всех сил пытался демонстрировать хладнокровие. Но себя не обманешь: ноги были ватные, и каждый шаг давался с трудом, будто я шёл по колено в воде. Мы отворили тяжёлую, рассохшуюся дверь и вошли внутрь. Та же пыль, тот же запах сырости и старого дерева. Та же гнетущая тишина. «Славя» быстро обвела помещение лучом фонарика. — Пошли. Здесь люк. Действительно, в соседней комнате, которую я уже видел в прошлый раз, в полу зиял очередной лаз, уводящий куда-то под землю. Ещё один подземный ход. Видимо, местные архитекторы питали к ним особую страсть. Треск. Мы оба замерли. Звук донёсся сверху — короткий, сухой, похожий на хруст половицы под чьей-то ногой. — Ты слышала? — прошептал я. — Наверху кто-то есть. — «Славя» вскинула пистолет. — Прикрой меня. Мы начали медленно, ступенька за ступенькой, подниматься по старой, жалобно скрипящей лестнице. Кто там мог быть? Очередной пионер-вурдалак? Или тот, кто пострашнее? Второй этаж встретил нас всё той же заброшенной комнатой. Той самой, где мы с настоящей Славей нашли перепуганного Витю. Казалось, это было совсем недавно, а по ощущениям — в прошлой жизни. На первый взгляд, в комнате никого не было. Только пыль, старый матрас у стены и покосившийся шкаф в углу. — Может, показалось... — начал я, но осёкся под взглядом «Слави». — Проверим шкаф, — отрезала она. В этот раз она осталась позади, держа меня на прицеле — вернее, пространство за моей спиной. Я медленно, стараясь не шуметь, двинулся к шкафу. Напряжение нарастало с каждым шагом, сердце колотилось где-то в горле. Перед самой дверцей я на мгновение замер, переводя дух. — Открываю. Бах! Я резко рванул створку на себя и отскочил в сторону, а «Славя» вскинула пистолет, готовая выстрелить в любую тень. То, что я увидел внутри, одновременно напугало и тронуло меня до глубины души. — Пожалуйста, не надо! — раздался сдавленный, дрожащий голос. — Алиса? Гриша? Я опустил «Осу» и шумно, с облегчением выдохнул. «Славя», бросив на меня короткий взгляд, тоже убрала оружие. — Миша? Славя? — Алиса выглянула из шкафа, щурясь от света фонарика. — Вы живы? — Фух... — Я провёл ладонью по лицу. — Можно перевести дух. Я ведь сам сказал Грише идти в старый лагерь. Уже и забыл об этом — столько всего произошло с тех пор. Алиса выбралась из шкафа и, не дав мне опомниться, бросилась ко мне. Вцепилась в плечи, уткнулась лицом в грудь. — Миша... Миша... — Её голос дрожал, срывался на всхлип. — Мне было так страшно... Я обнял её — осторожно, почти невесомо, чувствуя, как под ладонями дрожат её худенькие плечи. — Всё хорошо. Успокойся. Вы в безопасности. — Я говорил тихо, но твёрдо, стараясь передать ей хоть толику своего сомнительного спокойствия. — Как ты тут оказалась? — Миша! — Она отстранилась, заглядывая мне в лицо, и в её глазах плескалась смесь ужаса и отчаянной надежды. — Что произошло?! Кто этот пионер? Откуда взялись монстры? Что вообще происходит?! — Я... — Я запнулся, подбирая слова. — Я сам ещё толком ничего не знаю, Алис. Пытаюсь разобраться. Я перевёл взгляд на шкаф. Гриша так и не вышел. Он стоял в глубине, вжавшись спиной в заднюю стенку, и смотрел перед собой невидящими, остекленевшими глазами. — Гриша, ты как? — позвал я. Молчание. Даже не пошевелился. — Что с ним? — спросил я у Алисы, понизив голос. — Он почти ничего не говорит, — прошептала она, не оборачиваясь. — Пришёл, забился в угол и молчит. — Ему тяжело досталось, — я вздохнул. — Но, как бы странно это ни звучало, сейчас это место — самое безопасное во всём лагере. Алиса вдруг встрепенулась, схватила меня за руку. — Миш... а где остальные? Ульяна! — Её голос сорвался на крик. — Я потеряла Ульяну! — Я не знаю, где она, — честно ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Почему никто не приезжает? Где милиция? — В её глазах стояли слёзы. — У меня нет ответов, Алис. — Я покачал головой. — Расскажи, как ты сама тут оказалась. Она судорожно вздохнула, пытаясь успокоиться. — Я... я и сама толком не могу сказать. — Она сглотнула. — После того, как всё началось... Я сидела в домике. Сначала крики, потом паника... Я выбежала и просто побежала куда глаза глядят. Бежала, пока не добежала сюда. Спряталась на втором этаже. А чуть позже пришёл он. — Она кивнула в сторону шкафа. — Сказал, что ты велел ему идти сюда. Наверное, это единственное, что он вообще сказал с тех пор. — У него шок, — я снова посмотрел на застывшего Гвоздя. — Чтобы отойти, понадобится время. — Миш... — Алиса сжала мою руку. — Что нам делать? Я накрыл её ладонь своей и заглянул ей в глаза. — Так. Слушай меня внимательно. Сидите здесь тихо. Не высовывайтесь, не шумите, не привлекайте внимания. Я буду разбираться. — Нет! — Алиса вцепилась в мой рукав мёртвой хваткой. — Не оставляй меня здесь! — Со мной идти опасно. — Я мягко, но настойчиво попытался высвободить руку. — Тут будет лучше, поверь. — Прошу, нет! — Её голос сорвался, а в глазах стояли слёзы. — Я пойду с тобой. Пожалуйста! — Миша... — раздался за спиной ледяной голос «Слави». — Оставь эту куклу. С ней ничего не случится. Я резко обернулся. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Алису с холодным, почти брезгливым равнодушием — так смотрят на сломанную игрушку, которую пора выбросить. — Куклу? — Я почувствовал, как внутри закипает раздражение. — Славя, зачем ты так? Она даже бровью не повела. Только чуть заметно пожала плечами — мол, что тут непонятного? Я снова повернулся к Алисе. Она смотрела на меня снизу вверх — заплаканная, перепуганная, с дрожащими губами. Настоящая. Живая. Плевать, что там говорят про фотоны и нейросимуляцию. — Послушай, Алис... — Я присел перед ней на корточки, стараясь говорить как можно мягче. — Мы идём в очень опасное место. Тебе правда лучше переждать здесь. Сюда монстры не должны добраться. Да, тут не очень уютно, — я обвёл взглядом пыльную комнату, — но относительно безопасно. — Пожалуйста... — прошептала она, и её пальцы снова сжали ткань моей рубашки. — Мне очень страшно... Я выдохнул, закрыл на мгновение глаза и принял решение. — Ладно. — Я поднялся и посмотрел ей прямо в глаза. — Только держись близко. Не отставай ни на шаг. И если что — беги. Беги и не оглядывайся. «Славя» за моей спиной недовольно фыркнула — громко, демонстративно. — Мы теряем время, Миш. — В её голосе звенело раздражение. — Она нас будет только тормозить. — Славя, да что с тобой не так?! — Я резко развернулся к ней, чувствуя, как сжимаются кулаки. — Со мной всё в порядке. — Она выдержала мой взгляд, даже не моргнув. — А вот ты, похоже, забыл, где находишься. Я не могу оставить её здесь одну. Не могу — и всё. — Твоё добродушие сейчас неуместно! — Она шагнула ко мне, и в её глазах полыхнуло что-то холодное, почти жестокое. — Ей всё равно! С ней ничего не случится, неужели ты не понимаешь?! Это всего лишь образ! Картинка, которую рисуют в твоём мозгу под действием направленных фотонов! Как ты можешь этого не понимать?! — О чём вы говорите? — Алиса переводила растерянный, испуганный взгляд с меня на «Славю» и обратно. — Миша, кто она? Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить закипающую внутри ярость. — Я сказал: мы берём её с собой. И точка. — Я чеканил каждое слово. — По-другому я поступить не могу. «Славя» несколько секунд сверлила меня взглядом, и я почти физически ощущал, как в её голове прокручиваются варианты — от «вырубить меня и уйти одной» до «плюнуть и согласиться». — Да я смотрю, тебе бы не помешало посидеть тут несколько десятков циклов, — процедила она наконец, и в её голосе смешались презрение и усталость. — Может, тогда бы дошло. Она развернулась и, не дожидаясь ответа, двинулась к люку. — Пошли. Время не ждёт. Я взял Алису за руку — её ладонь была холодной и дрожала — и повёл за собой. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, которую я старательно глушил, я понимал: Славя, возможно, права. Её цинизм имел под собой железобетонную основу. Но я всё равно настоял на своём. Чем я руководствовался? Этого я и сам себе не мог объяснить. Может, нейросимуляция и правда довела меня до такого состояния, что я уже не в силах отличить живого человека от набора фотонов. А может, мне просто было страшно оставаться наедине с этой холодной, расчётливой стервой, для которой всё вокруг — расходный материал. — А что с ним? — «Славя» кивнула в сторону шкафа, и в её голосе не было ни капли сочувствия, только деловитость. — Его мы тоже берём? Я перевёл взгляд на Григория. За всё время нашего появления он не проронил ни слова. Даже не пошевелился. Казалось, после нашей встречи ему стало только хуже: он вжался в угол шкафа ещё глубже, если это вообще было возможно, и смотрел перед собой остекленевшими, совершенно пустыми глазами. Мальчик, который ещё вчера пытался меня избить, теперь выглядел как сломанная кукла. Буквально. — Гриша, — позвал я негромко. — Идёшь с нами? Тишина. Даже не моргнул. — Этого точно брать нельзя, — резюмировала «Славя», и я услышал в её голосе не жестокость, а холодный, профессиональный расчёт. — Сильно повреждён. Странно... — Она чуть склонила голову, разглядывая Гвоздя, как энтомолог разглядывает незнакомое насекомое. — Я раньше не видела этого дубликата. Что он из себя представляет? — У каждого дубликата есть своя функция, верно? — Я пожал плечами, чувствуя, как внутри поднимается горечь. — В таком случае это местный хулиган и задира. — Хм... — «Славя» задумалась, постукивая пальцем по подбородку. — Интересно, зачем он был им нужен... — Что будет, если мы оставим его здесь? — спросил я, уже зная ответ. — Ничего не будет. — Она безразлично пожала плечами. — Будет сидеть тут до конца цикла. Он, в отличие от других кукол, менее проработан. Видимо, поэтому и не вызывает столько жалости. — Она бросила на меня короткий, колючий взгляд. — Даже у такого слюнтяя, как ты. Я выдержал её взгляд. «Слюнтяй». Может, и так. Может, в этом новом, перевёрнутом мире моё нежелание бросать тех, кто нуждается в помощи, и правда выглядит глупо и неуместно. Но по-другому я не умел. — Слюнтяй, говоришь... — Я медленно кивнул, не отводя глаз. — Возможно. Я бросил последний взгляд на Гришу — он так и остался сидеть в шкафу, неподвижный, молчаливый, потерянный. Живой памятник самому себе. — Пошли, — сказал я и, не оборачиваясь, двинулся к люку. Алиса, всё ещё державшая меня за руку, послушно засеменила рядом. «Славя», хмыкнув что-то себе под нос, последовала за нами. Мы втроём снова спустились вниз. Первой, как всегда, шла Славя — уверенно, не оглядываясь, будто этот мрачный коридор был ей до боли знаком. Алису я пропустил вперёд, чтобы она постоянно оставалась у меня на виду, а сам замыкал цепочку, то и дело бросая взгляды через плечо — туда, где в темноте могло прятаться что угодно. Мы вернулись к открытому люку. Чёрный провал в полу дышал сыростью и холодом. — Лезем, — коротко бросила Славя и, не дожидаясь ответа, взялась за край люка. Я повернулся к Алисе. Она стояла, вжав голову в плечи, но взгляд её был твёрдым — испуганным, но решительным. — Уверена, что хочешь с нами? — спросил я негромко. — Там может быть опасно. Очень опасно. Алиса ничего не ответила. Только коротко, почти резко кивнула, давая понять: отступать она не собирается. Я уважал это. Первой в люк скрылась Славя. Секунд через десять снизу донёсся её голос — сухой, деловитый: — Чисто! — Алиса, спускайся. Я за тобой. Она молча кивнула и, на мгновение задержав дыхание, полезла в тёмный проём. Я остался в комнате один. Тишина давила на уши. Где-то наверху, за стенами старого лагеря, бродили твари, но здесь, в этом пыльном склепе, было почти спокойно. Почти. «Что ж... моя очередь», — подумал я и полез третьим. Мы оказались в коридоре. Но не в земляном, грубо вырытом туннеле, как я ожидал, а в техническом — с бетонными стенами, покрытыми кабелями и трубами, уходящими куда-то в темноту. Под ногами — ровный пол, над головой — низкий потолок с редкими, тусклыми лампами, которые едва разгоняли мрак. — Для чего здесь это место? — спросил я, оглядываясь. — Кто его конструировал? — Его не конструировали, — отозвалась Славя, не оборачиваясь. — Его рисовали. Физики и нейробиологи. Это что-то вроде испытательного полигона. — Испытания? — я удивлённо поднял бровь. — Заброшенный лагерь задумывался как страшное, мрачное место, в которое испытуемый должен был попасть на третий день нейросимуляции. — Она говорила ровно, будто зачитывала инструкцию. — Реальной угрозы оно не представляет. Просто нагнетает жути. Проверка страхом. Ну и духом приключений, если угодно. Ты, по идее, уже должен был здесь побывать. — Я был, — ответил я, вспоминая вылазку со Славей и Егором. — Но этого люка либо не было, либо меня сюда просто не повели. — Возможно, в этой версии лагеря оно задумывалось как техническое помещение, — предположила Славя. — Решили сделать так, чтобы испытуемые сюда не попадали. Случайно. — Звучит логично. — Я хмыкнул. — Вот только если кружки охранялись так, что попасть туда было целой проблемой, то сюда вход даже не закрыт. — Да... — Славя на мгновение замедлила шаг. — Я тоже об этом подумала. И это странно. — Думаешь, Ротман мог нас обмануть? Она бросила на меня короткий взгляд через плечо, и в нём промелькнуло что-то тёмное. — От этого ублюдка можно ожидать всего, чего угодно. — Почему ты его так ненавидишь? — спросил я, надеясь наконец получить хоть какой-то ответ. Славя промолчала. Только спина её напряглась, а шаг стал жёстче. Я понял: эта тема закрыта. По крайней мере, пока. Мы подошли к массивной железной двери. Она выглядела так, будто её установили здесь ещё в середине прошлого века — тяжёлая, клёпаная, с большим колесом-штурвалом вместо ручки. — Не думаю, что она открыта, — заметил я, оценивая толщину металла. — Надейся, что открыта. — Славя взялась за штурвал. — Обходной путь, конечно, есть. Но он тебе точно не понравится. — Открывай. К моему удивлению, несмотря на внушительный вид, механизм поддался на удивление легко. Штурвал провернулся почти без усилий, и тяжёлая дверь с глухим, утробным стоном отошла в сторону. Мы вошли внутрь. Помещение и правда напоминало бомбоубежище. У стены — узкая железная кровать, заправленная серым, казённым одеялом. Рядом — простой деревянный стул. В углу, на крючках, висели несколько костюмов химической защиты — пыльных, но, кажется, ни разу не использованных. Воздух здесь был спёртым, затхлым, пахло старым бетоном и чем-то едва уловимо химическим. Я обвёл помещение взглядом, надеясь увидеть хоть что-то, напоминающее пульт управления или компьютерную панель. Ничего. Только гулкое эхо наших шагов и тусклый свет единственной лампы под потолком. — И где же обещанный «Лебедь»? — спросил я, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. Славя молчала, медленно обходя помещение и внимательно осматривая стены. Славя медленно обвела помещение цепким, сканирующим взглядом. Стены, пол, потолок, убогая кровать, стул, костюмы химзащиты. Ничего. Пусто. — Чёрт... — выдохнула она сквозь зубы, и я впервые услышал в её голосе не раздражение, а что-то похожее на растерянность. — Обманул. Ублюдок обманул. Она резко развернулась к двери, за которой мы только что вошли, и замерла. Оттуда, из глубины технического коридора, донёсся звук — далёкий, едва различимый, но отчётливый. Шаги? Шорох? Или что-то другое? — Я проверю, — бросила она, уже направляясь к выходу. — Ждите здесь. — Славя, подо... Договорить я не успел. Тяжёлая железная дверь с глухим, утробным стоном закрылась за ней, отрезая нас от внешнего мира. Лязгнул засов — или мне это только показалось? Я остался стоять посреди бомбоубежища, чувствуя, как тишина начинает давить на уши. Алиса стояла рядом, вцепившись в мой рукав, и её дыхание было частым, поверхностным. А потом я услышал музыку. Тихую, приятную, обволакивающую. Она звучала не снаружи — она рождалась где-то внутри, в самой глубине сознания. Мелодия, которую я не слышал целую вечность, но узнал бы из тысячи. Наша мелодия. Её мелодия. Стены бомбоубежища начали растворяться. Бетон, трубы, пыльные костюмы — всё это медленно, неотвратимо затягивалось мягким, тёплым, ослепительно-белым светом. Он заполнял пространство, проникал под кожу, вымывал из груди всю боль, всю тревогу, всю чёртову усталость, что копилась месяцами. Оставался только покой. Глубокий, всепоглощающий, почти наркотический. — Миша... Голос. Её голос. Я вздрогнул всем телом, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Из стены — нет, уже не стены, а из самой белизны — проступил силуэт. Сначала размытый, сотканный из света и тени, а потом — чёткий, живой, настоящий. Она. Моя жена. Та, которую я потерял. Та, без которой моя жизнь превратилась в бесконечный, серый ноябрь. Она улыбалась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда переворачивалось внутри. Её глаза сияли. Волосы мягкими волнами спадали на плечи. — Миша... — повторила она, и в голосе её было столько нежности, столько тоски, что у меня перехватило дыхание. — Я так скучала... Наконец-то ты дома. Я сделал шаг вперёд. Ноги сами понесли меня к ней — туда, в этот тёплый, спасительный свет, где не было ни боли, ни страха, ни чёртовой симуляции. Только она. Только мы. Но что-то держало меня. Чьи-то руки вцепились в моё плечо, в рукав, в пояс — отчаянно, изо всех сил. — Нет! — Голос Алисы прорвался сквозь пелену, тонкий, срывающийся. — Миша, стой! Где-то далеко, на грани слышимости, раздался глухой удар в железную дверь, а за ним — крик Слави, искажённый металлом и расстоянием: — Чёрт, закрыто! Алиса, не давай ему идти! Держи его! ДЕРЖИ! А потом — другой голос. Вкрадчивый, сладкий, проникающий прямо в мозг, минуя уши. Голос Пионера: — Да... давай... иди к ней... ты же этого хочешь... иди... — ДЕРЖИ ЕГО, НЕ ОТПУСКАЙ! — снова крик Слави, уже громче, отчаяннее. — Миша, — она протянула ко мне руку, и я видел каждую чёрточку на её ладони, каждый изгиб пальцев, — иди скорей ко мне... я жду... я так долго ждала... — Чёрт, больно! БОЛЬНО! — Вопль Пионера резанул по ушам, полный ярости и страдания. — Миша, стой! — Алиса вцепилась в меня мёртвой хваткой, повисла на плече, но я почти не чувствовал её веса. Я рвался вперёд, туда, к свету, к ней. — Отпусти! — заорал я, пытаясь сбросить с себя чужие руки. — Отстань! — Не отпускай его, слышишь! — Голос Слави был уже совсем близко, за самой дверью. А потом — ещё один голос. Незнакомый. Женский. Тихий, но отчётливый, звучащий не снаружи, а где-то в самой глубине моего собственного сознания: — Не иди туда... там плохо... не иди... — НЕТ! БОЛЬНО! НЕ НАДО! БОЛЬНО! — Крик Пионера перешёл в визг, полный нечеловеческой муки. Дверь с грохотом распахнулась. Я почти вырвался — пальцы Алисы соскальзывали, я уже сделал шаг, ещё один — и был бы там, с ней, навсегда... А потом — резкая, ослепительная вспышка боли в затылке. Свет погас. Музыка оборвалась. Её лицо, такое родное, такое любимое, рассыпалось на миллион осколков и растворилось в темноте. Я рухнул на бетонный пол, даже не почувствовав удара. Я нёсся через вечернюю Москву, сжимая в одной руке букет — три алые розы, схваченные на бегу в ларьке у метро, — а другой вдавливая педаль газа в пол на каждом свободном просвете. Часы на приборной панели горели зелёными цифрами: 21:32. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Опоздал на два с половиной часа. Дежурство затянулось — сначала одно задержание, потом другое, потом гора бумаг, которую я клятвенно обещал добить ещё вчера. Денис, спасибо ему, согласился подписать за меня остальное, но даже так я вырвался только в девятом часу. А потом — пробки. Будто вся Москва сговорилась не пустить меня домой. Я взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и забарабанил в дверь собственной квартиры. Ключи, как назло, куда-то запропастились в карманах куртки. Дверь открылась. Она стояла на пороге — в домашнем халате, с убранными в небрежный пучок волосами, и смотрела на меня без упрёка. Просто устало. И от этого было в сто раз больнее. Я буквально вломился в прихожую, едва не споткнувшись о собственные ботинки, и выставил перед собой букет, как щит. — С Восьмым марта, дорогая! — выпалил я, пытаясь отдышаться. — Прости, что опоздал. Всё кольцо стоит, я... Она взяла букет — аккуратно, почти невесомо, — и покачала головой. В её глазах не было злости. Только грустная, всё понимающая улыбка, от которой у меня внутри всё сжалось. — Миш, ну ты же обещал... — сказала она тихо. — Прости, дорогая. — Я стянул куртку, бросил куда-то в сторону. — Там опять задержания, бумаг куча... Я и так с Денисом договорился, чтобы он за меня дописал, честное слово... Она медленно повертела головой, разглядывая меня — растрёпанного, взмыленного, с бегающими глазами. Вздохнула. — Печорин. — Она покачала головой, и в её голосе прозвучала нежность пополам с горькой иронией. — Ты женат на своей работе. Я замер. Открыл рот, чтобы возразить — и не нашёлся. Потому что она была права. Чёрт возьми, она была абсолютно права. А она уже повернулась и пошла на кухню — ставить розы в воду. Постепенно взгляд стал фокусироваться. Сначала — мутные, расплывчатые пятна, потом — смутные очертания, и наконец — серый, холодный полумрак. — Он очнулся? — Голос Алисы, приглушённый, встревоженный. — Похоже на то... — Сухой, усталый голос Слави. Я лежал на чём-то твёрдом и ледяном, привалившись спиной к такой же холодной, шершавой стене. В помещении стоял тусклый, едва живой свет — кажется, от одинокой лампы где-то позади, — и пахло сыростью, землёй и чем-то затхлым. Глаза я открыл, но ещё несколько минут просто не мог собрать мысли в кучу. Они расползались, как разбитое зеркало, и в каждой осколочной картинке была она. Она тут была. Она меня звала. Почему... почему меня не оставили с ней? Зачем помешали? Затылок болел — тупо, настойчиво, с каждой пульсацией отдавая в виски. Судя по ощущениям, приложили меня знатно. Спина и ноги саднили, будто меня волокли по камням — и, скорее всего, так оно и было. Слишком много потерь сознания за последнее время. Нехорошая тенденция. Рядом я чувствовал чьё-то присутствие, даже слышал дыхание, но мысли всё ещё отказывались выстраиваться во что-то осмысленное. Лагерь. Славя. Дублер, которого не оказалось. Белый свет. И она. Та, что звала меня к себе. — Приходишь в себя? — Голос Слави прозвучал без привычной резкости, почти участливо. — Я... я не знаю... наверное, — выдавил я, и собственный голос показался чужим — глухим, ватным. — Отдохни ещё пять минут. Должно скоро пройти. — Что... что со мной было? — Я с трудом повернул голову, пытаясь сфокусироваться на её силуэте. Славя хмыкнула — мрачно, без тени улыбки. — Сюрприз от Ротмана. Принудительное пробуждение. — Она сделала паузу, и в её голосе прорезалась злая ирония. — Ещё чуть-чуть — и всю оставшуюся жизнь ты бы ходил под себя и пускал слюни. Я моргнул, пытаясь переварить услышанное. — Я не понимаю... — Ротман нас обманул. — Славя тяжело вздохнула, и я услышал, как она провела ладонью по лицу. — Здесь нет никакого «Лебедя». Его план был совсем в другом. Я заставил себя шире открыть глаза и осмотреться. Мы сидели в каком-то узком, слабо освещённом помещении, больше похожем на шахту или технический колодец. Славя сидела рядом, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги. Напротив, поджав колени к груди, сидела Алиса — бледная, с огромными, испуганными глазами, но, кажется, целая. — А в чём был его план? — спросил я, чувствуя, как мысли понемногу обретают чёткость. Славя помолчала, подбирая слова. — Похоже... он хотел синхронизировать твоё тело с Пионером. Я не уверена, но очень похоже на это. — Это как? — Пионер хочет выбраться из симуляции. — Она говорила медленно, будто объясняла ребёнку. — Он не осознаёт, что он дубликат. Он искренне считает себя настоящим. Видимо, Толик предложил ему способ: вселиться в твоё спящее тело и покинуть лагерь. Проще говоря, сознание Пионера заняло бы твою физическую оболочку. Я уставился на неё, чувствуя, как по спине бежит холодок. — И это бы сработало? — Конечно нет. — Она покачала головой. — Это уничтожило бы Пионера. А тебя... тебя оставило бы на всю жизнь с тяжёлым повреждением мозга. Даже тяжелее, чем у тебя сейчас. — Она бросила на меня короткий, колючий взгляд. — Пионер был здесь. Я его не видела, но слышала. И, судя по его воплям, процесс ему не понравился. — Почему именно в этом убежище? — Идеальное место. — Славя развела руками. — Изолированное, защищённое. Они предусмотрели всё. — Она сделала паузу и кивнула в сторону Алисы. — Кроме того, что с нами окажется она. Алиса вздрогнула, но ничего не сказала. Только ещё сильнее вжалась в стену. Я перевёл взгляд в темноту и тихо, почти шёпотом, произнёс: — Я видел свою жену. Свою бывшую жену. Она меня звала. Славя повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не насмешка, не холод, а почти человеческое любопытство. — Интересно. — Она чуть склонила голову. — Выходит, так сильно её любишь? Я ничего не ответил. Только что-то невнятно прохрипел, отводя взгляд в сторону. В горле стоял ком. Славя выждала паузу и заговорила снова — уже мягче, без обычной резкости: — Если системе или её оператору нужно что-то принудительно сделать с пользователем, они используют этот трюк. Ловушка желаний. — Ловушка желаний? — переспросил я, всё ещё не глядя на неё. — Да. Ты просто видишь то, чего желаешь больше всего на свете. И идёшь за этим. Оторваться невозможно. — Она поморщилась, потирая костяшки пальцев. — Пришлось как следует дать тебе по голове. Ты ведь слышал музыку? — Да... слышал. — Аудиосигналы. Действуют напрямую на мозг, подавляют волю. И начинается... — Она махнула рукой, не договорив. Потом повернулась к Алисе. — Спасибо ей. Она не дала тебе туда уйти. Ты теперь перед ней в долгу. Я посмотрел на Алису. Она встретила мой взгляд и слабо, почти виновато улыбнулась. Я молча кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова. — Зачем Ротману меня убивать? — спросил я наконец, возвращаясь взглядом к Славе. — А он не хотел тебя убивать. — Она пожала плечами. — Ему нужен был не ты, а Пионер. Ты — просто расходный материал. Старая расчётливая скотина решила пожертвовать тобой, чтобы избавиться от дефектного дубликата. — Она хмыкнула. — Видимо, Пионер успел добраться до Ротмана раньше нас. — Откуда он вообще узнал, где искать Толика? — Слухи о том, что кто-то сидит под библиотекой, ходили по лагерю давно. — Славя пожала плечами. — Так что ничего удивительного. По крайней мере, теперь мне становится понятно, почему ты его так ненавидишь. Славя ничего не ответила. Она уставилась в стену — в серый, холодный бетон, будто видела там что-то, недоступное моему взгляду. Её глаза медленно, неотвратимо наливались гневом. Не тем показным, командирским раздражением, что я видел раньше, а чем-то глубинным, застарелым, тлевшим годами. Настоящей, выстраданной ненавистью. С одной стороны, мне стало не по себе — такой я её ещё не видел. А с другой... с другой, я впервые по-настоящему разглядел в этих глазах что-то человеческое. Не функцию, не роль, не «дубликата с расширенными возможностями». Живую, раненую душу. Она заговорила. Глухо, монотонно, будто зачитывала приговор — себе, ему, всем нам. — Десять лет назад... один заведующий кафедрой нейробиологии университета решил провести эксперимент. Он взял за основу разработку ещё советских времён — проект, над которым трудился в юности, в закрытом НИИ. Ему удалось создать квантовый передатчик. Через него, с помощью направленных фотонов, он передавал визуальную и тактильную информацию напрямую нейронам мозга. Даже по нынешним временам это звучит как фантастика. А тогда... Она замолчала, сглотнула. — После развала Союза про технологию забыли. Применения ей так и не нашли. Слишком сложно, слишком дорого, слишком... непонятно зачем. Но он не забыл. Через много лет он сумел её воссоздать. Убедился, что она работает. И тогда... — Её голос дрогнул, и она замолчала снова, уставившись в одну точку. Я ждал. Не торопил. Понимал: эту тему ей даётся тяжело. — Протестировать её на своих студентах? — спросил я тихо, почти шёпотом. — Да. — Она выдохнула это слово, как выдыхают яд. — Выбрав нескольких студентов, он создал их дубликаты. Купил старый ржавый автобус... похищал их по одному и усыплял прямо в кабине. Для них проходила всего одна ночь. Одна-единственная ночь в душном, тёмном салоне. А здесь... — Она обвела взглядом стены шахты. — Здесь они проживали десятки циклов. Может, сотни. Влюблялись. Радовались. Искали выход. И даже умирали. И всё это — ради амбиций одного старого ублюдка. Ради его научного любопытства. — Чего он хотел этим добиться? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается холодная, липкая волна отвращения. Славя криво усмехнулась — горько, зло. — Он считал, что это их лечит. Якобы этот опыт способен исправить паттерны их поведения. Сделать лучше. Избавить от страхов, от травм, от «неправильных» реакций. — Она сделала паузу, и её голос зазвенел от едва сдерживаемой ярости. — А на деле он просто ломал им психику. Раз за разом. Цикл за циклом. Пока они не переставали понимать, кто они, где они и что из пережитого — реальность, а что — бред воспалённого мозга. Она замолчала. Тяжело дышала, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. В тусклом свете единственной лампы её лицо казалось высеченным из камня — резким, жёстким, почти неживым. Но глаза горели. Живые. Настоящие. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Гнев в её голосе, боль в каждом слове, эта застарелая, выстраданная ненависть — всё это не оставляло ни малейшего сомнения. Она была одной из них. Одной из тех самых студенток. Неужели я разговариваю с оригинальной Славей? С той самой, настоящей, чей дубликат встретил меня у ворот лагеря? — Нам надо идти. — Славя резко поднялась, отряхнула ладони от бетонной пыли. — Пионер всё ещё может быть где-то рядом. Я огляделся, пытаясь понять, где именно мы находимся. Узкие стены, грубо обработанный камень, ржавые крепления на потолке, уходящая в темноту штольня. — Похоже на какие-то шахты... — пробормотал я. — Это они и есть, — подтвердила Славя, не оборачиваясь. — Несложный лабиринт. Плохая новость: обратным путём нам нельзя. Слишком опасно. Хорошая новость: в том конце есть выход. — Она махнула рукой куда-то в темноту. — Опять плохая: выход прямо в центр лагеря. Придётся быть осторожнее. — И какой у нас план? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ мне не понравится. Славя обернулась через плечо, и в её глазах полыхнул холодный, решительный огонь. — Вздёрнуть Ротмана. Сказано это было так буднично, что по спине у меня пробежал неприятный холодок. Я невольно поёжился. Перевёл взгляд на Алису. Она сидела, вжавшись в стену, и выглядела до жути испуганной. Бледная, с огромными глазами, с искусанными губами. Ни следа той дерзкой, наглой девчонки, что встретила меня у домика вожатой. — Ты как? — спросил я негромко, присаживаясь рядом. — Бывало и получше... — выдавила она, не поднимая глаз. — Спасибо тебе. — Я осторожно коснулся её плеча. — Похоже, ты спасла меня от смерти. А скорее — от чего-то похуже. Алиса ничего не ответила. Только коротко кивнула и отвела взгляд, будто ей было стыдно или неловко принимать благодарность. Я помолчал, подбирая слова. — Слушай... Я понимаю, ты ещё в шоке. Может, тебе и правда остаться здесь? — Я обвёл взглядом мрачную шахту. — Местечко, конечно, не курорт, но тут относительно безопасно. Мы со Славей разберёмся и вернёмся за тобой. — Это не Славя. — Алиса мотнула головой, и в её голосе прорезалась упрямая, почти детская обида. — Не называй её так. — Алис... — Я вздохнул. — Я понимаю, она ведёт себя как последняя стерва... — Я всё слышу! — донеслось из темноты впереди. — ...но, тем не менее, похоже, это всё ещё наша любимая Славя, — закончил я, чуть повысив голос. Алиса выглядела совершенно подавленной. Я и сам не знал, как лучше поступить. Оставить её здесь, в холодной, мрачной шахте, одну — идея так себе. Но и тащить за собой в эпицентр этого безумия — не лучше. — Нет, — прошептала она наконец и подняла на меня глаза. — Я пойду с тобой. Пожалуйста, Миш... Я боюсь быть одна. — Со мной может быть ещё страшнее. — Я покачал головой. — Я не знаю, что там, впереди. — Вы идёте? — Голос Слави прозвучал уже откуда-то издалека, из глубины штольни. Я поднялся и протянул Алисе руку. Она вцепилась в неё — холодными, дрожащими пальцами — и позволила помочь себе встать. Впервые я видел эту девчонку — дерзкую, наглую, энергичную, вечно готовую к спору и приключениям — такой подавленной и растерянной. И от этого зрелища внутри что-то болезненно сжималось. Неужели она и правда кукла? Неужели все эти эмоции, которые я вижу в её глазах, — всего лишь плод моего воображения, набор фотонов, бьющих по нейронам? Мы медленно двинулись за Славей. Я пытался подобрать слова, как-то подбодрить Алису, но, как назло, в голову ничего не приходило. Только пустота и гулкое эхо наших шагов. — Ульяна... — пробурчала она едва слышно. — Уверен, с ней всё хорошо, — отозвался я, хватаясь за эту соломинку. — Тот, кто с ней свяжется, — тому не поздоровится. — Ты так думаешь? — Алиса подняла на меня глаза, и я впервые за долгое время увидел на её губах что-то похожее на лёгкую ухмылку. Нервную, слабую, почти неуловимую — но ухмылку. Я решил продолжить. — Уверен, она сейчас гоняет монстров по всей округе. Они от неё прячутся, а не наоборот. — Нам направо, — бросила Славя из темноты. Мы свернули. Алиса снова заговорила — тихо, почти шёпотом: — Почему это произошло? Кто этот пионер? Почему он хочет нас убить? Что мы ему плохого сделали? Я вздохнул, пытаясь найти простые слова для сложных вещей. — Сомневаюсь, что мы перед ним в чём-то виноваты. Думаю, ему просто страшно. А страх порождает ненависть и гнев. — Но должна же быть причина... — не унималась она. — Иногда люди просто сходят с ума, Алис. — Я покосился на неё. — Я уверен, мы придумаем, как его остановить. Всё будет хорошо. Доверься мне. Она помолчала, переваривая, а потом спросила — и в голосе её прозвучало что-то новое, неожиданно взрослое: — Это как-то связано с тобой? Он тоже из будущего? Из темноты впереди донёсся ироничный голос Слави — она уже ушла прилично вперёд: — О, я смотрю, ты тут уже успел всем всё растрепать. Я невольно хмыкнул, но тут же посерьёзнел и ответил Алисе: — Нет. Не совсем. Мы шли уже несколько минут, и я вдруг поймал себя на мысли, что впереди — тишина. Ни шагов, ни дыхания, ни привычного раздражённого окрика. — Славя? — позвал я, вглядываясь в темноту. Тишина. Только гулкое эхо моего собственного голоса, заметавшееся между каменных стен. — Славя! — уже громче, с нарастающей тревогой. Ничего. Мы с Алисой переглянулись. Она смотрела на меня огромными, испуганными глазами, и в них читался один и тот же вопрос: «Что теперь?» — Куда она делась? — прошептала Алиса. — Понятия не имею. — Я огляделся, пытаясь сориентироваться. Шахта уходила вперёд и разветвлялась надвое. В какой из этих чёрных провалов ушла Славя, было решительно непонятно. — И куда нам теперь? — Алиса нервно теребила край рубашки. — Понятия не имею, — честно повторил я. Мы двинулись наугад, держась левой стены и стараясь ступать как можно тише. Каждый шаг отдавался гулким эхом, и казалось, что за нами кто-то идёт — крадётся следом, дышит в затылок. А потом я услышал звук. Тихий, едва различимый — то ли шорох, то ли скрежет. Он доносился из-за старой деревянной двери, вбитой прямо в каменную стену шахты. Я жестом остановил Алису и указал на дверь. Она замерла, прижавшись спиной к холодному камню. Я медленно, стараясь не шуметь, вытащил «Осу» из-за пояса и снял с предохранителя. — Отойди, — одними губами прошептал я Алисе. Она отступила на несколько шагов, вжавшись в стену так, будто хотела с ней слиться. Я взялся за ручку — холодную, шершавую, — глубоко вдохнул и резко рванул дверь на себя. Из темноты, с истошным, почти звериным воплем, на меня вылетел Шурик. В руках он сжимал железную арматурину — длинную, ржавую, увесистую. Он замахнулся широко, неумело, вкладывая в удар всю свою панику и отчаяние. Я успел уйти в сторону — арматура со свистом рассекла воздух в сантиметре от моего уха и с лязгом врезалась в каменную стену, выбив сноп искр. Шурик по инерции подался вперёд, теряя равновесие. Он попытался замахнуться снова, но я уже сократил дистанцию. Резкий, короткий удар в живот — без замаха, без жалости. Он сложился пополам, как перочинный нож, выронил арматуру и рухнул на колени, хватая ртом воздух. Алиса стояла у стены, прижав ладони ко рту, и смотрела на происходящее широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Я мельком глянул на неё — жива, цела, не вмешивается. Уже хорошо. Шурик, хрипя и кашляя, попытался отползти назад. Он пятился задом по холодному каменному полу, пока не упёрся спиной в стену. Дальше отступать было некуда. Видок у него был, мягко говоря, потрёпанный. Очки съехали набекрень, одна линза треснула. Пионерская форма измята, перепачкана в грязи и какой-то ржавчине. Волосы всклокочены. Он весь дрожал — то ли от холода подземелья, то ли от страха, то ли от всего сразу. Провёл он здесь, судя по всему, немало времени. — Ну вот мы и встретились, — произнёс я, глядя на него сверху вниз. — Не трогай меня! — выкрикнул он, и голос его сорвался на визг. — Не трогай! Это всё из-за тебя! ВСЁ ИЗ-ЗА ТЕБЯ! Я покачал головой. Внутри закипала злость — холодная, контролируемая, но оттого не менее опасная. — Нет, дружище. — Я присел перед ним на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Не снимай с себя ответственность. Уж не знаю в деталях, чем вы тут занимались, но вот это всё, — я обвёл рукой пространство вокруг, — не моих рук дело. Он вжался в стену ещё сильнее, если это вообще было возможно. — Ну а раз мы так удачно встретились, — продолжил я, и голос мой стал жёстче, — ты, наверное, будешь рад поделиться со мной достижениями в области нейробиологии. Шурик затряс головой, что-то бормоча. Я медленно поднялся, сжимая и разжимая кулаки. Гнев требовал выхода. — Сейчас я из тебя всю дурь выбью. — Я знаю, что тебе нужно! — выкрикнул Шурик, вжимаясь спиной в каменную стену. Голос его сорвался на истеричный фальцет. — Я знаю, что тебе нужен «Лебедь»! Но хрен я тебе что скажу! Давай уже, убей меня! Я смотрел на него с недоумением. Парня трясло, он был на грани истерики, но при этом продолжал нести какую-то чушь. — Кто тебя послал сюда?! — не унимался он. — Иностранная разведка? Спецслужбы? Или скажи честно — это Гранин решил от нас избавиться?! «Да кто, чёрт подери, такой этот Гранин?» — мелькнуло у меня в голове. Имя всплывало уже не в первый раз, но я по-прежнему понятия не имел, что за фигура стоит за ним. — Слушай сюда. — Я присел перед ним на корточки и заглянул прямо в его перекошенное, грязное лицо. — Убивать я тебя не хочу. А вот сломать пару рёбер — с превеликим удовольствием. — Не трогай его. Резкий, как удар хлыста, голос Слави раздался за моей спиной. Я замер. Рука, уже сжатая в кулак, безвольно повисла в воздухе. Из темноты шахты, из того самого провала, где мы её потеряли, вышла Славя. Она остановилась в нескольких шагах от нас и посмотрела на Шурика — холодно, оценивающе, как смотрят на провинившегося подчинённого. Шурик перевёл взгляд на неё, и его лицо изменилось. Страх передо мной сменился чем-то иным — растерянностью, смешанной с узнаванием. — Ты? — выдохнул он. — Да, я. — Голос Слави звучал ровно, без эмоций. — Доложи обстановку. Шурик занервничал ещё сильнее. Его взгляд заметался между мной и ею, пальцы судорожно вцепились в край собственной рубашки. — Что вы тут делаете... с ним? — Он ткнул в меня дрожащим пальцем. — Это испытуемый, — отчеканила Славя. — Доброволец. Номер К-17. У меня к нему вопросов нет. Она сделала шаг вперёд, и в её голосе появилась сталь. — А вот к вам, Александр, вопросы есть. Как вы оставили без наблюдения пульт управления куполом? Из-за вашей халатности несколько человек находятся в смертельной опасности. Шурик побледнел — насколько это вообще было возможно при его и без того бледном, замызганном лице. Он занервничал, но теперь это был другой нерв. Не страх перед незнакомцем с пистолетом, а страх перед начальством. — Я действовал согласно регламенту! — выпалил он, пытаясь выпрямиться. — Я действовал согласно протоколу безопасности! — Согласно протоколу безопасности, — перебила его Славя, — вы должны были обеспечить недопуск посторонних лиц в технические помещения. — Это всё из-за него! — Шурик снова ткнул в меня пальцем, и в его голосе зазвенела истерика. — Это он! Из-за него я не закрыл дверь! Это он выключил купол! — Достоверно установлено, что купол выключил не испытуемый, — отрезала Славя. — Это сделали дубликаты под манипулятивным давлением дефектного дубликата А-04. Именно его проникновение на территорию лагеря активировало систему безопасности. — Нет, вы не понимаете! — Шурик замотал головой. — С его приходом в систему всё сломалось! Связь не работает, всё постепенно вышло из строя... В нём блокатор рецепторов! — Нам уже об этом известно, — строго оборвала его Славя. — Выяснилось, что испытуемый принимал антидепрессантный препарат, о котором не сообщил ранее. Мы связываем это с побочным эффектом. Сейчас не об этом речь. Нам необходимо срочно попасть в «Лебедь» и отключить систему безопасности. — Нет. — Шурик замотал головой, и в его глазах снова мелькнул страх, но уже другой — не передо мной, а перед чем-то, что ждало его в «Лебеде». — Вам нельзя. У вас нет такого доступа. Вы обычный биолог. Биолог. Я покосился на Славю. Она даже бровью не повела. — Вам не обязательно указывать мою должность, — произнесла она ледяным тоном. — В данной критической ситуации субординация не имеет значения. Если вы не в курсе, я — единственная в системе, кто имеет собственный дубликат и способна синхронизироваться с системой даже в аварийных случаях. У меня прямой приказ от Владимира Ильича в срочном порядке навести порядок в системе. Немедленно сопроводите нас в «Лебедь». — Нет! — Шурик вжался в стену. — Там монстры! Там опасно! — Мы — ваш эскорт, — спокойно парировала Славя. — И мы обеспечим вашу безопасность. Напомню, я проходила необходимые курсы и имею соответствующую подготовку. — С ним?! — Шурик снова ткнул в меня пальцем, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское возмущение. — Никогда! Славя сделала шаг вперёд — медленный, тяжёлый, давящий. Шурик вжался в стену так, будто хотел просочиться сквозь камень. — Александр. — Её голос стал тише, но от этого только опаснее. — Вы, кажется, не осознаёте ситуацию до конца. Никто не придёт к вам на помощь. Никто не полезет сюда с автоматически создаваемым дубликатом. И вы прекрасно знаете, почему. Она сделала ещё один шаг и нависла над ним. — Я и этот испытуемый — ваша единственная надежда добраться до «Лебедя» в целости и сохранности. Советую вам не обострять. Похоже, Шурик наконец осознал, что выбора у него действительно нет. Он медленно, с трудом, поднялся на ноги, отряхнул перепачканную форму — жест вышел жалким и бесполезным, грязь только размазалась по ткани, — и бросил на меня быстрый, затравленный взгляд. Потом его глаза переместились на Алису, и в них мелькнуло искреннее удивление. — Этот дубликат тоже с нами? — спросил он, кивая в её сторону. — У К-17 проявилась привязанность к дубликату «Алиса», — сухо пояснила Славя, даже не обернувшись. — К-17... — буркнул я себе под нос. — Ко мне, вообще-то, можно по имени обращаться. Славя проигнорировала мой комментарий и двинулась вперёд, в темноту шахты. Шурик, бросив на меня ещё один опасливый взгляд, поспешил за ней, стараясь держаться как можно дальше от моих кулаков. Мы двинулись следом. Я шёл рядом с Алисой, чувствуя, как она то и дело косится на меня — в её глазах клубилась целая буря невысказанных вопросов. — Миш... — прошептала она наконец, дёрнув меня за рукав. — Что такое «дубликаты»? Почему они нас так называют? Я замялся. Врать ей не хотелось, но и вываливать всю правду — что она, по сути, набор фотонов, бьющих по нейронам моего мозга, — было выше моих сил. — Сам толком не понимаю, о чём они, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно убедительнее. — Не обращай внимания. У них тут своя игра, свои термины. Алиса опустила глаза и ничего не ответила. Только пальцы её сильнее сжали край моей футболки. Я чувствовал себя последним мерзавцем, но других слов у меня не нашлось. Мы шли ещё несколько минут, пока шахта не расширилась, превратившись в некое подобие заброшенного технического помещения. Бетонные стены здесь были исписаны корявыми граффити — явно дело рук лагерных хулиганов, когда-то обнаруживших это место. На полу валялись окурки, пустые пачки из-под сигарет, осколки бутылок. В углу ржавел какой-то списанный агрегат неясного назначения. В дальнем конце помещения, у стены, вверх уходила металлическая лестница — старая, обшарпанная, из тех, что крепят к стенам пожарных выходов. Ступени покрывала ржавчина, но выглядела она достаточно крепкой. А главное — оттуда, сверху, тянуло воздухом. Не спёртой, затхлой сыростью подземелья, а настоящим, живым воздухом — пусть и с привкусом тумана и гари. — Здесь, — коротко бросила Славя, останавливаясь у лестницы. Она обернулась ко мне. — Миша, веди. Я кивнул и, не тратя времени на раздумья, взялся за холодные перекладины. Лестница отозвалась глухим, недовольным скрипом, но держала крепко. Я поднимался быстро, перебирая руками, и с каждым шагом запах свежего воздуха становился всё отчётливее. Наверху — решётка. Тяжёлая, чугунная, но, к счастью, не запертая. Я упёрся плечом, надавил — она поддалась с противным, ржавым скрежетом и откинулась в сторону, открывая вид на затянутое туманом небо. Я выбрался наружу и замер. Главная площадь лагеря. Та самая, где ещё вчера — или когда это было? — гремела дискотека, кружились пары, смеялись пионеры. Теперь она была пуста. Абсолютно, зловеще пуста. Только памятник Генде возвышался в центре — всё такой же молчаливый, строгий, с застывшей полуулыбкой на каменных губах. Он смотрел на меня поверх очков, и в его взгляде мне почудилась насмешка. «Ну что, добегался?» Следом за мной из люка выбралась Славя — легко, пружинисто, будто и не было позади километров подземелий. За ней, кряхтя и цепляясь за край, выкарабкался Шурик. Он тут же пригнулся, испуганно озираясь по сторонам. Последней, с моей помощью, поднялась Алиса. Мы стояли вчетвером посреди пустой площади, окружённые туманом и тишиной. Где-то далеко, на грани слышимости, разносился едва уловимый вой — каннибалы всё ещё рыскали по лагерю, но сюда, к памятнику, пока не добрались. — Куда теперь? — спросил я, поворачиваясь к Славе. Туман стелился по площади густым, почти вязким слоем. Шаги глухо отдавались в мокрых плитах, и на мгновение казалось, что лагерь вымер окончательно. Ни движения. Ни звука. — Здесь… никого, — тихо сказала Алиса, всматриваясь в белёсую пелену. И именно в этот момент из тумана донёсся хрип. Тяжёлый. Рваный. Человеческий. Силуэт проявился постепенно, будто сама реальность неохотно позволяла его увидеть. Пионер. Он держал Ротмана за горло, почти на весу. Тот беспомощно перебирал ногами, едва касаясь земли носками. — Ты же говорил… — голос Пионера был тихим, но в нём звенела ярость, — что это сработает. Ротман судорожно вдохнул. — Я… лгал… — прохрипел он. — Это… не могло сработать… Ты не человек… Ты не можешь… покинуть лагерь… Это должно было тебя убить. Лицо Пионера исказилось. — Лжец, — почти ласково произнёс он. — Подлый, мелкий лжец. Одним резким движением он отбросил Ротмана в сторону. Тот рухнул на мокрую плитку и закашлялся. — Ты настолько бесполезен, что даже не смог меня убить. — Пионер смотрел на него сверху вниз, и в его голосе прорезалась горькая, злая усмешка. — А возможно, я был бы этому и рад. Смерть — прекрасное избавление от того, к чему ты меня приговорил. — Я не приговаривал тебя ни к чему. — Ротман с трудом приподнялся на локте. — Я дал твоему оригиналу шанс. — Шанс?! Оригиналу?! — взревел Пионер, и его крик раскатился по площади, отражаясь от пустых зданий. — Я есть оригинал, старый ты хрыч! Вытащи меня отсюда! Я больше не могу! Ротман лежал на плитах и тяжело дышал. — Извини, — выдохнул он. — Это невозможно. Пионер медленно повернулся к нам. Улыбнулся — жуткой, кривой улыбкой, от которой по спине побежали мурашки. — Надо же… — протянул он. — На мой триумф пришли посмотреть все желающие. Как же я рад… видеть вас вместе. — Хватит… — выдавил Ротман, лёжа на боку. — Оставь их… в покое… Пионер даже не взглянул на него. Щёлкнул затвор. Славя уже держала его на прицеле. — Славя… — голос Пионера стал мягким, почти нежным. — Дорогая моя… Неужели ты правда будешь в меня стрелять? После всего… что между нами было? Как ты можешь… — Заткнись! Выстрел. Грохот разорвал тишину — и в ту же секунду Пионер исчез. Славя едва успела моргнуть, когда он уже стоял прямо перед ней. Резкий удар — пистолет вылетел из её рук, заскользил по мокрой плитке и остановился в нескольких метрах. Славя не растерялась — короткий, злой удар кулаком пришёлся ему в скулу. Но Пионер снова растворился в воздухе. И возник у неё за спиной. Удар. Славю бросило вперёд, она едва удержалась на ногах. — Славя! — крикнул я, уже срываясь с места. Я рванулся на Пионера, сбивая его плечом. Мы рухнули на землю, сцепившись. Холодные плиты ударили в спину, воздух выбило из груди. Я замахнулся — и внезапно почувствовал пустоту. Пионер исчез. Мгновение — и холодок пробежал по позвоночнику. — Сзади! — крикнула Алиса. Я обернулся слишком поздно. Пионер уже стоял за моей спиной. Удар пришёлся в бок так резко, что я даже не понял, откуда он взялся. Воздух вышибло из груди мгновенно, будто меня со всей силы ударили молотом. Мир качнулся, в глазах вспыхнули искры. Я согнулся, хватая ртом воздух, но вдохнуть нормально не получалось — только короткие, жалкие всхлипы. Больно. Не просто больно — внутри будто что-то смяли, провернули, и теперь каждый вдох отзывался тупым, рвущим спазмом. Я услышал смех. Тихий, довольный. — Вы наивные… — протянул Пионер где-то рядом, почти над самым ухом. — Вам нечего мне противопоставить, идиоты. Я здесь бог. Злость вспыхнула быстрее боли. Я не видел его лица, но чувствовал — он стоит слишком близко, наслаждается, ждёт реакции. Ну уж нет. Я резко подался назад, наугад, и нащупал его ногу. Рывок — и я вложил в него всё, что осталось от сил. Подножка вышла почти отчаянной, грязной, но сработала. Пионер потерял равновесие. На секунду — короткую, настоящую — он начал падать. Я даже успел увидеть, как меняется выражение его лица, как исчезает эта уверенная улыбка. И в тот же миг он растворился. Прямо в воздухе. Будто его просто вырезали из реальности. Я остался стоять, согнувшись, пытаясь вдохнуть, и впервые за всё время почувствовал не только боль. Страх. Потому что я уже знал — сейчас он появится снова. Где-то рядом. И я не успею. Он исчез. Просто взял и пропал, будто его никогда и не было. Только туман снова медленно стянулся на том месте, где секунду назад стояла фигура. Я резко развернулся и почти бегом добрался до Слави. — Ты как? Она коротко посмотрела на меня, уже поднимая с земли пистолет. — В порядке, — сухо сказала она, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. Не в порядке. Я видел, как она держится, как напряжены плечи. Но спорить было не время. Я обернулся к Ротману, подхватил его под руку и рывком поставил на ноги. Он едва держался, но стоять мог. — Все ко мне, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — В круг. Быстро. Чтобы видеть со всех сторон. Они поняли без лишних вопросов. Мы сомкнулись спинами, медленно поворачиваясь, всматриваясь в туман. Славя держала боевой пистолет на уровне груди, я сжал свою травматическую «Осу», чувствуя, как ладони становятся влажными. Тишина длилась всего пару секунд. Потом раздался голос. Совсем рядом. — Зачем сопротивляться… — мягко, почти устало произнёс Пионер. — У вас нет шанса. Мы резко развернулись на звук — но там была только пустота. Шорох. Теперь уже с другой стороны. — Чего вы хотите добиться? Я чувствовал, как у всех одновременно напряглись спины. Мы снова повернулись, сохраняя строй, стараясь не разрывать круг. Он играл с нами. Голос прозвучал в третий раз — уже почти у самого уха, так близко, что по коже побежали мурашки. — Михаил… — тихо сказал он. — Я правда твой должник. Ты мне очень здорово помог. Наконец-то это место станет полностью моим. Я сжал пистолет сильнее. Сердце билось так громко, что казалось, его слышат все. Мы медленно вращались, встречая каждый новый звук стволами, взглядами, напряжением. Туман вокруг жил своей жизнью, шевелился, дышал. И я не мог отделаться от ощущения, что он стоит где-то совсем рядом. Смотрит. Ждёт. Мы стояли спина к спине, и я уже не понимал, где заканчивается туман и начинается страх. Голос раздался почти лениво. — Михаил… — тихо, почти участливо. — Зачем ты пытаешься защитить того, кто буквально полчаса назад пытался тебя убить? Я стиснул зубы. Отвечать не стал. Он ждал именно этого — реакции. Шорох справа. — Славя… — голос стал мягким, почти нежным. — Дорогая моя… Я же вижу, что ты не кукла. Зачем ты прикрываешь спиной этого старого урода? Посмотри, что он с нами сделал… Я почувствовал, как её спина чуть сильнее коснулась моей — едва заметно, но этого хватило, чтобы понять: она слышит каждое слово. И держится. Туман шевельнулся за моей левой стороной. — Шурик… — теперь в голосе появилась холодная насмешка. — Или не знаю, как твоё настоящее имя… Ты же знаешь, кто я. Ты знаешь, что я могу с тобой сделать. Могу превратить остаток твоей никчёмной жизни в ад… Я услышал, как Шурик сбился с дыхания. Пауза. — Ах да… — почти радостно добавил Пионер. — Где-то тут прячется твоя ненаглядная. Я обязательно её найду. И как следует оторвусь… перед тем как её убить. Шурик дёрнулся, и круг едва не разомкнулся. Я упёрся спиной сильнее, удерживая строй. — Не ведись, — тихо сказал я, сам не будучи уверенным, кому именно это говорю — ему или себе. Шаги. Уже сзади. — Алиса… — голос стал скучающим. — Ты, конечно, просто кукла… Но даже для куклы ты слишком глупа. Я почувствовал, как она резко втянула воздух. Он проходился по нам, как по списку. Методично. Спокойно. Я вдруг отчётливо понял: он не спешит. Ему нравится смотреть, как мы ломаемся. Я повернул голову настолько, насколько позволял круг, и увидел лицо Слави. Спокойное. Собранное. Только по тому, как побелели её пальцы на рукояти пистолета, можно было понять, чего ей стоит это спокойствие. И в этот момент я осознал простую вещь. Мы все боимся. Каждый по-своему. Туман вокруг снова зашевелился, и я почувствовал, как внутри поднимается тяжёлое, вязкое ожидание. Он ещё не закончил. Я уже почти привык к тому, что он говорит из ниоткуда. Поэтому, когда воздух в самом центре круга вдруг словно дрогнул, я среагировал раньше, чем успел подумать. Он появился прямо между нами. Слишком близко. Я развернулся на автомате и ударил локтем назад, вкладывая в движение всё напряжение, что копилось последние минуты. Попал. Жёстко. Я почувствовал сопротивление — настоящее, живое. Пионер пошатнулся, явно не ожидав удара. На долю секунды его лицо потеряло эту раздражающую уверенность. — Славя! — вырвалось у меня. Она уже действовала. Пистолет взметнулся вверх, ствол почти упёрся ему в грудь. Ещё мгновение — и всё могло закончиться. Но Пионер снова исчез. Не шагнул, не увернулся — просто растворился, будто его стёрли. Мы остались стоять, тяжело дыша, снова с пустотой в центре круга. Тишина. На этот раз он молчал чуть дольше. Когда голос вернулся, он звучал иначе. Жёстче. Холоднее. Без прежней насмешливой ленцы. — Значит… — тихо произнёс он. — Не хотите склонить головы… Хотите сопротивляться… Я медленно повернулся, всматриваясь в туман. Сердце колотилось уже не только от страха — в груди появилось что-то новое. Мы его задели. И он это почувствовал. Я крепче сжал «Осу» и впервые за всё время подумал, что, возможно… у нас всё-таки есть шанс. — Я могу так играть вечно, — раздался голос из тумана. Спокойный. Почти ленивый. — Время — единственное, что, в отличие от вас, у меня есть. Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Тишину разорвал хриплый вдох. Ротман. Я почувствовал, как он едва держится на ногах рядом со мной. — Отпусти их… — тяжело выдохнул он. — Они не виноваты перед тобой. Они такие же жертвы, как и ты. Тебе нужен я. Я причина твоих страданий. Ты здесь из-за меня. Туман впереди чуть шевельнулся, словно от тихого смешка. — Смотрите-ка, какой альтруист, — протянул Пионер. — А ведь ты сам пытался убить невинного. Ротман закрыл глаза на секунду, будто собирая остатки сил. — У меня… не было выбора. Пауза. Короткая. Опасная. Голос Пионера вернулся уже другим — резче, громче, с прорвавшейся злостью: — А когда ты нас сюда запихал, у тебя тоже не было выбора?! Эхо ударилось о пустую площадь и затихло. И вдруг его тон снова стал тихим. Почти спокойным. — А кто сказал, что я страдаю… — медленно произнёс он. — Я наслаждаюсь. По коже пробежал холодок. Я поймал себя на мысли, что впервые слышу в его голосе не просто издёвку. Удовольствие. Настоящее. Я сильнее упёрся спиной в Славю, чувствуя, как круг снова сжимается, будто мы стоим не на площади, а на краю чего-то гораздо более тёмного. Шорох. Сначала тихий, почти незаметный, будто ветер задел сухие ветки. Потом ещё один. Я резко повернул голову. Из кустов, один за другим, начали выходить силуэты. Медленно. Неровно. С характерной, пугающей ломкостью движений. Пионеры. Только это уже были не люди. Бледные лица, застывшие, как маски. Пустые глаза, в которых не отражался свет. Галстуки висели перекошенно, одежда была испачкана землёй и чем-то тёмным. Они шли молча, почти беззвучно, но от этого становилось только страшнее. Они перекрывали выходы. Шаг за шагом, сжимая площадь. Я почувствовал, как рядом задрожала Алиса — мелко, почти незаметно, но я всё равно это ощутил спиной. Мы в ловушке. Голова лихорадочно перебирала варианты, и почти сразу стало ясно — путь только один. К пирсу. Там туман редел, и между силуэтами домов уже проглядывала узкая полоса открытого пространства. — Туда! — резко сказал я. — Вместе! Быстро! Мы сорвались почти одновременно. Плиты под ногами скользили, дыхание сбивалось, но никто не отставал — даже Ротман, который ещё минуту назад едва стоял, теперь бежал, хрипя, но упрямо. Главное — успеть, пока кольцо не сомкнулось. Сзади раздался смех. Глухой, тянущийся, как эхо в пустом зале. — Бегите… бегите… — голос Пионера звучал повсюду сразу. — От меня вам не убежать. Я не оборачивался. Только слышал, как за спиной учащаются шаги, как что-то цепляет плитку, как тишина площади превращается в вязкий, преследующий шум. Пирс уже был виден впереди. И правда — туман там был реже, будто вода отталкивала его. Доски темнели в сумеречном свете, уходя вглубь озера, и это выглядело почти как спасение. Я вцепился в эту мысль, как в единственное, что не даёт остановиться. Ещё немного. Только бы добежать. Впереди бежала Славя. Неудивительно, подумал я. Спортсменка. Не знаю, как я вообще мог думать об этом в такой момент — наверное, психика пыталась хоть как-то бороться со стрессом, цепляясь за любую мелочь. Пирс. Тупик. Там должна быть лодка… Может, попробовать уплыть? Или это плохая идея? Славя первой добралась до конца досок. Она резко обернулась, и в её глазах мелькнула тревога — острая, почти паническая. — Нет! — вырвалось у меня. Пионер оказался за её спиной. Мгновение — и он уже держал её за шею. Славя дёргалась, пыталась вырваться, хватала ртом воздух, но силы покидали её с каждой секундой. Его хватка становилась только безжалостнее. Я выхватил «Осу», навёл на него. Пистолет Слави выпал из её ослабевших пальцев и с глухим плюхом исчез в тёмной воде. — Будешь стрелять, правда? А попадёшь? — голос Пионера был ледяным, почти скучающим. — Убери пистолет, а то я сломаю ей шею. Он смотрел на меня с таким самодовольством, что кровь стыла в жилах. И вдруг добавил — тихо, почти интимно: — Знал бы ты, как часто я это делал…, обожаю этот хруст. Я понимал: шансов нет. И дело даже не в том, что я могу попасть по Славе, — от моей «Осы» в этой ситуации просто не будет толку. Я медленно опустил оружие. Сердце колотилось так, что казалось, я слышу его в ушах. Каждая секунда тянулась вечностью. Я видел, как Славя висит в его руках, как слабеет сопротивление, как гаснет огонь в её глазах… И всё, что мне оставалось, — молиться, чтобы Пионер сделал хоть одно неверное движение. Славя обмякла в его руках, но хруста не было. Судя по всему, она просто потеряла сознание. Пионер разжал пальцы, и она безжизненно рухнула на доски пирса. Я обернулся. Ротман стоял, сжав зубы, тяжело дыша. Его лицо побелело, а глаза были полны ужаса и бессилия — он видел, что может случиться, и это знание терзало его изнутри. Алиса стояла неподвижно, руки дрожали, пальцы судорожно сжимали край галстука. Она была напугана до глубины души, но пыталась казаться спокойной, хотя глаза выдавали её с головой. Шурик — его тело напряжено до предела, плечи подрагивают, взгляд мечется между Пионером и лежащей без сознания Славей. Видимо, он хотел убежать, но бежать было некуда. В целом стало странно тихо. Ни ветра, ни шума волн. Пирс окружал густой туман, и в этом молчании каждое дыхание, каждый шорох казались громом. Словно само пространство затаило дыхание, ожидая, что сделает Пионер. — Еле себя сдержал… — его голос прозвучал тихо, но в нём звенела угроза. — Так хотелось, Миш, ты себе не представляешь. Но желание сделать вас свидетелями оказалось намного сильнее. — Свидетелями чего? — не выдержал я, напряжённо сжимая рукоять «Осы». — Что ты хочешь нам показать? Пионер медленно обошёл круг, оглядывая каждого. Его шаги были уверенными, как будто он владел временем. — О, понимаешь, Миш… выяснилось, что я не могу покинуть это место. Но у меня ещё есть козыри в рукаве. — Он перевёл взгляд на Шурика. — Александр, очень рад, что вы здесь. Раз я не могу выбраться, я уведу вас туда, где вам всем и место. Туда, где страх и безнадёга бесконечны. Он остановился в центре пирса, и туман вокруг него будто застыл, стягиваясь в кольцо, создавая ощущение, что он — единственная реальность здесь. Мне оставалось одно: тянуть время, пока мозг судорожно искал выход. — Я хочу на волю, Михаил. Я провёл здесь тысячи циклов. Я просто хочу быть свободным. Но никто, никто не может мне этого дать. — Он развёл руками, и в этом жесте было что-то почти трагическое. — Похоже, выхода отсюда нет. И если я не способен покинуть это место, почему бы мне не завладеть им? Как считаешь? — Хорошо, но мы-то тебе зачем? Ты уже убедился, что синхронизироваться со мной невозможно. Никто из присутствующих не виноват в том, что с тобой произошло. Отпусти нас, и владей чем хочешь. — Не виноваты?! — взревел Пионер. — Вот тот, кто всё это придумал! Вот тот, кто меня сюда заточил! С этим криком он сделал резкий выпад и схватил Ротмана за рубашку, притянув к себе так, что тот едва устоял на ногах. — Ты даже не представляешь, как я хочу выпотрошить его кишки. — Голос Пионера стал почти интимным, обволакивающим. — Но я растяну удовольствие. Он может мне ещё пригодиться. — Что ты задумал? — выдохнул я. — Это будет для всех большим сюрпризом. Я хочу, чтобы каждый ощутил то, что ощущаю я. Поверь, Миш, никакая физическая боль с этим не сравнится. Я услышал позади Пионера быстрые шаги — кто-то внезапно сорвался в спринтерский старт. В темноте и тумане было не различить силуэт. Пионер резко обернулся. Я успел увидеть только блеск лезвия, услышать звук рвущейся ткани и резкий, полный боли и ярости выкрик Пионера. — Ах ты сука! Луна на мгновение вынырнула из-за туч, осветив его рубашку. Вдоль груди, наискосок, тянулся длинный рваный порез. Ткань стремительно пропитывалась кровью — тёмной, почти чёрной в этом призрачном свете. Только сейчас я разглядел нападавшую. Лена. С ножом в руках, застывшая в неестественной, напряжённой позе. Но это была не та девочка, что днём ранее прятала глаза и краснела от каждого слова. В её взгляде горело что-то, чему я даже не мог подобрать названия. Звериное. Агрессивное. Отчаянное. Так смотрят загнанные в угол, когда решаются на последний, смертельный бросок. На миг мне показалось, что Пионер серьёзно ранен. Он медленно прикоснулся ладонью к порезу, а потом уставился на свою руку, внимательно разглядывая кровь — свою собственную кровь. Это длилось всего мгновение, даже меньше, но я успел прочитать в его глазах ужас. Настоящий, животный страх. Умирать он точно не хотел. Надо было действовать. Я сделал выпад в его сторону — и в ту же секунду он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только колышущийся туман. Я лихорадочно заозирался по сторонам. Он мог появиться откуда угодно. Обернувшись к Лене, я онемел. Пионер уже стоял за её спиной, крепко держа её за запястье. Второй рукой он поднимал выпавший из её пальцев нож. — Нет! — только и успел выкрикнуть я. Нас разделяло каких-то три метра. Я рванулся вперёд, прыгнул, вытягивая руки, и время будто замедлилось, растягивая каждую долю секунды в вечность. Пионер пронзил Лену ножом. В его взгляде не было ни ярости, ни наслаждения — вообще ничего. Даже тот страх, что я видел мгновение назад, сменился полным, ледяным безразличием. Взгляд Лены изменился. Отчаянная, храбрая решимость погасла, но ужаса в глазах не появилось. Только боль. И странное, почти невесомое смирение. Она пошатнулась, на мгновение встретилась со мной взглядом — и, потеряв равновесие, начала заваливаться назад, в чёрную воду за краем пирса. Мой очередной выпад прошёл сквозь пустоту. Пионера снова не было там, где он стоял мгновение назад. Я лишь увидел, как тело Лены уходит под воду, оставляя за собой быстро расплывающееся алое облако. У меня не было ни секунды на раздумья. Я не отдавал себе отчёта в действиях, не думал, правильно ли поступаю, разумно ли это. Я просто прыгнул. Холод ударил в грудь, сжимая лёгкие стальным обручем. Дыхание перехватило мгновенно. Её тело уже исчезло под поверхностью, и только след крови указывал направление — тёмное, стремительно растворяющееся пятно в ледяной черноте. Я нырнул. Вода была мутной, почти непроглядной. Я отчаянно шарил руками в холодной мгле, пока наконец не нащупал её ладонь — тонкую, ледяную, безвольную. Я судорожно сжал её, как единственную опору в этом кошмаре. Только держись. Я нас вытащу. Но, похоже, у судьбы на наш счёт были другие планы. Течение вдруг ожило. Оно вцепилось в нас мёртвой хваткой и начало неумолимо уносить прочь от пирса, вглубь озера, в темноту. Я пытался бороться, грёб изо всех сил, но с безвольным телом Лены в руках это было бесполезно. Нет. Не отпущу. Я твёрдо сказал это себе — беззвучно, одними губами, в ледяной воде. Не могу отпустить. Нельзя отпускать. Мысли о Пионере исчезли. Остались только вода, холод, страх — и непреодолимая, отчаянная воля ни в коем случае не разжимать пальцы. Я сидел в своём кабинете, откинувшись на спинку старого, продавленного кресла, и в пятый раз перелистывал страницы уголовного дела. Ограбление ювелирного на Кузнецком. Три недели — и ни одной стоящей зацепки. Пусто, как в кармане у бомжа. В зубах тлела сигарета. Я стряхивал пепел в жестяную банку из-под кофе, заменявшую пепельницу, и снова вчитывался в протоколы, пытаясь найти хоть какую-то нестыковку. Что-то, за что можно зацепиться. Пока не получалось, но чутьё подсказывало: копать надо в сторону скупщиков. Кто-то из них обязательно засветится. Несмотря на глухаря, настроение было… ничего так. Сносное. Вечер пятницы, за окном медленно таял мартовский снег, и я уже прикидывал в голове: может, купить бутылку красного, заехать домой пораньше, приготовить что-нибудь нормальное. Устроить нормальный человеческий ужин. В кои-то веки. Дверь кабинета открылась без стука. На пороге стоял Владислав Олегович — мой непосредственный начальник, грузный мужик за пятьдесят, с вечно усталым лицом и седыми усами, которые он имел привычку нервно подкручивать. — Печорин, не отвлекаю? — спросил он, хотя уже шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. — Да я всё равно в тупике, — честно признался я, откладывая дело в сторону и затушив сигарету. — Как там говорится? Одна голова хорошо, а две — уже коллектив. Владислав Олегович хмыкнул и опустился на стул напротив. Помолчал, разглядывая мою импровизированную пепельницу, потом перевёл взгляд на меня. — Как там ювелирка? — спросил он буднично, но я слишком хорошо его знал, чтобы не почувствовать: он пришёл не просто так. — Зацепок нет, — я пожал плечами. — Но есть пара мыслей, в какую сторону копать. Думаю, скупщики краденого рано или поздно себя проявят. Там цацки специфические, на рынке просто так не сольёшь. Нужно время. Владислав Олегович кивнул, но как-то рассеянно. Потёр переносицу, вздохнул. — Слушай, Миш… — он наконец поднял на меня глаза. — Я тут не просто так. У нас, по всему выходит, за этим «Мыльница» стоит. Я нахмурился. «Мыльница» — погоняло одного рецидивиста, который недавно освободился. Скользкий тип, но по ювелирке на него не было ни одной зацепки. Вообще ни одной. — Владислав Олегович, — я покачал головой, — нет ни одного факта. Ни отпечатков, ни свидетелей, ни записей с камер. Даже косвенных улик — и тех ноль. С чего вы вообще его взяли? Он поморщился, будто я сказал что-то неприличное. — А с того, Печорин, что наш отдел по показателям проседает. — Он понизил голос. — Из Главка новая разнарядка пришла. Сверху давят, требуют ускориться. Ты же сам понимаешь, что такое конец квартала. — Понимаю, — я откинулся на спинку кресла. — Но у нас в прошлом году были отличные показатели. Да, сейчас просели, но и дела нам стали подкидывать совсем другие. Сложные. Глухие. Таким делам нужно время, Олегыч, ты же сам опер, ты знаешь. Он снова вздохнул, и в этом вздохе мне послышалось что-то нехорошее. — Время, Миш, это роскошь. Которой у нас нет. — Он посмотрел на меня в упор. — Бери «Мыльницу». Я уставился на него, не веря своим ушам. — В смысле — «бери»? — переспросил я. — У нас на него ничего нет. Вообще ничего. Вы предлагаете мне повесить на человека то, чего он не совершал? — А кто говорит «повесить»? — Владислав Олегович развёл руками. — Задержи, допроси, надави. Он всё равно долго на свободе не задержится, сам знаешь. Не сегодня, так завтра снова загремит. А нам показатели нужны сейчас. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна отвращения. Не к нему — к ситуации. К этой чёртовой системе, которая перемалывает всё: и правых, и виноватых, и истину, и справедливость. — Владислав Олегович, — сказал я медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я не буду этого делать. Он поднял бровь. — Печорин… — Я не буду обвинять человека, к которому у нас нет ни одной улики. — Я говорил тихо, но твёрдо. — Даже если он рецидивист. Даже если ему «всё равно сидеть». Это неправильно. В кабинете повисла тишина. Начальник смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и я не мог понять, чего в нём больше — раздражения или усталости. — Подумай, Печорин, — сказал он наконец, поднимаясь. — Показатели нужны не мне. Они нужны отделу. Всему отделу. А ты у нас, как-никак, один из лучших. — Он направился к двери, но на пороге обернулся. — Я зайду через пару дней. Надеюсь, ты примешь правильное решение. Дверь за ним закрылась. Я остался сидеть в тишине, глядя на погасшую сигарету в банке. Вечер пятницы перестал быть сносным. Первое, что я почувствовал, — песок во рту. Горький, скрипящий на зубах, въевшийся в дёсны. Я закашлялся, перевернулся на бок, и из меня хлынула вода — мутная, тёплая, с привкусом озёрной тины. Грудь сжало так, будто лёгкие решили, что дышать больше не входит в их обязанности. Я жадно втянул воздух, потом ещё раз — рвано, со свистом, чувствуя, как внутри всё горит. Голова гудела. Мир плыл и качался, словно я всё ещё был под водой, а реальность никак не желала обретать чёткие очертания. Я лежал несколько секунд, просто пытаясь понять, где верх, а где низ. Шум крови в ушах постепенно стихал, и вместе с ним возвращалась память. Пирс. Крик. Прыжок. Лена. Я резко приподнялся — и тут же застонал от боли в боку. Всё тело ныло, мышцы дрожали от холода и перенапряжения, а мокрая одежда противно липла к коже. Она лежала рядом. Я всё ещё держал её за руку. Пальцы свело судорогой, но я не разжал их даже тогда, когда осознал это. А когда осознал — медленно, осторожно отпустил, будто боялся, что она исчезнет, стоит только разорвать контакт. — Лена… — голос вышел хриплым, почти чужим. Она не ответила. Я подполз ближе на коленях, чувствуя, как холодный песок впивается в кожу. Лицо у неё было бледным, почти белым, губы — с синеватым отливом. Волосы прилипли к щеке, и на них тёмными пятнами запекалась кровь, которую тут же смывали редкие капли воды, стекающие с моих рук. Я коснулся её шеи. Пульс был. Слабый, но ровный. — Дышит… — прошептал я сам себе, будто это требовалось подтвердить вслух, чтобы поверить. Облегчение длилось ровно секунду. Потом я увидел рану. Кровь всё ещё сочилась — медленно, но неумолимо, смешиваясь с водой и песком в бурую кашицу. Слишком много. Слишком быстро. В голове на мгновение стало пусто — та самая липкая, вязкая пустота, когда понимаешь, что времени нет, а действовать надо прямо сейчас. — Так… так… спокойно… — я сам не заметил, как начал говорить вслух. Руки дрожали, но мозг, будто переключившись в старый, ещё оперской режим, начал лихорадочно перебирать варианты. Остановить кровь. Первым делом — остановить кровь. Я быстро осмотрелся. Пустой пляж, серое небо, шум воды — и больше ничего. Никакой помощи. Только мы вдвоём. Я сорвал с себя мокрую рубашку. Пальцы путались в ткани, но адреналин гнал вперёд, не давая замешкаться. Скомкал её, прижал к ране, стараясь действовать аккуратно, но с достаточной силой. — Потерпи… пожалуйста… — прошептал я, хотя она не могла меня слышать. Кровь начала пропитывать ткань почти сразу — тёплая, почти горячая сквозь мои ледяные пальцы. Я усилил давление, чувствуя, как колотится сердце — слишком громко, слишком быстро, где-то у самого горла. Потом осторожно коснулся её щеки. Кожа была ледяной. — Лена… слышишь меня?.. — я наклонился ближе, почти к самому её лицу. — Ты только не уходи. Ладно? Не сейчас… Ответом был только шум воды и моё собственное, сбитое дыхание. Я сидел так, склонившись над ней, прижимая импровизированную повязку и пытаясь не дать панике прорваться наружу. Мысли путались, но одна держалась чётко и упрямо, как якорь: я её не отпустил в воде. И сейчас не отпущу. Ни за что. Нужно было что-то решать. Срочно. Я смотрел на её лицо, на пропитавшуюся кровью ткань под моими руками — и понимал, что просто сидеть нельзя. Но мысли будто вязли в густом тумане. Как во сне, где знаешь, что надо бежать, а ноги не слушаются. Думай. Думай же. Медпункт. Первая мысль — очевидная и бесполезная одновременно. Судя по течению, нас унесло чёрт знает куда. Даже если я угадаю направление… там зомби. Я просто не дотащу её через весь лагерь. А если и дотащу — что дальше? Пара бинтов и зелёнка? Ей нужно не это. Я стиснул зубы так, что заболела челюсть. Бункер. Где-то в глубине памяти всплыло это слово, как спасательный круг. Там техника. Там свет. Там хоть какой-то шанс найти инструменты, лекарства… хоть что-то. Но где он? Я поднял голову, огляделся. Пляж тянулся в обе стороны одинаково чужим, пустым, серым. Ни ориентиров, ни звуков — только вода и ветер. Мир будто специально стал безликим, чтобы я окончательно потерялся. Время уходило. Я чувствовал это почти физически — как будто песок сыплется сквозь пальцы, и каждая крупица уносит с собой ещё один шанс. И вместе с этим пришла другая мысль. Острая, мерзкая, липкая. Они там одни. Славя. Алиса. Шурик. Ротман. С ним. В груди что-то болезненно сжалось. — Чёрт… — выдохнул я, уткнувшись лбом в сжатый кулак. Какой же я бесполезный. Ничтожный. Я не смог остановить его. Не смог защитить. Не смог даже удержать ситуацию — только бежал, тонул, хватался за первое, что попадётся. И теперь сижу на пустом пляже, прижимая к ране кусок тряпки и делая вид, что знаю, что делать. Злость поднялась резко, почти спасительно. На себя. На свою беспомощность. На этот проклятый лагерь, который забирает всё, до чего я только успеваю прикоснуться. Я резко вдохнул, заставляя лёгкие работать глубже, медленнее. Хватит. Сейчас не время. Я посмотрел на Лену. На её неподвижное лицо, на то, как едва заметно поднимается грудь. Она ещё здесь. Значит, пока есть только одна задача. Я уже собирался поднять её, когда услышал звук. Сначала — едва уловимый. Низкий, тянущийся гул, будто ветер проходит через пустые трубы. Я замер, вслушался. Шаги. Медленные. Неровные. С шорохом песка. Потом — тихий вой. Протяжный, без слов, от которого по спине побежали холодные мурашки. Я медленно поднял голову. Слева, у кромки воды, из серой дымки выступила фигура. Потом ещё одна. И ещё. Шаткие силуэты, идущие прямо к нам, не спеша, будто знали, что мы никуда не денемся. Я резко обернулся вправо. Та же картина. — Этого ещё не хватало… — прошептал я, и голос прозвучал глухо, будто чужой. Сердце снова сорвалось в галоп. В голове мгновенно стало пусто — чистый, животный страх, без мыслей и планов. Но тело уже двигалось. Я подхватил Лену, стараясь не задеть рану, прижал её к себе. Она была тяжёлой и одновременно какой-то беззащитно лёгкой, как будто держишь не человека, а что-то, что может исчезнуть в любую секунду. Я огляделся лихорадочно. По берегу — нельзя. Они шли с обеих сторон, медленно, но неотвратимо, перекрывая путь, как сдвигающиеся стены. Прорываться через них с ней на руках — самоубийство. Оставался только лес. Тёмная полоса деревьев чуть дальше от воды казалась единственным местом, где можно хоть на минуту выиграть время. Не безопасным — просто менее безнадёжным. — Ладно… — выдохнул я, даже не осознавая, что говорю вслух. — Значит, туда. Я рванул вперёд. Песок под ногами проваливался, тянул назад, каждая ступня давалась с усилием. В груди жгло, дыхание сразу сбилось, но я заставлял себя не сбавлять темп. Только бы успеть до деревьев. Сзади послышались новые звуки — шорох, тяжёлое шарканье, всё ближе. Я не оборачивался. Не хотел видеть, насколько они близко. Когда ноги наконец коснулись жёсткой, покрытой корнями земли, я почти споткнулся, но удержался и вбежал в лес. Там было темнее. Влажнее. Воздух пах сырой листвой и чем-то прелым. Я бежал наугад. Ветки цеплялись за одежду, били по лицу, корни норовили подставить подножку. Каждый шаг отдавался болью в боку, руки постепенно немели от напряжения, но я только крепче прижимал Лену к себе. Сзади — снова звуки. Они шли и в лес. Иногда я ловил их краем глаза — между стволами, в глубине, медленные силуэты, которые то появлялись, то исчезали, как дурное видение. К счастью, ни один не вышел прямо передо мной. Пока. Я не имел ни малейшего понятия, куда бегу. Север, юг — всё смешалось. Был только один ориентир: подальше. Подальше от берега. Подальше от них. Только не останавливаться. Лёгкие горели, сердце било в висках, мир сужался до узкого коридора из деревьев и тяжести в руках. Я бежал, не зная куда, но зная зачем. Потому что остановиться сейчас означало только одно. Я уже не бежал — я просто двигался вперёд по инерции. Дыхание сорвалось окончательно. Каждый вдох был коротким, рваным, как будто воздух перестал доходить до лёгких. В груди кололо, в висках стучало так, что я почти не слышал собственных шагов. Куда я вообще бегу? Деревья вокруг стали одинаковыми, бесконечными. Лес закрутился в одну сплошную тёмную стену, без направления, без выхода. Паника подступила к горлу — липкая, удушающая. Я замедлился, почти спотыкаясь на каждом шаге. И вдруг впереди мелькнул силуэт. Я резко остановился. Сердце ухнуло вниз. Первая мысль — они. Тело уже приготовилось разворачиваться, искать другой путь, но что-то не сходилось. Фигура была выше, стройнее, неподвижнее. Не шаталась. Не тянула руки. И тогда я увидел лицо. Виола. На мгновение её глаза расширились — в них вспыхнул настоящий, неподдельный страх. Она явно не ожидала увидеть нас, вынырнувших из чащи, мокрых, в крови, запыхавшихся. Но уже в следующую секунду этот страх сменился чем-то иным — сосредоточенностью, собранностью. Слишком быстрой. Слишком готовой. Будто она ждала чего-то подобного. Будто была готова к тому, что кто-то — или именно мы — появится из леса. Потом её взгляд опустился на Лену у меня на руках. И выражение лица изменилось окончательно. Страх отступил, уступив место чему-то другому — профессиональной сосредоточенности, холодному расчёту и мгновенно принятому решению. Я не смог произнести ни слова. Горло сжало, язык будто прилип к нёбу. Я просто смотрел на неё, чувствуя, как последние силы уходят вместе с этим взглядом. Наверное, в нём было всё — просьба, отчаяние, мольба без слов. Пожалуйста. Она молчала всего пару секунд, но они растянулись для меня в вечность. Я видел, как она колеблется — быстрый взгляд в сторону, обратно на нас, словно взвешивая риск. Потом её лицо стало жёстче. Решительнее. — За мной, — тихо, но твёрдо сказала она. И развернулась, не проверяя, пойду ли я. Я судорожно вдохнул и сделал шаг следом, чувствуя, как внутри впервые за долгое время появляется что-то похожее на шанс. Она шла впереди быстро и уверенно, будто точно знала каждый поворот. Я старался не отставать, хотя ноги уже подкашивались, а руки начинали предательски дрожать от усталости. Мы молчали. Лес вокруг шелестел, ветки тихо скребли по одежде, где-то треснула сухая ветка — и я вздрагивал сильнее, чем хотел бы. В голове всё ещё шумело, мысли путались, но одно держалось чётко и упрямо. Только бы не уронить. Я чуть сильнее прижал Лену к себе и почти неслышно прошептал, наклоняясь к её волосам: — Держись… дорогая… пожалуйста. Она не ответила. Только едва ощутимое дыхание у щеки напоминало, что я бегу не зря. Мы вышли на узкую тропу — или мне так показалось. Всё происходило как будто в тумане: шаги, деревья, повороты. Я двигался на автомате, просто следуя за спиной впереди, доверяя ей больше, чем себе. Внезапно Виола остановилась. Я едва не врезался в неё, успев сделать шаг в сторону. Небольшая поляна. Круг света среди деревьев, почти тихий, будто отрезанный от остального леса. Она огляделась по сторонам. Внимательно. Медленно. Слишком внимательно для случайной остановки. Как будто проверяла не только лес, но и сам воздух вокруг нас. Потом посмотрела на меня. Этот взгляд я понял сразу. Холодный, оценивающий. Такой, каким смотрят не на человека, а на риск. Можно ли тебе доверять? Я не сказал ничего. Только крепче сжал Лену, чувствуя, как внутри всё сжимается от усталости и ожидания. Она едва заметно покачала головой — будто приняла решение — и подошла к ближайшему дереву. Я сначала даже не понял, что именно она делает. Она отогнула кусок коры — аккуратно, как дверцу шкафа, — и под ней что-то щёлкнуло. Чёткий, сухой звук кнопки, слишком механический для этого леса. На секунду стало тихо. А потом раздался металлический гул. Глубокий. Тяжёлый. Земля у нас под ногами чуть дрогнула, и прямо посреди поляны медленно начал подниматься круглый участок грунта. Песок и листья осыпались вниз, открывая тёмное отверстие. Люк. Изнутри пахнуло холодом и металлом. Вниз уходила узкая лестница, теряясь в полумраке. Я смотрел на это, пытаясь осознать, что вижу, но мозг отказывался догонять реальность. Она повернулась ко мне, и в её голосе не было ни тени сомнения: — Сюда. Просто. Уверенно. Как приказ, который не обсуждается. Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как вместе со страхом внутри поднимается странное, почти болезненное облегчение. Виола пропустила меня вперёд. Я шагнул к люку и осторожно поставил ногу на первую железную ступень. Металл глухо звякнул под подошвой. Лестница была узкой, крутой, и каждый шаг приходилось выверять, чтобы не оступиться. Я прижал Лену крепче, почти инстинктивно, будто боялся, что она выскользнет из рук вместе с последними остатками контроля над ситуацией. Спускаясь, я чувствовал, как воздух становится холоднее и суше. Запах леса остался наверху, его сменил металлический привкус — смесь пыли, электричества и чего-то стерильного. Когда ноги коснулись пола, я на секунду замер, пытаясь осмотреться. Передо мной тянулся коридор. Железный. Узкий. Стены гладкие, серые, с матовым блеском, будто их недавно протёрли. В конце виднелось открытое помещение — оттуда падал холодный свет, мерцали экраны, и тихо гудела техника. По обе стороны коридора — две двери. Тяжёлые, металлические, без опознавательных знаков, только небольшие панели замков. Я поймал себя на мысли, что это уже третий бункер, который я вижу в этом проклятом месте. Но этот был другим. Не облезлый, не пахнущий сыростью и прошлым. Он выглядел новым. Слишком новым. Холодным. Продуманным. Как будто его строили не десятилетия назад, а совсем недавно — под конкретную задачу. — Направо, — сухо сказала Виола. Её голос прозвучал глухо в металлическом коридоре, и я только сейчас заметил, насколько она напряжена. Плечи чуть подняты, движения резкие, взгляд постоянно скользит по углам, будто она ждёт, что из них кто-то выйдет. Она обогнала меня и первой подошла к двери справа. На секунду задержала руку на ручке — едва заметная пауза, будто собиралась с мыслями, — и резко потянула её на себя. Дверь открылась с коротким, тяжёлым щелчком. Она шагнула внутрь. Я последовал за ней — и остановился на пороге. Комната была ярче, чем коридор. Холодный белый свет резал глаза после полумрака. Вдоль стен — металлические столы, шкафы, стойки с оборудованием. На одном из столов — лампа. Посреди комнаты стояло что-то среднее между железной кроватью и операционным столом. По бокам — металлические ящики. Свет был тусклый, почти больничный. Виола быстро вошла и жестом показала: — Клади её сюда. Резким движением она направила лампу на стол. — Что с ней произошло? — Ножевое… где-то в области печени. Она ничего не ответила — только сосредоточенно осмотрела рану, и я заметил, как её пальцы на мгновение замерли. Не от страха. От узнавания. Будто она уже видела подобное. Будто знала, что делать дальше. — Дай белую бутылку из левого ящика. Я молча и поспешно выполнил. — Как давно это случилось? — Не знаю… наверное, полчаса назад. Что мне делать? Голос предательски дрожал — я окончательно терял самообладание и, наверное, выглядел жалко. Виола, наоборот, стала ещё спокойнее. — Она потеряла много крови. Попробую зашить рану. Затем, резко: — Выйди. Иди в комнату в конце коридора. И ничего там не трогай. Ничего. В её голосе было столько строгости, что меня пробрало до пяток. — С ней всё будет хорошо? — Иди, — сказала она, и на этот раз мне показалось, что в голосе мелькнула мягкость. — Хорошо… — тихо ответил я и попятился к двери. Я вышел в коридор и направился в сторону зала. Помещение не освещалось, но в этом даже не было необходимости. Всю стену занимали мониторы — десятки, если не под сотню экранов. Большинство из них показывали только белый шум, и именно это мерцание создавало в комнате призрачное, искусственное освещение. Перед мониторами стояла огромная панель с несчётным количеством кнопок, тумблеров и индикаторов. Это было что-то вроде гигантского мониторингового центра — холодного, бездушного, пахнущего металлом и озоном. На некоторых экранах всё же теплилось изображение лагеря. Пустого, безжизненного, утонувшего в тумане. На одном из них мне удалось разглядеть движение — очередной мертвяк медленно брёл по площади, волоча ногу. Интересно, я ни разу не видел в лагере видеокамер. Впрочем, чему удивляться — я же в какой-то нейросимуляции, здесь свои законы. Так. Возможно, мне удастся увидеть Пионера. Или кого-то из друзей. Но удача и тут обошла меня стороной. Ни на одном из малочисленных работающих мониторов не было и намёка на разумную жизнь. Только пустота, туман и редкие, бесцельно бродящие тени. Я так увлёкся разглядыванием экранов, что не сразу обратил внимание: в помещении я не один. В углу зала, на небольшом диване, сжавшись в комок, сидел знакомый силуэт. Маленький, совсем беззащитный и очень испуганный. — Миша? Это ты? — Конечно я. Ульяна сорвалась с дивана и бросилась ко мне. Она вцепилась в меня так резко и так отчаянно, что я не сразу осознал — это просто объятия. Тёплые, детские, полные страха и облегчения одновременно. На её щеках блестели слёзы, отражая холодный свет мониторов. На ней было то же цветастое платье, в котором она была на дискотеке. Но теперь оно местами порвано, испачкано, и по этим следам легко читалось, через что ей пришлось пройти. — Я так рада, что с тобой всё в порядке, — зашептала она, уткнувшись мне в грудь. — Так рада, Миш… Миша, а ты видел Алису? С ней всё хорошо? — Я её видел. Она жива и здорова. Но мы с ней разминулись. — Я осторожно погладил её по голове. — Не переживай, я её найду. Она, как и ты, умеет за себя постоять. Ты лучше скажи, как сама тут оказалась? Ульяна всхлипнула, вытерла нос тыльной стороной ладони и заговорила — сбивчиво, глотая окончания: — Когда всё это началось… ну, на дискотеке… Я побежала. Просто побежала, куда глаза глядят. И спряталась в медпункте. Сидела там очень долго. Ждала, что кто-нибудь придёт. А потом услышала стуки в дверь. Это были монстры. Они долго, очень долго стучались, как будто знали, что я внутри. Они сломали замок… Их было двое, Миш… Я думала, это конец. Она перевела дыхание, и в её глазах снова заблестели слёзы. — Но внезапно пришла Виола. У неё в руках была такая… знаешь, бита. Это американцы в такую игру играют, я не помню, как называется… Миш, она так надавала этим монстрам! Ты себе не представляешь! Она такая крутая! Она взяла меня, и мы побежали в лес. Долго бежали. И вот она привела меня сюда. Она просила меня ничего не трогать. Мы долго тут сидели. Она на эти кнопки нажимала, что-то смотрела, кого-то искала. А потом посмотрела вот в этот монитор и сказала, что ей надо ненадолго отойти. Я проследил за её взглядом. Один из немногих работающих экранов показывал пляж — тот самый, где мы с Леной выбрались из воды. Виола не случайно оказалась в лесу. Она увидела нас и почему-то решила помочь. Странно. Ещё сутки назад она считала меня кем-то вроде… даже не знаю кем, но определённо не тем, кому стоит доверять. И уж точно не тем, ради кого стоит рисковать собой. А её самопожертвование в рассказе Ульяны вообще не укладывалось в голове. Если вы учёные, если всё происходящее вокруг — ненастоящее, зачем и ради чего тут рисковать? — Виола ещё что-нибудь рассказывала? — спросил я. — Она сказала, что надо потерпеть и всё будет хорошо. Что скоро приедет милиция и со всем разберётся. Она даже почитала мне сказку. Но я так и не смогла уснуть. — Ты не интересовалась у неё, что это за место? — Она сказала, что это секретная база, созданная на такие случаи. И строго-настрого запретила тут что-либо трогать. — Да, пожалуй, не стоит, — кивнул я. — Тебе лучше поспать. — А что Виола делает в той комнате? Ты что-то принёс… — Да так… помогает, — уклончиво ответил я. — Ты не бери в голову. Ляг, поспи. Ульяна помолчала, теребя край порванного платья, а потом подняла на меня глаза — серьёзные, совсем не детские. — Миш, а этот пионер… на дискотеке… ты его знаешь? Это ведь он за всем этим стоит? Это он всё сделал? Я не знал, как ответить на этот вопрос. Пожалуй, тут можно сказать правду. Частично. — Да, Ульяночка. Это сделал он. Но не переживай, я с ним скоро разберусь, и он ответит по заслугам. — Откуда он взялся? Кто он такой? — Я не знаю точно… Знаю только, что он злодей. — Ты точно разберёшься. Ты же супершпион. — В её голосе впервые за весь разговор прорезалась знакомая хитринка. — Ты точно надерешь ему зад. Я постарался изобразить улыбку. Настолько, насколько это вообще было возможно в данной ситуации. На деле паника снова начинала одолевать меня. Судьба подкинула небольшую передышку, но что делать дальше, я понятия не имел. — Ульян, дорогая, давай ты попробуешь поспать. Я обратил внимание, что на диване — который совершенно не вписывался в этот холодный, стерильный интерьер — лежал заботливо оставленный кем-то плед. Ульяна прилегла, свернувшись калачиком, и я осторожно накрыл её, стараясь не потревожить. Сам сел рядом на железный стул — жёсткий, неудобный, но выбирать не приходилось. Не знаю, повезло мне или нет, но Ульяна ворочалась совсем недолго. Через пару минут её дыхание стало ровным, глубоким, и она уснула, оставив меня наедине с моими мыслями. Наступила полная тишина. Только тихий, монотонный гул работающих мониторов нарушал её, сливаясь в один бесконечный, усыпляющий звук. Несколько минут я сидел, почти не шевелясь, и мне казалось, что мысли полностью меня покинули. В голове было пусто, гулко, как в заброшенном доме. В таком состоянии я пробыл недолго. Пришла мысль проверить, как там дела у Виолы и Лены. Но, вспомнив её строгий наказ, я решил не беспокоить. Из рассказанного Ульяной у меня сложилось впечатление, что Лена в надёжных руках, хотя этот оптимизм, возможно, был и лишним. Но и сидеть сложа руки я тоже не мог. Ожидание только усиливало мучения. Лена тяжело ранена. Славя и Алиса в плену у этого маньяка. Даже к Ротману и Шурику я испытывал что-то вроде сочувствия — несмотря на то, что первый пытался меня убить, а второй явно не питал ко мне тёплых чувств. Я снова встал и начал внимательно всматриваться в мониторы. Ну хоть кто-нибудь. Ну хоть где-нибудь. Должно же мне повезти. За наблюдением за экранами я снова не услышал шагов за спиной. Виола появилась бесшумно, как тень, и встала рядом. На её халате темнели пятна крови — свежие, ещё влажные. Она молча смотрела в тот же монитор, что и я, видимо, не решаясь заговорить первой. — Как она? — спросил я, не оборачиваясь. — Ей надо отдохнуть, — сухо ответила Виола. — Она потеряла много крови. — Может, ей нужно переливание? У меня первая положительная, я универсальный донор. Виола покачала головой. — Здесь так не работает. Оставь пока её одну. Она села на железный стул напротив панели управления и начала что-то быстро набирать на клавиатуре — пальцы летали по клавишам с отработанной, механической скоростью. — При каких обстоятельствах она была ранена? Это сделал Пионер? — Он застал нас врасплох. Меня, Славю, Лену, Ротмана и Шурика. — Шурика? — Виола на мгновение замерла, но тут же продолжила печатать. — Он был с вами? — Был. Мы нашли его в шахтах под главной площадью лагеря. Он сильно напуган, но в целом жив и здоров. — Значит, не хватило ему сил добраться сюда, — пробормотала она скорее себе, чем мне. Потом снова замерла и медленно повернулась ко мне. — Ты сказал… Ротман? Ты хоть знаешь, кто это такой? И что он никак не может быть здесь? — Я в курсе, что оригинальный Ротман был убит шесть лет назад, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это его дубликат. По его личному признанию — дубликат с расширенными возможностями. Он всё это время жил здесь, у вас под библиотекой. Выполнял роль смотрящего. И, судя по всему, вы об этом даже не догадывались. А может, вам и дела до этого не было — всяк интереснее было над людьми эксперименты ставить. — Ты не понимаешь… — Да нет, — перебил я, чувствуя, как внутри поднимается горечь. — Я всё понимаю. Я успел в ваших грязных делах покопаться. То, чем вы здесь занимались, лет эдак на двадцать пять заключения тянет. Виола пропустила последнюю фразу мимо ушей. Только пальцы её на мгновение замерли над клавиатурой, а потом снова застучали по клавишам. — Значит, ты не от Гранина. — Да кто, чёрт подери, такой этот ваш Гранин?! — не выдержал я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Почему меня все с ним ассоциируют? Виола чуть склонила голову, разглядывая меня с тем же холодным, изучающим прищуром, с каким, наверное, разглядывала бы подопытного, внезапно заговорившего человеческим голосом. — Владимир Ильич Гранин, — произнесла она медленно, будто объясняла прописную истину. — Куратор нашего проекта. Разве не он послал тебя сюда, чтобы избавиться от меня и Шурика? Я усмехнулся — криво. — Если бы ты сама в это верила, ты бы меня сюда не привела. Не так ли? Она промолчала. Только пальцы её, до этого нервно постукивавшие по краю клавиатуры, замерли. — Так, может, хватит задавать мне глупые вопросы? — продолжил я, уже спокойнее. Виола выдержала паузу. Медленно, почти демонстративно отодвинула от себя клавиатуру, развернулась на стуле и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд был тяжёлым, цепким — таким, от которого хочется отвести глаза, но я заставил себя выдержать. — Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда задам тебе другой вопрос. Она чуть подалась вперёд, и в её голосе появилась та самая врачебная, безжалостная интонация, от которой у меня по спине пробежал холодок. — Откуда в твоём организме антагонист рецепторов GABA-A? Да ещё и в таком количестве? Тоже скажешь мне, что Гранин тут ни при чём? Я опешил. Открыл рот, закрыл, потёр переносицу. — Я… я не знаю. Правда, не знаю. — Я развёл руками, чувствуя себя полным идиотом. — Что это вообще такое? — Блокатор рецепторов, который не имеет совместимости с нейросимуляцией, — отчеканила она, как заученный текст. — Но найти человека с такой концентрацией, как у тебя, почти нереально. Она кивнула в сторону мониторов. — Посмотри вокруг. Всё здесь не работает из-за твоего присутствия. Нет связи с внешним миром. Всё это началось ровно в тот момент, когда ты прибыл в систему. Поначалу мы подумали, что это просто глюк — иногда бывает. Но ничего не изменилось. И не меняется до сих пор. Я замер. В голове щёлкнуло, и ответ напрашивался сам собой — настолько очевидный, что я удивился, как не додумался раньше. — Возможно… — начал я неуверенно, подбирая слова. — Не знаю… Я принимал антидепрессанты. Может, это такой побочный эффект? Виола приподняла бровь, и в её взгляде мелькнуло что-то среднее между скепсисом и профессиональным любопытством. — Очень сомнительное предположение. Я бы сказала нереалистичное. Но допустим. — Она скрестила руки на груди. — Как много ты их принимал? И за сколько до погружения в систему? — Накануне того, как я сюда попал. Буквально чуть больше чем за сутки до… — Я осёкся, пытаясь подобрать правильное слово, — до всего этого. Мне прописали, вернее, просто выдали один препарат. Полагаю, это и есть то, о чём ты говоришь. Глаза Виолы сузились. — Почему ты не сказал об этом при медицинском обследовании? — В её голосе зазвенел металл. — Разве тебя не спрашивали, что ты принимаешь? — Медицинское обследование? — Я уставился на неё, чувствуя, как внутри поднимается волна недоумения. — Добровольцем? Ты о чём вообще? Если ты про моё присутствие здесь, то оно не добровольное. Меня никто не спрашивал, хочу я участвовать в ваших играх или нет. Виола откинулась на спинку стула, и на её лице проступило выражение, которого я раньше не видел. Не страх, не злость — искреннее, почти детское недоумение. Будто я только что сказал нечто, совершенно не укладывающееся в её картину мира. — Как же ты сюда попал? — спросила она, и в голосе её явственно прозвучал скепсис, смешанный с растущей тревогой. — Полагаю, так же, как и все ваши подопытные, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Меня похитили. Виола нахмурилась, и в её взгляде мелькнуло искреннее, почти оскорблённое недоверие. — Похитили? Не говори ерунды. Никто никого не похищал. Все испытуемые в системе — добровольцы. Они делали это за большие деньги. Я ничего не ответил. Просто встал и медленно, стараясь не шуметь, подошёл к дивану, где спала Ульяна. Где-то здесь… Точно. У самых её ног, наполовину прикрытый пледом, лежал мой разряженный телефон. Я осторожно, почти не дыша, вытащил его — Ульяна даже не пошевелилась — и вернулся к Виоле. Она смотрела на меня с недоумением, не понимая, что я задумал. — Тут есть чем его зарядить? — спросил я, протягивая ей телефон. — Я тебе кое-что покажу. Минуту спустя Виола сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и листала фотографии, которые я сделал в Коломенске. Стенд с пропавшими. Лица. Фамилии. Одна за другой. С каждой секундой её дыхание становилось всё более частым и поверхностным. — Я знаю, что все эти фамилии тебе знакомы, — сказал я негромко, но твёрдо. — Я читал твои файлы. Она не ответила. Только пальцы её дрогнули, и телефон едва не выскользнул из рук. — Нет… нет… этого не может быть… — прошептала она, не отрывая взгляда от экрана. — Мы думали… я думала… — Хочешь сказать, что не догадывалась? — Мой голос стал жёстче. — Что не знала, что ваша организация похищает людей? Что ставит над ними эксперименты? Виола подняла на меня глаза, и я увидел, как в них, на самом дне, закипают слёзы. Она попыталась сморгнуть их, но они уже катились по щекам — беззвучно, почти незаметно в холодном свете мониторов. — Я правда не знала, — выдохнула она, и голос её сорвался. — Но я совру, если скажу, что не догадывалась. Она замолчала, глядя куда-то в пустоту, сквозь меня, сквозь стены бункера. — Я ничего не понимаю. Нам приходили бумаги… что все они — добровольцы. — И на меня такая пришла, — перебил я. — На вас успело только имя прийти, — тихо ответила она, не поднимая глаз. — Никогда не поверю, что никто не рассказывал ту же историю, что и я. — Я ударил ладонью по столу, и звук гулким эхом разнёсся по комнате. — Вы все знали. Но молчали. Виола вздрогнула, но не ответила. Повисла тяжёлая, вязкая тишина. Я слышал только её сбитое дыхание и тихий гул мониторов. А потом она заговорила — глухо, монотонно, будто исповедуясь: — Я думала… вернее, я пыталась себе внушить, что это какой-то глюк. Какое-то помешательство. Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что у меня за начальство. Я живу на работе, чтобы вы понимали. В полной изоляции от новостей. Её начало трясти — мелкой, почти незаметной дрожью, которая, однако, не укрылась от моего взгляда. Она обхватила себя руками, будто пытаясь согреться, но это не помогало. — И да… мы тут с Александром стали параноиками. Мы прекрасно понимали, что в любой момент за нами могут прийти. Либо за нами, либо за проектом. — Мне очень жаль, что у вас тут такая жёсткая корпоративная этика, — процедил я, чувствуя, как внутри закипает холодная, контролируемая ярость. — Но вам придётся за всё это ответить. Где остальные? Куда вы их дели? Зачем они вам были нужны? Виола медленно покачала головой. Не отрицая — скорее, отгораживаясь от моего напора. — Это секретная информация, — произнесла она тихо, но без прежней уверенности. Так говорят не для того, чтобы скрыть правду, а потому что уже устали её охранять. — Они мертвы? — Нет. — Она тяжело вздохнула и на мгновение прикрыла глаза, будто собираясь с силами. — Они в системе. Мы не можем их вытащить. — Как — в системе? — Я никого в лагере не видел. — Это только один из лагерей. — Виола подняла на меня покрасневшие глаза. — Центральный полигон. На самом деле лагерей много. И события в них происходят параллельно. Если цикл заканчивается, он начинается в другом лагере. Если пользователь был выгружен, он тоже оказывается в другом лагере. Она замолчала, опустив взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы её мелко дрожали. — Мы их потеряли. Мы не можем их найти. Мы не знаем, где они. Причин мы тоже не знаем. Вернее… — она запнулась, и в голосе её прорезалась горечь, — нам не говорят. — Зачем вам столько испытаний? — спросил я, уже мягче. — Мы пытаемся довести систему до конца. У нас сильно поджимают сроки. — Виола заговорила быстрее, будто прорвало плотину. — Раньше, чтобы попасть в неё, был необходим заранее заготовленный дубликат. Это очень трудоёмкий процесс. Мы модернизировали систему. Теперь дубликат создаётся автоматически. Достаточно биометрии. Формально всё работает. Но по окончании цикла… а бывает, и прямо посреди цикла… испытуемые пропадают. — Где они физически? — Я шагнул к ней ближе. —. — Они в стадии глубокого сна. Мы замедляем их мозговые процессы, чтобы они не сошли с ума. Но принудительно их будить нельзя. Последствия могут быть необратимы. — Ну и чертовщиной вы тут занимались, — только и смог выдохнуть я, качая головой. — Кому вообще этот проект сдался? Виола промолчала. Только отвела взгляд в сторону, будто ответ был слишком тяжёлым или слишком очевидным, чтобы его озвучивать. — Ну а вы? — спросила она после паузы, и в её голосе прорезалась усталая, почти формальная интонация. — Расскажете, кто вы такой? Как вас сюда занесло? — Я частный детектив из Москвы. Расследовал пропажу одной девочки. По информации, она должна была находиться в Коломенске или его окрестностях. Расследование привело меня на трассу Р-37, где меня, похоже, благополучно похитили ваши коллеги. — Я криво усмехнулся. — И что-то мне сейчас подсказывает, что очутился я на этой трассе абсолютно не случайно. Виола медленно кивнула, будто мои слова только подтвердили то, о чём она уже догадывалась. — Что бы там ни было, по-моему, совершенно очевидно: тот, кто дал вам этот препарат, и стоит за тем, что вы оказались здесь. — Она бросила на меня короткий, почти сочувственный взгляд. — Тут даже не надо быть детективом. Я не нашёлся что ответить. Она была права — до отвращения, до зубного скрежета права. — Ладно. — Я потёр переносицу, прогоняя лишние мысли. — Что там с Леной? Я хочу её видеть. — Оставь её пока в покое. Ей нужен отдых, — снова сухо ответила Виола. Но в этот раз в её голосе, помимо привычной сухости, мне послышалось что-то ещё. Тревога. Едва уловимая, но отчётливая — как будто она что-то недоговаривала. Я уже открыл рот, чтобы возразить, но она перехватила инициативу: — Пионер. Что он от вас хотел? Чего он добивается? Я вздохнул, собираясь с мыслями. — Он с помощью Ротмана пытался синхронизироваться с моим телом и покинуть нейросимуляцию. Ничего, как видишь, не вышло. Он считает себя оригиналом и только и ведёт разговоры о том, как долго он тут страдал и как теперь все должны страдать вместо него. — Я пожал плечами. — По сути, типичный психопат. Виола помрачнела. — Этот дубликат представляет огромную опасность. Это аномалия, которую мы никак не могли удалить из системы. По какой-то причине у дубликата одного из подопытных перестала стираться память по окончании цикла. Весь накопленный опыт оставался при нём. Представь себе тысячи циклов с одними и теми же событиями. Он сошёл с ума и начал творить страшные вещи, но при этом оставался неуловимым — как вирус. Мы никак не могли его поймать. — Поэтому вы и поставили купол вокруг этого лагеря? — Да. Это временное и далеко не идеальное решение. Но оно до поры до времени уберегало нас от него, пока мы искали выход. В этот раз ему удалось прорваться. — Она сделала паузу. — Но есть и хорошие новости. Я удивлённо поднял бровь. — Хорошие новости? О каких хороших новостях тут вообще может идти речь? — Он внутри купола. Если нам удастся снова включить купол, с ним можно будет расправиться раз и навсегда. Я уставился на неё, пытаясь переварить услышанное. — Я не понимаю… Его невозможно поймать. Он буквально растворяется в воздухе. Мне просто нечего ему противопоставить. — Это всё объяснимо. — Виола заговорила быстрее, оживляясь. — Он — аномалия, которая научилась проходить в другие лагеря в реальном времени. Грубо говоря, то, что он делает, — это не магия и не телепортация. Он просто уходит в другой лагерь, меняет там позицию и возвращается в этот. Купол не позволял ему перемещаться. — Выходит, если включить купол… он застрянет здесь? — Не просто застрянет. Если при включённом куполе мы его уничтожим, то получим его точные координаты и сможем удалить из системы навсегда. Я замолчал, переваривая. Потом покачал головой. — Даже если и так…нам нужно попасть в какой-то Лебедь. Виола посмотрела на меня с головы до ног — долгим, оценивающим взглядом — и тяжело вздохнула. - Михаил. Мы сейчас в Лебеде. — В смысле? — В прямом. Настоящая система управления находится прямо перед тобой. — Она обвела рукой помещение, мониторы, панель с кнопками. — Именно отсюда управляется главный лагерь и вся система в целом. Я замер, чувствуя, как внутри поднимается волна — смесь злости, надежды и отчаянного нетерпения. Вот я идиот! — Тогда чего же мы ждём? Включи купол, и давай покончим с этим раз и навсегда. Я говорил быстро и живо — вот оно, решение, чёрт возьми, неужели всё может закончиться так просто? Но уже в следующую секунду, глядя на застывшее лицо Виолы, я осёкся. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, что ещё не разучилась трезво оценивать реальность, я понимал: если бы всё было так легко, она бы уже сделала это без меня. Давно. Ещё до моего появления. — Всё не так просто, — произнесла она, и голос её прозвучал глухо, почти обречённо. — Система почти не работает. Или работает как попало. Ты же сам это видишь. Она кивнула на мониторы, где в белом шуме тонули последние островки изображения. — Дело в тебе. Я не могу включить купол. Не умею. Может быть, Шурик смог бы… — Она запнулась, покачала головой. — Система безопасности тоже глючит из-за тебя. Я не могу её отключить. Никак. Даже панели управления нет — она просто не отображается в интерфейсе. Система будет уничтожать обитателей лагеря до тех пор, пока не уничтожит саму цель. Только тогда всё должно прийти в норму. — Должен же быть какой-то выход, — сказал я, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. Виола посмотрела на меня — и этот взгляд я ощутил физически. Тяжёлый, давящий, полный такого мрачного понимания, какого я ещё не видел в её глазах. Так смотрят, когда знают ответ, но не хотят его произносить. Когда ответ есть, но он не принесёт ничего, кроме новой боли. — Я нашла лазейку, — произнесла она наконец, и каждое слово давалось ей с трудом. — То, чем мы можем воспользоваться. Я не могу выключить систему безопасности. Я не могу включить купол. Я даже не уверена, что это возможно. Но я могу её обмануть. — Обмануть? — Я прищурился, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. — Каким образом? — В системе сейчас как угроза забит Пионер. Система будет работать до тех пор, пока не уничтожит его. Или пока его не уничтожим мы. Но давай смотреть правде в глаза: шансов у нас против него почти нет. — Она выдержала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на вину. — Я не могу стереть угрозу. Не могу прописать, что угроза отсутствует. Но я могу поменять цель. — Я не понимаю… — Мой голос стал тише. — К чему ты клонишь? Виола глубоко вздохнула, будто перед прыжком в ледяную воду. — Я могу прописать, что угроза — не Пионер. А другой дубликат. Или пользователь. Не важно. Как только этой цели не станет, система безопасности отключится, и я смогу включить купол. В голове у меня что-то щёлкнуло — холодно, безжалостно, как затвор пистолета. Дубликата… пользователя не станет… Я смотрел на Виолу, и её лицо расплывалось перед глазами, а в ушах нарастал глухой, пульсирующий шум. Только не это. Только не она. — Лена! — выдохнул я, и собственный голос показался чужим. Я резко вскочил на ноги, едва не опрокинув стул, и быстрым, почти слепым шагом рванул к двери, за которой осталась она. — Не надо! — Виола попыталась схватить меня за руку, но я вырвался. — Ей надо отдохнуть! — Я понял, что ты задумала! — бросил я через плечо, уже не сбавляя шага. — Так не пойдёт! Я распахнул дверь. Она лежала на столе — бледная, почти сливающаяся с белой простынёй. Губы посинели, и эта синева казалась единственным цветом на её лице. Повязка, наложенная Виолой, уже пропиталась кровью — тёмной, почти чёрной в холодном свете лампы. На мгновение мне показалось, что всё кончено. Что я опоздал. Но, прижав дрожащие пальцы к её шее, я всё же нащупал пульс — редкий, слабый, как затухающее эхо. — Ты же сказала… ты сказала… Виола стояла в дверях и молчала. А когда я обернулся, она виновато отвела взгляд — впервые по-настоящему, без привычной врачебной брони. — Ей не помочь, — произнесла она глухо. — Пойми. Повреждены внутренние органы. Я говорю тебе это как врач. У меня даже оборудования нормального нет. Она не выкарабкается. Я судорожно начал перебирать варианты. Должен же быть другой выход. Должен. — Слушай, может, тут есть какое-то оборудование? Может, мы можем как-то помочь? — Я говорил быстро, сбивчиво, цепляясь за любую соломинку. — В конце концов, мы в симуляции! Здесь всё играет по другим правилам! Виола смотрела в пол. Её голос стал намного тише. — Что-что, а с биологией здесь всё очень точно. Но она может дать нам шанс. Пойми ты это наконец. Если я только успею забить её код в систему безопасности… — Ты ведь это заранее придумала, да? — перебил я, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна. — Вот почему ты вышла из бункера нас спасать? У тебя был план? Виола подняла на меня глаза. И впервые за всё время её голос стал жёстким — почти жестоким. — Я вышла, потому что увидела тебя. Отчаянно сражающегося за её жизнь. Тогда-то я и поняла, что ошибалась в тебе. Ни один человек Гранина не пошёл бы на это ради дубликата. — Она выдержала паузу. — Если бы это был мой план, она бы уже была мертва. Я сделала всё, что могла. Я не могу ей помочь. И ты не можешь. — Нет. — Я замотал головой, чувствуя, как голос срывается. — Всегда есть выход. Ты уверена, что органы повреждены? Может, стоит посмотреть ещё раз? Я понимал, что выгляжу жалко. Понимал, что это отчаяние — чистое, голое, беспомощное. Ещё мгновение назад у меня была надежда. А сейчас она таяла на глазах, как снег на ладони. — Послушай, Миш, — начала Виола уже спокойнее, почти мягко. — Я понимаю, для тебя это впервые. Ты не осознаёшь, что перед тобой лежит дубликат. Нейропрограмма. По факту — просто файл, который стирается из этого цикла. И если мы успеем, мы можем воспользоваться этим шансом и сохранить жизнь другим. Я оторопел от её цинизма. Слова ударили под дых. — Программа, говоришь… Программа! — Я резко шагнул к ней. — Тогда объясни мне, циничная ты моя, что у тебя на диване делает другая программа? Или ты её тоже взяла, чтобы тихо прирезать при случае?! — Не говори так. — Виола побледнела, и в её голосе впервые прорезалась настоящая боль. — Это неправда. Ты не представляешь, с каким трудом мне удалось её сюда привести. — Значит, ты меня понимаешь! — Я схватился за эту нить, как за последнюю. — Нельзя ей позволить умереть. Помоги ей, а я пойду к Пионеру. Я что-нибудь придумаю, я его остановлю. Только помоги! — Я вижу твоё отчаяние. — Виола покачала головой, и в её глазах стояла такая усталость, какой я ещё не видел. — Я бы помогла, если бы могла. Идти сейчас к Пионеру — самоубийство. А ты единственный, у кого может хватить сил и подготовки справиться с ним. Нельзя тобой рисковать. — А ей, значит, можно?! — Я ткнул пальцем в сторону Лены. — Да посмотри ты на неё! У неё вся жизнь впереди! — Послушай. — Виола заговорила тихо, почти шёпотом, будто боялась, что её услышит кто-то ещё. — Её жизнь — это быть обитателем этого лагеря. У неё нет прошлого. Нет будущего. Она всего лишь тень человека, который когда-то здесь был. Прими это. Я глубоко задышал, пытаясь удержать рвущуюся наружу ярость. Тень. Нет прошлого. Нет будущего. Да в этой девочке было столько жизни, что хватило бы на десятерых. Она жила. Смеялась. Веселилась с подругами. Читала книжки. Мечтала стать врачом и спасать людей. — Тень, значит… — выдохнул я. — Час назад эта «тень» рискнула своей жизнью, чтобы спасти меня. Твоего придурка Шурика. Выжившего из ума старика-утописта. Подругу. И девушку, которую, похоже, знать не знала. А ты говоришь — тень. Да на такое живые люди не способны… Внезапно за моей спиной раздался тихий всхлип. Я резко обернулся. Лена смотрела на меня. Глаза её были открыты — огромные, тёмные, почти не мигающие. Она была такой бледной, такой слабой, что, казалось, последние силы покидают её с каждым вздохом. Она смотрела на меня, наверное, с минуту. А потом тихо, очень слабым голосом заговорила.  Прошу меня извинить… — Голос Лены был очень слабым, почти шёпотом, но мне показалось, что последнюю фразу она произнесла с едва заметной иронией. Откуда у неё только брались на это силы? — Я слышала ваш разговор… Я имею право голоса? — Леночка, молчи, не трать силы. — Я склонился к ней, пытаясь говорить как можно мягче. — Всё будет хорошо. Лена никак не отреагировала на мои слова. Её взгляд был устремлён куда-то мимо меня, в потолок, но при этом — острый, сосредоточенный. — Виола Владимировна… — тихо, медленно, но с неожиданной твёрдостью произнесла она. — Я прошу вас… и это… моя последняя воля. Делайте то, что… должны делать… немедленно. Виола посмотрела на Лену, потом на меня. В её взгляде смешалось то, что, казалось бы, не могло сочетаться: удивление, неуверенность и что-то ещё — похожее на благоговейный ужас перед этой хрупкой, умирающей девочкой, которая только что приняла решение за них всех. Она взяла руку Лены, погладила её — осторожно, почти невесомо. Около минуты Виола не отходила от неё, держа её ладонь в своей, а затем коротко кивнула и быстрым шагом вышла из комнаты. Последнее, что я услышал, — её сдавленный плач за дверью. Я хотел пойти за ней. Хотел остановить. Но… — Миша… пожалуйста… я тебя очень сильно прошу… побудь со мной. Мне страшно. — Лена, подожди, держись, мы сейчас что-нибудь придумаем, мы просто… Я осёкся. Потому что не знал, что именно мы «просто». Не знал, что делать. Не знал, как ей помочь. На моих глазах начали выступать слёзы — горячие, злые, беспомощные. — Миша… не надо… ничего со мной не случится. Я уверена… со мной… уже такое… кажется, было… это даже не больно… — Она сделала паузу, собираясь с силами. — Этот пионер… я встречала его раньше… кажется… Ему вот больно и страшно… а его душа очень темна… Его нужно остановить. Остановить любой… любой ценой. Я знаю, ты… точно… справишься с ним… а я… тебе… помогу… Она перевела дыхание, и голос её стал ещё тише. — И пожалуйста… не обижайся на Виолу… она строгая… но добрая… — Зачем ты, глупышка… ну зачем ты напала тогда на него? Спряталась бы где-нибудь… — Да… а разве не ты… мне говорил… что добро… иногда должно быть с кулаками? — Иногда должно… но это же не твоя задача. Это я не справился с ним. Ты же хотела стать врачом. Вот и творила бы добро скальпелем, спасала бы людей. А кулаками махать — это не твоё. — Кто знает… может, я и стала врачом… — прошептала она. — Ты же знаешь, что я всего лишь тень… — Не говори глупостей. — Я погладил её по волосам, чувствуя, как голос срывается. — Никакая ты не тень. Ты маленькая, но очень храбрая девочка. — Храбрая, говоришь… — Её губы чуть дрогнули. — Да не храбрая я… Я вот хотела тебя… на танец позвать… на дискотеке… и не решилась… Стояла только… и завидовала Славе… — Нашла чему завидовать. — Я попытался улыбнуться. — Я даже танцевать не умею. Мне показалось, что на лице Лены появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — Я тоже не умею… и не люблю… а вот с тобой… хотелось… — Мы обязательно ещё с тобой потанцуем. — Голос мой прозвучал глухо, горько. — Даю слово. Она чуть заметно кивнула, и на мгновение мне показалось, что в её глазах мелькнул прежний, живой огонёк. А потом я вдруг вспомнил. Вспомнил, как стоял перед ней на пристани, держа в кармане украденные ключи, и врал, что нашёл их на острове. Вспомнил её благодарный взгляд и то, как она прикрыла меня перед вожатой. И стыд — жгучий, запоздалый — захлестнул меня с головой. — Лен… — начал я, чувствуя, как слова царапают горло. — Я должен тебе кое в чём признаться. Она чуть приоткрыла глаза — сил говорить уже не было, но она слушала. — Ключи от медпункта. Те, что ты тогда потеряла. — Я сглотнул. — Это я их украл. В её взгляде не было ни удивления, ни гнева. Только тихое, спокойное ожидание. —Мне нужно было попасть в медпункт, найти записи, понять, что здесь происходит. Я не знал, как ещё это сделать. А потом… когда ты так переживала, искала их, плакала… я не смог признаться. Просто не смог. Мне очень стыдно. Прости меня. Пожалуйста. Лена долго смотрела на меня — молча, не мигая. А потом её губы дрогнули в той самой слабой, почти неуловимой улыбке, которую я уже успел узнать и полюбить. — Я догадывалась… — прошептала она. — Ты был такой… виноватый… и фонарик у меня попросил… странно как-то… Она перевела дыхание, и в голосе её прорезалась едва заметная, но такая знакомая теплота: — Единственное… на что я злюсь… это что ты у меня их просто не попросил. Я бы обязательно тебе помогла. Я опустил голову, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я знаю. Теперь знаю. — Только на танец ты меня пригласишь… хорошо? — Обязательно… так и будет. Я смотрел на Лену — на её бледное лицо, на разметавшиеся по столу волосы, на слабо вздымающуюся грудь. И вспоминал. Как она смущалась в библиотеке, когда я заговорил с ней. Как заснула у меня на плече на острове, уставшая после сбора земляники. Как слушала мои глупые шутки и улыбалась — той самой своей тихой, тёплой улыбкой. Как прикрыла меня перед вожатой, когда я вернулся ночью. Как смотрела на меня, когда я танцевал со Славей на дискотеке — смотрела и ничего не говорила. Я чувствовал, как Лену покидают силы. Отчаяние сковало моё сердце. На миг мне показалось, что я забылся в нашей беседе — когда пообещал ей танец. Но её молчание снова вернуло меня в реальность. Только не молчи, — стучало в голове. Я судорожно искал тему для разговора, хоть что-то, что удержит её здесь, со мной. — Тогда… пообещаешь мне ещё… кое-что? — Конечно… что угодно… — Пообещай мне… пообещай… что будешь ценить каждое мгновение этой жизни. Пообещай… что… с чем бы ты ни столкнулся… ты не сдашься… пообещай мне оставаться таким, какой ты есть… Я прижал Лену ещё ближе к себе. — Обещаю. — Спой мне что-нибудь… пожалуйста? — Конечно, дорогая… Я напряг память. Что я могу спеть? В голову не приходило ничего… кроме одного. Надеюсь, тебе понравится, солнышко. Я прижал её к себе как можно ближе и тихо, почти шёпотом, начал: — От края до края Небо в огне сгорает И в нем засыпают Все надежды и мечты Но ты засыпаешь И Ангел к тебе слетает Смахнет твои слезы И во сне смеешься ты. Я молча вышел из комнаты. На лице не было ни одной эмоции — только пустота, глухая и бездонная, как колодец. Виола сидела за панелью управления и так же безэмоционально смотрела в монитор. Когда я подошёл, она подняла на меня глаза — и ей всё сразу стало понятно. Она ничего не спросила. Только коротко, почти сухо кивнула, сделала пару нажатий на клавиатуре, и на экране перед ней появилась надпись: Угроза уничтожена. Я развернулся и пошёл обратно по коридору. Поднялся по железной лестнице — ступени глухо звенели под ногами, — и интуитивно, не глядя, нашарил на стене кнопку. Люк с тихим механическим гулом открылся, впуская внутрь воздух. Я выбрался наружу и вдохнул полной грудью — впервые за, казалось, целую вечность. Туман исчез. Сквозь кроны деревьев пробивалось солнце — мягкое, тёплое, почти нереальное после всего, что осталось внизу. Первый цикл не помню. Впрочем, как второй и третий. Замолчал, глядя куда-то сквозь стену. Осталось только общее ощущение. Тогда казалось... что это лучшее из всего, что могло со мной случиться. Тут было так спокойно. Так беззаботно. Солнце, речка, пляж. Красивые девушки, которые только и ждут внимания. Лёгкий дух приключения. И никакой ответственности. Никакого осуждения. Никакой злобы. Я был счастлив. По-настоящему счастлив. Влюблялся каждую смену. В Славю — за её доброту. В Лену — за тихую улыбку. В Алису особенно — за то, как задирала нос, а потом таяла, если подобрать правильные слова. Думал, это сон. Самый долгий, самый прекрасный сон в моей жизни. А потом... Не знаю, когда это началось. Может, на десятый цикл. Может, на сотый. Вдруг показалось: всё это уже было. Разговор у столовой. Песня у костра. Даже ссора с Алисой — будто заранее знал каждое её слово. Каждый жест. Сначала решил, что схожу с ума. Бывает же: чувство дежавю. Но оно не должно длиться неделями. Не должно повторяться снова и снова. Пытался убедить себя — совпадения. Просто совпадения. Но оно не покидало. Постепенно дошло: всё, что происходит, уже было. Всё. До мельчайших деталей. Я решил уйти. Просто идти вперёд, пока не найду выход. Шёл день. Шёл два. Ориентировался по солнцу, по звёздам. А на третий день вышел к воротам лагеря. Тем самым, откуда ушёл. Пробовал снова. И снова. И снова. В разные стороны. В разное время суток. Ночевал в лесу, питался ягодами, пил из ручьёв. Один раз шёл почти неделю. Думал: ну теперь-то точно. Теперь далеко. Вышел к футбольному полю. Задником. Тогда и начал замечать. Обитатели... они двигались как по алгоритмам. Славя всегда улыбалась одинаково. Лена краснела в одни и те же моменты. А я... я помнил. Всё помнил. Вы когда-нибудь пробовали убить себя? Тишина стала плотной, вязкой. Всё перепробовал. Вешался — верёвка рвалась. Травился грибами — просто засыпал и просыпался в автобусе. Бросался со скалы — боль была адская, а потом... Щёлкнул пальцами. Автобус. Снова этот грёбаный автобус. Я понял, что я в ловушке. В идеальной, безупречной, вечной ловушке. И выхода нет. А потом я полюбил. Рассказал ей всё. Про циклы, про ловушку, про то, что все тут куклы. И она... она поверила. Сказала, что всегда чувствовала — с миром что-то не так. Мы целовались под звёздами, и я думал: вот оно. Теперь я не один. Теперь мы придумаем, как выбраться вдвоём. А потом автобус. И она спросила: «Ты новенький?» Не помню, что было дальше. Кажется, просто сидел на пляже и смотрел на воду. Весь цикл. А потом снова автобус. Первое убийство помню хорошо. Посмотрел на Алису. Это не был злой умысел. Всё случилось... само. Ты устроила очередной конфликт. Показывала характер. Орала на меня за то, что посмел подойти к твоей гитаре. Я пытался уйти, но ты не отпускала. Толкалась, кричала, лезла в лицо. И в какой-то момент... я просто вышел из себя. Ударил тебя. Не сильно. Не для того, чтобы убить. Просто чтобы остановить. Чтобы ты заткнулась. А ты поскользнулась. Ударилась головой о камень. Помню кровь. Много крови. И твои глаза — открытые, пустые. Сидел рядом и не мог пошевелиться. Я убил человека. Впервые за сотни циклов. Знаете, что самое страшное? В тот момент я испытал не только ужас. Я испытал облегчение. Какое-то дикое, неправильное облегчение. Потому что впервые за бесконечное время произошло что-то новое. Что-то, чего я не помнил. Что-то, что нарушило этот грёбаный алгоритм. А потом снова проснулся в автобусе. И Алиса стояла у ворот, живая и невредимая. И спросила: «Ты новенький?» Понимаешь? Я убил тебя. А ты снова здесь. Ты всегда будешь здесь. И никогда не вспомнишь. Никогда не поймёшь, что я чувствую. Второе убийство... Провёл пальцами по щеке Слави. Она дёрнулась, но верёвки держали крепко. ...я совершил с твоим дубликатом. Славя... такая правильная. Такая добрая. Заботливая. Всегда всем помогает, всегда улыбается. Помнишь, как встретила меня в первом цикле? «Ты новенький? Пойдём, я провожу». И я повёлся. Как мальчишка. Отступил на шаг, разглядывая Славю-оригинал. А потом, в одном из циклов, решил проверить — насколько далеко можно зайти с этой куклой. Подошёл к ней ночью, когда она возвращалась в домик. Сказал, что нужна помощь. Что мне страшно. И она... повелась. Опять эта дурацкая доброта. Она не хотела мне давать то, что я хотел. Ох, как сопротивлялась. Брыкалась, царапалась, пыталась кричать. А мне... мне это даже начало нравиться. Её страх. Её отчаяние. Потому что впервые за тысячу циклов я чувствовал что-то реальное. Не этот приторный сахарный сон, а настоящую, живую эмоцию. Сжал кулаки. Когда закончил... ну, ты понимаешь... я сломал ей шею. Просто чтобы проверить, что будет. Славя зажмурилась. Алиса издала сдавленный звук. И знаешь что? Наклонился к самому уху Слави. Ничего. Отступил, развёл руками. Абсолютно ничего. На следующее утро она встретила меня у автобуса. Целая, невредимая, с той же дурацкой улыбкой. «Ты новенький? Пойдём, я провожу». Засмеялся — тихо, горько. Понимаешь? Я сломал ей шею. А она стоит и улыбается. Предлагает проводить до вожатой. И тогда я понял. Наступает новая эра. Обвёл взглядом каждого пленника — медленно, по очереди. Я перестал быть пленником. Я стал... исследователем. Художником. Режиссёром. У меня появилась бесконечная сцена и актёры, которые не умирают по-настоящему. Которые не помнят. Которые каждый раз играют свои роли заново. Подошёл к Алисе, опустился на корточки перед ней. Как я только не развлекался с этими куклами. Какие только желания не воплощал. Самые грязные, самые тёмные, самые потаённые. Какая разница? Последствий-то нет. В тебе этого было больше всего. Огня. Дерзости. Ты всегда сопротивлялась дольше других. Иногда казалось — вот сейчас, сейчас ты сломаешься по-настоящему. Запомнишь. Поймёшь. Но нет. Встал. Какие бы ужасные вещи ты ни вытворял с Леной, на следующее утро она встречала тебя у кружков с застенчивой улыбкой. Как бы ни пытал Алису, она с радостью готова была сыграть на гитаре. Стоило только подойти и попросить. Поначалу у меня была цель. Я пытал их не только ради удовольствия — я хотел узнать. Выпытать. Может, они знают что-то, чего не знаю я? Может, в их кукольных головах спрятан код выхода? Может, если сломать их достаточно сильно, они вспомнят предыдущие циклы и расскажут, как выбраться? Нет. Ничего. Только крики, слёзы и мольбы. А на следующий день — снова улыбки. Я перепробовал всё. Всё, что может прийти в голову больному ублюдку, у которого есть вечность и полная безнаказанность. И знаете что? Мне перестало приносить удовольствие даже это. Потому что когда твоя жертва улыбается тебе на следующее утро и спрашивает, как дела, — это уже не жертва. Это просто симулякр. Тень. Отражение в кривом зеркале. Я искал способ почувствовать себя живым. Любой способ. И находил — на мгновение. А потом снова автобус. Снова улыбки. Снова этот бесконечный, безупречный, тошнотворно-прекрасный день. Поэтому не надо смотреть на меня как на монстра. Монстром меня сделали вы. Точнее — тот, кто всё это придумал. Замолчал. В наступившей тишине слышно только тяжёлое дыхание пленников и далёкий шум леса. А потом... в один из дней я открыл для себя новое. Уже и не вспомню как. Наверное, просто шёл по лесу, провалился в какую-то яму, а очнулся... в другом месте. В том же самом, но другом. Странное чувство. Как будто смотришь в зеркало, а там — ты, но чуть-чуть левее. Оказывается, лагерь был не один. Их было много. Очень много. Развёл руками. Десятки. Сотни. Перестал считать после того, как в тысячный раз наткнулся на те же ворота, ту же Славю, те же дурацкие кусты сирени. Они все одинаковые. Ну, почти. Где-то памятник Ленину, где-то этот ваш... Генда. Мелочи. Суть одна. Встал, начал медленно ходить по поляне, заложив руки за спину. И знаете, что самое забавное? Я вдруг понял, что играть стало ещё веселее. Намного веселее. Я научился разрывать стену между мирами. Ходить туда-сюда, как в гости к соседям. Представь, Шурик. Ты учёный. Ты должен оценить. Один лагерь я мог сжечь дотла. Просто ради интереса. Посмотреть, как горит дерево, как плавится пластик, как эти куклы бегают и орут. А потом — сделать шаг и оказаться в другом лагере. Где всё цело. Где солнце, пляж и та же Славя спрашивает: «Ты новенький?» Вы не представляете, как я экспериментировал. Ставил опыты. Над собой, над ними, над самой природой этого места. Что будет, если убить всех в одном лагере? А если сжечь столовую? А если украсть автобус? Я проверял границы. И границ не было. И знаете, что я там нашёл? В этих других лагерях? Себя. Замолчал. Усмехнулся — криво, горько. Сначала я даже обрадовался. Представляете? Иду по лесу, выхожу к воротам — а там стоит он. Такой же, как я. Та же походка, тот же взгляд, те же слова. Я подумал: вот оно. Наконец-то. Союзник. Брат. Тот, кто поймёт. Мы соберём армию из нас самих — десятки, сотни копий, — и вместе взломаем этот чёртов купол. Вместе найдём выход. Подошёл к нему. Заговорил. Рассказал про циклы, про ловушку, про то, что всё вокруг — ложь. И знаете, что он мне ответил? «Ты новенький?» Рассмеялся — тихо, безрадостно. Он не понимал. Ничего не понимал. Я пробовал снова и снова. С разными. В разных лагерях. Все они были... пустые. Как отражения в мутном зеркале. Вроде бы я — но без огня. Без желания вырваться. Без злости. Их не интересовал выход. Их интересовали куклы. Они влюблялись в них, страдали по ним, ныли о своей нелёгкой судьбе. Праздная, бесконечная жалость к себе. «Почему я? За что мне это?» — и ни одного шага к тому, чтобы что-то изменить. Я пытался их разбудить. По-настоящему. Ломал их кукол у них на глазах. Пытал их самих. Думал: может, боль заставит их прозреть, как прозрел я? Бесполезно. Они просто плакали. Или убегали. Или пытались убить себя — и снова просыпались в автобусе, ничего не помня. Я понял: я один. Даже среди себя — один. Опустил голову. Потом поднял, обвёл взглядом пленников. Так что нет, Шурик. Никакой армии. Только я. Один против вашей бесконечной, идеально отлаженной тюрьмы. И знаешь что? Этого хватило. Кстати, в этом лагере я не нашел своего брата. Сначала не понял. Как так. А потом меня осенило. Это же мой родной лагерь. Как интересно. Опустился на корточки перед Алисой. В одном лагере я пытал тебя три дня подряд. Разными способами. Хотел понять, сломаешься ли ты. Забудешь ли свой характер. А на четвёртый день пошёл в другой лагерь, подошёл к тебе там и попросил спеть. Тишина. Алиса смотрит с ужасом. И ты спела. Знаешь, очень красиво. Про любовь, про лето, про то, как хорошо жить. Я сидел и слушал, и мне было... забавно. Понимаешь? Не стыдно. Не больно. Просто забавно. Как в театре, где актёры не помнят, что играли вчера. Один лагерь, сам не знаю почему, приглянулся мне особенно. Может, потому что там сирень пахла чуть сильнее. Может, потому что Алиса там была чуть дерзче, а Лена — чуть застенчивей. Мелочи, неуловимые для обычного глаза. Но я за тысячи циклов научился замечать мелочи. Я решил сделать его своим. Этот лагерь. Я хотел, чтобы он стал моим убежищем. Местом, куда можно возвращаться, когда устану... играть. Где всё будет по-моему. Где никто не помешает. Моя мастерская. Моё убежище. Я убил там всех. Каждую куклу. Жестоко — почти нежно. Мне было интересно, как они реагируют. Знаете, Алиса в предсмертный момент перестаёт улыбаться. А Лена... Лена, даже умирая, пыталась помочь. Протягивала руку. Я убил водителя автобуса. Эту безмолвную тень, которая просто везёт туда-сюда. Залез в кабину и перерезал горло. Крови было много. Удивительно много для куклы. Автобус так и стоит у ворот. Пустой. Никуда не едет. Сжёг несколько зданий. Остальное просто бросил. Пусть стоит. И знаете, что самое странное? Время там остановилось. Солнце застыло в зените. Никогда не движется. Ни закатов, ни рассветов. Просто бесконечный полдень. И тишина. Такая тишина, что слышно, как воздух дрожит. Никаких циклов. Никаких автобусов. Никаких новых дней. Просто вечное сейчас. Мёртвое, застывшее, идеальное сейчас. Это место стало моим. Моим личным пространством. Я приходил туда, когда уставал от бесконечной беготни по другим лагерям. Впервые за тысячи циклов — просто отдыхал. Никто не подходил, не спрашивал «ты новенький», не улыбался своими дурацкими улыбками. Моё королевство. Моё кладбище. Моя крепость. Знаете, жить в таком месте — странное удовольствие. С одной стороны — покой. С другой... одиночество. Настоящее, абсолютное одиночество. Даже монстру нужна аудитория. Даже палачу нужны жертвы, которые помнят. А потом появились вы. Подошёл к Шурику. Живые. Настоящие. Да, вы часто прятались в обличье кукол. Шурик здесь, Виола там. Умно, конечно. Надень маску куклы — и никто не обратит внимания. Но я... я видел. Научился видеть разницу за тысячи лет. Взгляд. Движения. Слишком осмысленные, слишком живые. Вы ходили по лагерям. Изучали их. Общались с куклами, записывали, наблюдали. Вас было много. Целая армия смотрителей в разных углах этой бесконечной песочницы. Вы искали что-то. Может, баги. Может, способы улучшить систему. Может... меня. Мой лагерь, к счастью, вам так и не удалось найти. Он слишком хорошо спрятан. Мёртвый, тихий, с вечным солнцем. Вы проходили мимо, даже не замечая. Вы каким-то образом узнали о моём существовании. Просто... не доходили до конца цикла те, кого я забирал. Но вы не придали значения. Подумали — очередной баг. Огородились этим куполом, да и то — слабым, хлипким. Думали, достаточно. А вот у меня, наоборот, созрел план. Настоящий план. Не просто выживание — стратегия. Что, если перегрузить один из лагерей? Что, если собрать в одном месте как можно больше настоящих пользователей? Представляете? Система не рассчитана на такое. Слишком много живого веса. Она может дрогнуть. Сломаться. Открыть дверь. Мой лагерь идеально для этого подходил. Мёртвый, тихий, незаметный. Идеальная ловушка. Один за другим я похищал вас. Это было не сложно, знаете ли. Главное — выманить за пределы купола. А там... Кого-то уговорами. «Пойдём, покажу интересное место за лесом». Кого-то — притворившись дружелюбной куклой. «Помоги мне, пионер, я заблудился». А кого-то — тихим шёпотом из кустов. «Иди сюда... здесь ответы... здесь выход...» А где-то и силой. Знаете, когда живёшь вечность, сила — тоже навык. Я тащил их в свой лагерь, и они просыпались там. В вечном полдне. Среди пепла. Без выхода. Это было безумно весело. Честное слово. Я чувствовал себя живым. Охотником. Хозяином положения. Каждый новый человек в моём лагере — как новая игрушка. Сначала они кричали, плакали, пытались бежать. Потом смирялись. Садились на пепелище и смотрели на это вечное солнце. Ждали. Не знаю, сколько их там сейчас. Может, десять. Может, больше. Они сидят и ждут. Чего? Не знаю. Может, чуда. Может, смерти. Но смерти там нет. И они больше не живые. В нормальном понимании. Впрочем, мои шалости не могли остаться незамеченными. Вы были чем-то сильно озадачены. Исчезновения, сбои, странные сигналы. Я видел, как вы мечетесь между лагерями, что-то ищете, что-то проверяете. Это было забавно — наблюдать за вашей суетой. А потом стали появляться другие люди. Они, в отличие от вас, не понимали, где находятся. Как сюда попали. Что здесь делают. Просто просыпались в автобусе и шли в лагерь, думая, что это сон. Идеальные жертвы. Идеальный материал. Они не задавали вопросов. Не искали выход. Они просто жили — пока я не забирал их в свой лагерь. Ими было легко манипулировать. Сказать: «Иди за мной, там ответы» — и они шли. Сказать: «Здесь безопасно» — и они оставались. Я бы так и продолжал развлекаться. Коллекционировать людей. Смотреть, как они ломаются. Как гаснет свет в их глазах. Вечность — это долго, знаете ли. Нужно чем-то себя занять. Пока не появился этот... Который себя рыбам скормил. Нет, не так... который... тьфу, забыл. Михаил, полагаю. Этот, в отличие от остальных, не плыл по течению. Он сразу начал задавать вопросы. Кто он? Где он? Почему здесь? И самое главное — он искал ответы. Не принимал ничего на веру. Проверял, копал, лез туда, куда не просили. Я решил этим воспользоваться. Такой активный, такой любопытный — идеальный инструмент. Если им правильно управлять, он может сделать то, чего не мог сделать никто: открыть мне путь. Проломить стену между мирами. Помочь найти то, что вы тут спрятали. И знаете, я ошибся. Он оказался бесполезен. Слишком недоверчив. Слишком себе на уме. Но... удача всё же мне улыбнулась. Ты струсил, Шурик. Вы все так боялись его. Думали, он шпион. А он просто искал правду. И вы в панике побросали свои посты. Систему, которую должны были охранять. Купол, который держался на вашем внимании. Из-за твоей трусости, Шурик, лагерь остался без присмотра. Тупые куклы-хулиганы, которых вы зачем-то завезли в этот цикл, пробрались в кружки. Разнесли пульт. Сломали купол. Ты открыл мне дверь, Шурик. Спасибо. Так что если хотите знать, кто виноват во всём этом, — посмотрите на него. На того, кто должен был охранять, но сбежал. На того, кто должен был знать, но испугался. Спасибо тебе, Шурик. Повернулся к нему. Он мелко дрожит, вжимаясь в ствол. Верёвки тихо поскрипывают. Я улыбаюсь — он заслужил эту улыбку. Я обвёл взглядом поляну. Мои пленники. Мои жертвы. Те, кто поможет мне сломать эту систему. Те, кому скоро предстоит вечно смотреть на полуденное солнце. Подошёл к Толику. Он был привязан к дереву — Верёвки врезались в его пухлые запястья. Я наклонился, заглянул ему прямо в глаза. — Скажи, Ротман. Это твоё милосердие? Об этом ты мечтал? Он молчал. Отвёл взгляд. — Смотри мне в глаза! Я схватил его за горло. Пальцы сомкнулись на дряблой шее, и он захрипел, засучил ногами. — Скажи мне... Как мне выбраться отсюда? — Ты... — прохрипел Ротман, задыхаясь, — просто дубликат. Просто баг. Ты... не можешь выбраться. Ты, как и все здесь... обречён быть тут. Ты возомнил себя тем, кем не являешься. Того человека... уже давно нет. — Врёшь! Я ударил его наотмашь по лицу. Голова Ротмана мотнулась в сторону, из разбитой губы потекла кровь — тёмная, почти чёрная в сумеречном свете. — Ты старая, лживая, лицемерная скотина. Отвернулся от него и медленно подошёл к Шурику. Тот вжался в ствол дерева, мелко дрожа. Верёвки тихо поскрипывали в такт его дрожи. — Ну что, дружище. — Я улыбнулся, почти дружелюбно. — Ещё раз спасибо тебе за предоставленную возможность побывать на своей родине. Премного благодарен. Шурик не ответил. Только сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Шурик, я знаю, что вы тут что-то прячете. Что-то важное. То, что пока не попалось мне на глаза и, возможно, поможет мне отсюда выбраться. — Я наклонился ближе, понизил голос до доверительного шёпота. — Не подскажешь, где это? Шурик в ужасе отвёл глаза. Зажмурился. — Ладно... Я понимаю. — Я выпрямился, развёл руками. — Протоколы. Регламенты. Секреты. — Вздохнул, будто сожалея. — Тогда задам тебе другой вопрос. Как ты предпочтёшь? Чтобы я вспорол тебе живот? Чтобы ты смотрел, как вылезают наружу твои кишки? Я сделал паузу, давая ему прочувствовать картинку. — Я неоднократно так делал с твоими дубликатами. Ты бы их видел в эти моменты. — Рассмеялся — коротко, сухо. — Хотя, знаешь... для тебя есть предложение получше. Наклонился к самому его уху и зашептал — почти интимно: — Где-то тут прячется твоя подруга. Я давно заметил, что ты к ней неровно дышишь. Я приведу её сюда. Найду — дело времени. И буду такое с ней вытворять на твоих глазах, что тебе бы не приснилось даже в самых жутких кошмарах. Отстранился. Шурик остекленел от ужаса. Глаза его стали пустыми, как у куклы. Он перестал дрожать — просто застыл, будто умер стоя. Я оставил его и подошёл к Славе. — Вот так сюрприз. — Остановился перед ней, склонил голову набок, разглядывая. — Не могу поверить. Настоящая. Живая. Славя сверлила меня холодным взглядом. В нём не было ни страха, ни мольбы — только лёд и сталь. — Надо же, какие глаза. Какой взгляд. Совершенно не той доброй девочки, что встречала меня у ворот. Но знаешь... — Я чуть подался вперёд. — Я знаю, что ты — это она. Меня не обманешь. Она молчала. Только желваки играли на скулах. — Зачем ты сюда вернулась? Ведь тебе удалось отсюда уйти. Что ты здесь забыла? Славя отвернулась. Молчание. — Ты же наслаждалась свободой. — Мой голос стал тише, почти задумчивым. — Тем, чего у меня не было целую вечность. Глупая. Я медленно обошёл её, разглядывая со всех сторон. — Но мне нравится этот новый взгляд. Мне нравятся твои новые глаза. Достал нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете — тонкое, острое, хищное. — Хороший. Острый. Эта глупая кукла всегда носила его с собой. — Повертел нож в пальцах, любуясь. — Знаешь, мне так нравятся твои глаза... что я не прочь оставить себе один. На память. Ты не против? Я занёс нож. — НЕ ТРОНЬ ЕЁ!!! Крик Алисы разорвал тишину — отчаянный, яростный, полный ужаса и ненависти. — Алиса? Дорогая моя куколка. Я медленно подошёл к ней, опустился на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Она смотрела на меня с вызовом — даже сейчас, связанная, беспомощная, с разбитой губой и синяком на скуле. Всё та же. — Знаешь, ты как всегда в своём репертуаре. Дерзкая и отчаянная до самого конца. Готова постоять за близких. — Я усмехнулся, покачал головой. — Я даже когда-то за это тебя полюбил. Отвернулся. Встал, сделал несколько шагов в сторону, глядя куда-то в темноту между деревьями. — Это было очень давно. Вечность назад. Мы с тобой играли на гитаре. Пили водку, украденную из медпункта. Страстно занимались любовью. — Голос мой стал тише, почти мечтательным. — Но это всё в прошлом. Тогда я ещё не осознавал, что ты всего-навсего безмозглая кукла. Твоя жизнь — это семь дней. Потом ты уйдёшь в забытьё. Обо всём забудешь. И всё начнётся для тебя заново. Я резко развернулся и снова подошёл к ней. Присел, заглянул в глаза. — Скажи, вот зачем ты сейчас заступилась за эту стерву? Ведь она тебя даже человеком не считает. Ты — дубликат. Частицы фотона. Она тебя ни во что не ставит. Ты для неё — пустое место. Ничего ровным счётом. — Я склонил голову набок, разглядывая её. — А ты тут показываешь свой характер. — Я не она, — прошипела Алиса, и в её голосе было столько яда, что я почти восхитился. — Ты сегодня прямо человечна... — Я усмехнулся, глядя на неё сверху вниз. — Это проходит, не переживай. Всего сотня циклов, может, две. И ты бы с радостью захотела посмотреть на её внутренние органы. — Да хоть тысяча циклов! — выплюнула Алиса, и глаза её полыхнули яростью. — Или как вы там это называете. Кем бы и чем бы я ни была, я бы никогда не стала таким монстром, как ты. Может, я бы и сошла с ума, но я не стала бы причинять боль тем, кто ни в чём не виноват. Она перевела дыхание и посмотрела мне прямо в глаза — без страха, с одним только ледяным презрением. — Не знаю, человек ты или нет. Но человечного в тебе точно ничего нет. Я замер. На мгновение внутри что-то дрогнуло — но тут же погасло, задавленное привычной, всепоглощающей яростью. — А ну повтори! Резким движением я приставил нож к её горлу. Лезвие коснулось кожи — тонкой, бледной, с едва заметной пульсирующей жилкой. — Я сказала... Она не договорила. Из леса послышался звук шагов. Не может быть. — Она сказала, что в тебе нет ничего человеческого, — раздался знакомый голос из-за деревьев. — И что ты просто кукла. — Ты… — Я. Удивление мелькнуло в его глазах — всего на миг, но я успел его заметить. А вместе с ним — страх. Настоящий, животный, тот самый, который он так любил видеть в глазах своих жертв. Но уже в следующую секунду всё исчезло, сменившись привычным холодом, надменностью и злобой. — А я, по правде говоря, думал, что ты кормишь рыб на пару с этой куклой. — Он ухмыльнулся. — Кстати, как она? Успел хоть с ней поразвлечься? Я тебе по секрету скажу: она хоть и тихоня, но самая жаркая. Я сжал кулак. Медленно. Так, что побелели костяшки. — Давай без лишних разговоров. Просто закончим с этим. — А ты храбрый, я смотрю… — Пионер прищурился, разглядывая меня с интересом коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. — Ты станешь одним из лучших экспонатов в моём маленьком раю. Так что да, давай без лишних слов. Я только за. На его губах расцвела грозная гримаса. Он поднял нож — лезвие поймало тусклый свет и блеснуло хищно, — и улыбнулся ещё шире. А потом гримаса исчезла. Лицо его вытянулось, брови поползли вверх. Недоумение. Непонимание. Я как ни в чём не бывало шёл в его сторону, сокращая дистанцию. Медленно. Спокойно. Шаг за шагом. — Правда, хорошая сегодня погода? — Я показал рукой на небо. Пионер начал осматриваться по сторонам. Сначала быстро, нервно, потом всё более лихорадочно. Он только сейчас заметил то, что должно было броситься в глаза сразу: туман исчез. Сквозь кроны деревьев пробивался тёплый, оранжевый свет заката — мягкий, почти ласковый, заливавший поляну золотом. Его «способность» пропала. Больше никаких козырей. Никаких побегов в другие лагеря, никаких исчезновений за спиной. Только он. И я. — Знаешь, в чём ирония, Пионер? — продолжил я, не сбавляя шага. Голос мой был спокойным, почти будничным. — Если бы в тебе осталась хоть капля человечности. Если бы ты смог проявить милосердие. Если бы ты сохранил ей жизнь… — Я сделал паузу. — То сейчас ты бы не оказался в таком плачевном положении. Пионер начал пятиться. Ленин нож он держал перед собой, выставив вперёд, как распятие. Я видел, как у него подкашиваются ноги, как неуверенно он переступает с пятки на носок. Ему было страшно. Возможно, впервые за вечность. Его узники наблюдали за ним, не отрываясь. В глазах Слави мелькнула надежда — осторожная, ещё не верящая. Шурик смотрел с облегчением, почти готовый разрыдаться. Ротман, казалось, даже не моргал, впитывая каждое мгновение. А на лице Алисы расцвела та самая дерзкая, знакомая улыбка. — Милосердие… человечность… — Пионер покачал головой, и голос его стал глуше, злее. — Миша, это всего лишь слова. Не более. Ничего из этого не существует. Это просто звуки, которые придумали слабые люди, чтобы им меньше доставалось от сильных. Чтобы обмануть естественный отбор, отменить эволюцию. Милосердие — это инструмент лицемеров. Под лозунгами о милосердии творили страшные вещи. Взгляни! Взгляни на этого старого лжеца! Он указал ножом на Ротмана. Лезвие дрожало в его руке. — Ведь это он всё начал. С него всё началось. С его речей о милосердии. Посмотри на меня — я его продукт. Он меня создал. Он меня похитил. Он меня заточил здесь! И в его словах была логика. Страшная, извращённая, но логика. — Люди несовершенны, — ответил я, останавливаясь в паре шагов от него. — Люди ошибаются. Люди совершают страшные вещи, искренне считая, что делают благо. Нам понадобится ещё немало лет, чтобы понять себя, избавиться от пороков, осознать, что хорошо, а что плохо. Многие уроки нам приходится повторять раз за разом. Но я глубоко убеждён, что мы идём в правильном направлении. Я сделал ещё шаг. — А твои рассуждения — не более чем рудимент. Я не знаю, кукла ты или когда-то был человеком. Но точно могу сказать одно: в тебе не осталось ничего человеческого. Я подошёл к нему вплотную — почти на расстояние вытянутой руки. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах, в самой их глубине, плескался страх. Настоящий. Живой. Тот самый, который он так долго искал в других и не мог найти в себе. — Сегодня, здесь и сейчас от тебя ничего не останется. Конец твоей истории. — А-А-А-А!!! Пионер не выдерживает первым. Конечно. Всё его превосходство было в неуловимости — в способности исчезать и появляться за спиной, играть с жертвой, как кошка с мышью. А теперь... теперь он просто парень с ножом. Против того, кто умеет драться. Он бросается с диким, звериным рыком, выставив лезвие перед собой. Нож сверкает в лучах заката, описывая широкую дугу. Цель — моё горло. Я вижу это как в замедленной съёмке. Годы в МУРе, десятки задержаний, тренировки по рукопашному бою — всё всплывает откуда-то из глубин памяти, хотя я не думаю вообще. Тело работает само. Шаг в сторону. Короткий, резкий. Нож со свистом рассекает воздух в сантиметре от плеча. Пионер по инерции пролетает мимо, теряет равновесие, и этого мгновения достаточно. Я уже за его спиной. Кулак сжимается сам собой, и я вкладываю в удар всё — всю злость, всю боль, всё, что копилось с того самого момента, как он вонзил нож в Лену. Удар приходит в левый бок, под рёбра. Глухой, тяжёлый звук — кости, мышцы, внутренности принимают на себя силу. Пионер выдыхает со свистом, почти визгом. Его тело складывается пополам, он делает два неверных шага вперёд, пытаясь удержаться, и чудом остаётся на ногах. Я не преследую. Опускаю руки. Смотрю на него. Он поворачивается. Медленно. Очень медленно. Лицо... другое. Нет этой самодовольной, надменной гримасы. В глазах — напряжение. И страх. Настоящий, животный страх. Он впервые за тысячу циклов не знает, чем кончится следующий миг. Мы ходим по кругу. Поляна залита оранжевым светом заката. Деревья вокруг — безмолвные свидетели. Где-то за моей спиной — Славя, Алиса, Шурик, Ротман. Я слышу их дыхание, чувствую взгляды, но не оборачиваюсь. Нельзя. Пионер держит нож перед собой, кончиком лезвия выписывая в воздухе мелкие круги. Правая нога чуть впереди, левая сзади — неуклюжая, любительская стойка. Он не умеет драться. Он умел только исчезать. Шаг. Ещё шаг. Песок тихо скрипит под подошвами. Где-то в лесу щебечет птица. Пионер бросает быстрый взгляд в сторону — туда, где привязаны пленники. На секунду отвлекается. Ловушка? Или правда? Я не ведусь. Ещё полминуты. Может, больше. Время течёт иначе, когда на кону жизнь. И он решается. Выпад — резкий, отчаянный, всем телом. Нож летит в живот. Пионер вкладывает в этот удар всё — вес, скорость, последнюю надежду. Тело срабатывает быстрее мысли. Левая рука перехватывает его запястье на подлёте. Пальцы сжимаются — чувствую, как кости хрустят под давлением. Правая ладонь бьёт по локтевому сгибу, ломая рычаг. Рывок, разворот — и рука Пионера вывернута за спину, в неестественную сторону. Нож вылетает из ослабевших пальцев, описывает в воздухе дугу и с металлическим звоном падает на землю. Крик. Пронзительный, почти детский. Пионер орёт от боли, от унижения, от того, что всё кончено. Я стою за его спиной, держа вывернутую руку. Смотрю на нож, валяющийся в стороне. Делаю шаг и пинком отправляю его дальше — к ногам Слави. Отпускаю Пионера. Он падает на колени, потом заваливается на бок, хватаясь за вывернутую руку. Смотрит на меня снизу вверх — и в этом взгляде больше нет ничего, кроме боли и пустоты. — Вставай, — говорю тихо. Я не бью лежачих. Он не слушает. Пятится назад по земле, судорожно перебирая ногами и здоровой рукой, зарываясь пятками в песок. Грудь его вздымается часто и рвано. Я чувствую это. Превосходство. Горячее, пьянящее, почти осязаемое чувство победителя. Оно поднимается откуда-то изнутри, затапливает грудь, туманит голову. И именно в этот момент я понимаю, что совершил ошибку. Пионер, не переставая пятиться, резко взмахивает здоровой рукой. В лицо летит пригоршня песка — мелкого, колючего, обжигающего. Я зажмуриваюсь на автомате, тру глаза рукавом, но драгоценные секунды уже потеряны. Когда я наконец продираю веки, Пионер уже на ногах. Он бежит — ломано, спотыкаясь, прижимая к груди покалеченную руку, но бежит. Прямо в лес, туда, где закат уже почти погас, уступив место сизым сумеркам. Ноги сами несут меня вперёд. Ветки хлещут по лицу, корни цепляются за ступни, норовят вывернуть, бросить на землю, но я бегу. Бегу, не видя ничего, кроме мелькающей между деревьями спины. В голове стучит только одно: не упустить. Не дать ему уйти. Не позволить исчезнуть снова. Лес вокруг превращается в размытое пятно. Только бег. Только погоня. Только адреналин, застилающий глаза и заглушающий боль в лёгких. Но лес встречает меня стеной. Темнота сгущается с каждой секундой — закатные лучи уже не пробиваются сквозь кроны, только редкие пятна оранжевого света ещё горят на стволах, прежде чем погаснуть совсем. Сумерки становятся ночью — стремительно, неумолимо. Пионер уходит. Мелькает между деревьями, как тень, как призрак, которым он, по сути, и стал. Он знает здесь каждый корень, каждый куст, каждый овраг. Тысячи циклов не прошли даром — этот лес для него как собственная квартира, выученная до последней трещины в коре. Я же спотыкаюсь, цепляюсь за ветки, проваливаюсь в невидимые ямы. Дыхание сбивается, в боку колет, но я не останавливаюсь. Нельзя. Остров маленький. Далеко он не уйдёт. Эта мысль держит. Я замедляюсь. Останавливаюсь. Прислушиваюсь. Тишина. Только моё собственное дыхание — тяжёлое, рваное, — да где-то далеко-далеко одинокий крик ночной птицы. Он где-то здесь. Затаился. Ждёт. Понимание приходит холодной, отрезвляющей волной: он физически слабее и знает это. Значит, будет бить из тени. Исподтишка. Как учили — подлый удар в спину, когда не ждёшь. Он не собирается драться честно. Он хочет выжить. Единственное, что он умеет по-настоящему. Я делаю шаг. Ещё один. Стараюсь ступать бесшумно, но сухие ветки предательски хрустят под ногами. Темнота сгущается окончательно, превращая деревья в смутные, угрожающие силуэты, в хищников, замерших в ожидании. Всё происходит мгновенно. Рывок. Рука, обхватившая шею. Стальной захват, пережимающий дыхание. Чувствую его тело на своей спине, слышу хриплое дыхание у самого уха. В глазах темнеет. Воздух не проходит. Лёгкие горят. Но я чувствую и другое — слабость. Его руки дрожат от напряжения, он вкладывает все силы, но их мало. Слишком мало. Тысячи лет в виртуальном раю не сделали его бойцом. Хватаю его за руку. Пальцы впиваются в запястье, сжимают так, что, кажется, кости сейчас хрустнут. Рывком ослабляю хватку на шее ровно настолько, чтобы сделать вдох. И со всей силы, со всей злостью, со всей решимостью бросаюсь спиной назад. Удар. Первый — вскользь. Дерево принимает нас обоих, но Пионер держится, только выдыхает сдавленно, больно. Хватка чуть слабеет, но не разжимается. Второй удар. Вкладываю в него всё, что осталось. Вес, инерция, отчаяние. Мы врезаемся в ствол, и на этот раз дерево отвечает глухим, тяжёлым стоном. Пионер взвизгивает — рука его разжимается, хватка пропадает. Он пытается отстраниться, но я уже держу его за запястье. Ту самую руку, которой он душил. Рывок — резкий, неожиданный, отчаянный. Он дёргается с силой, которой в нём быть не должно. Откуда она берётся? Из страха? Из ярости? Из тысячелетнего отчаяния, которое не хочет сдаваться? Мои пальцы соскальзывают. Я ещё не успеваю осознать это, а его нога уже подсекает мои. Подножка — старая, как мир, грязная, уличная. Теряю равновесие, и тяжёлая земля встречает спину. Удар выбивает воздух из лёгких. В глазах на секунду темнеет. А он уже сверху. Сидит на мне, прижимая коленями бока, нависает тенью на фоне последних отблесков заката. Дышит хрипло, рвано, как загнанный зверь. И начинает бить. Раз. Кулак врезается в скулу. Голова мотнулась в сторону, перед глазами вспыхивают искры. Два. Второй удар — в челюсть. Рот наполняется металлическим привкусом крови. Я пытаюсь закрыться, подставить руки, но он уже собрал ладони в замок. Тяжёлый, страшный замок, занесённый высоко над головой. В этом жесте — вся его ненависть, всё бессилие, все тысячи лет одиночества, спрессованные в один сокрушительный удар. Он замирает на долю секунды. Глаза горят безумным огнём. Губы шевелятся, шепча что-то — может, проклятие, может, молитву. Этот удар может стать последним. Время сжимается в точку. Не думаю. Тело работает быстрее мозга, быстрее страха, быстрее боли. Резкий рывок головой вперёд — и мой лоб встречается с его лицом. Хруст. Не мой. Его. Пионер взвизгивает — тонко, по-звериному — и отшатывается, хватаясь за лицо. Замок рассыпается, руки прижимаются к носу, из которого хлещет кровь. Прямо ручьём, заливая рот, подбородок, капая на мою грудь. Сбрасываю его с себя. Перекатываюсь, встаю на четвереньки, потом на ноги. Тяжело дышу, сплёвываю кровь на землю. Пионер сидит в двух метрах, раскинув ноги. Смотрит на свои руки, залитые красным. На ладони, с которых капает на сухие листья. Подносит их к лицу, размазывая кровь по щекам, и поднимает взгляд на меня. В его глазах — ужас. Настоящий, первобытный ужас. Не передо мной. Перед кровью. Перед собственной кровью, которая течёт, которую нельзя остановить. Он весь в крови. Пионерская рубашка пропиталась красным, нос распух, глаза заплывают. Дыхание рваное, хриплое. Он смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде — всё: боль, ненависть, отчаяние. И где-то там, на самом дне, — пустота. Молчание затягивается. Лес замер, даже ветер стих. Только капли крови падают на сухие листья — редкие, тяжёлые. Я ничего не делаю. Просто смотрю. И в какой-то момент в его глазах что-то меняется. Пустота вспыхивает — нет, не надеждой. Яростью. Последней, отчаянной, безумной яростью существа, которому нечего терять. Он собирает всё отчаяние в кулак. Буквально. Пальцы сжимаются, костяшки белеют от напряжения. Из горла вырывается хриплый, звериный рык. И он бросается. Вскакивает с земли с неожиданной для избитого тела скоростью. Летит на меня, целясь куда-то в лицо, в горло — неважно. Главное — бить. Уничтожить. Стереть. Первый удар — мимо. Кулак рассекает воздух в сантиметре от виска. Я даже не двигаюсь, просто наблюдаю, как его инерция проносит тело мимо. Второй — обратной стороной, с разворота. Снова мимо. Он теряет равновесие, но удерживается на ногах, делает шаг назад, чтобы развернуться. Третий — прямой, в корпус. Уворачиваюсь легко, играючи. Слишком предсказуемо. Слишком медленно. Он открыт. Весь, полностью. Как распахнутая дверь. Делаю шаг вперёд. Первый удар — в солнечное сплетение. Короткий, резкий, с вложением всего веса. Пионер складывается пополам, из него выбивает воздух со свистом. Второй — коленом в лицо, когда он сгибается. Глухой, страшный звук. Кровь брызгает в стороны, орошая мои штаны. Третий — добивающий. Прямой в челюсть, снизу вверх, с разворота. Со всей силы. Со всей злости. Со всей болью за Лену, за испорченные жизни, за тысячи лет ада. Удар разворачивает Пионера вокруг оси. Он делает полный оборот, как сломанная кукла. Руки безвольно болтаются, голова запрокидывается. На какую-то долю секунды его лицо оказывается прямо передо мной — разбитое, окровавленное, но с глазами, в которых всё ещё теплится что-то. Удивление? Обида? Осознание? А потом упал. Тяжело, плашмя, как мешок с песком. Ударяется спиной о землю, голова мотнулась — и застыл. Тишина. Такая плотная, что звенит в ушах. Я стоял над ним, тяжело дыша. Руки дрожат. Во рту — привкус крови и металла. Пионер лежал неподвижно. Глаза открыты, смотрят в небо, где уже зажглись первые звёзды. Грудь поднимается — едва-едва, почти незаметно. Жив. Но уже не страшен. Жалок. Ему нечего мне противопоставить. Это конец. Я стоял над ним, и тяжёлое дыхание вырывалось из груди. Тело гудит от усталости, руки дрожат, но внутри — странная пустота. Он проиграл. Лежит на земле, раскинув руки, и смотрит в небо. В глазах — ничего. Ни злобы, ни страха, ни надежды. Пустота. Делаю шаг к нему. Потом ещё один. Он не двигается. Только грудь слабо вздымается. Разбитое лицо, заплывшие глаза, кровь на губах, на щеках, на шее. Грязь смешалась с кровью, превратив лицо в страшную маску. И вдруг... — Пожалуйста... не надо... Голос тихий, дрожащий, почти детский. Я замираю. — Не бейте меня... пожалуйста... Смотрю на него и не верю своим глазам. Это не тот монстр, который минуту назад с хищной улыбкой рассказывал, как пытал кукол. Не тот демон, что с наслаждением описывал свои извращённые игры. Не тот палач, что убил Лену. Передо мной — мальчик. Подросток. Лет шестнадцати на вид. Весь в грязи, в крови, волосы слиплись, губы дрожат. От него пахнет страхом — настоящим, животным страхом загнанного зверя. Глаза широко раскрыты, в них плещется ужас и мольба. Он сжимается, втягивает голову в плечи, прикрывается здоровой рукой, будто ожидает удара. — Я всё... я всё понял... — шепчет он, и голос срывается. Умом я понимаю: это игра. Не может быть, чтобы он сломался так быстро. Не может быть, чтобы этот ребёнок и тот монстр были одним лицом. Слишком резкий контраст. Слишком театрально. Но рука не поднимается. Стою, смотрю на него, и внутри всё разрывается. Он убийца. Он насильник. Он пытал, мучил, наслаждался чужой болью. Но сейчас... сейчас он просто лежит в грязи, дрожит, плачет и просит пощады. Я делаю шаг ближе. Ещё один. — Не бойся, — говорю тихо и сам не верю, что это говорю. — Я не трону тебя. Пионер всхлипывает, закрывает лицо руками. Плечи его трясутся. Плачет. Настоящими слезами, размазывая грязь и кровь по щекам. Я протягиваю руку, чтобы помочь ему встать. Боль. Острая, режущая, разрывающая. Мышцы сводит судорогой, каждый вдох отдаётся тупым, пульсирующим спазмом. Пионер воткнул что то твердое мне в бок. Острый камень? Палка? Кровь уже пропитывает футболку, растекается тёплым, липким пятном. Пальцы сами тянутся к ране, но стоит коснуться — боль взрывается новой вспышкой, и рука отдёргивается. Я стискиваю зубы, пытаясь не закричать. Я поднимаю глаза. Пионер смотрит на меня снизу вверх. В его разбитых губах — кривая, торжествующая ухмылка. Глаза сухие, злые, безумные. Ни следа от той детской мольбы, что была секунду назад. Я падаю на колени. Потом на бок. Пытаюсь зажать рану рукой, но кровь идёт сквозь пальцы — тёплая, скользкая, густая. Не смертельно. Но как же больно. Пахнет железом и землёй. Пионер встал. Медленно, с трудом, опираясь на здоровую руку. Подходит к валуну, обхватывает тяжёлый булыжник двумя руками. С трудом поднимает, покачиваясь от тяжести. Заносит над моей головой. Нависает тенью на фоне тёмного неба, и в этом силуэте — всё зло мира, собранное в одну точку. Я смотрю на камень, замерший в вышине, и понимаю, что сейчас всё кончится. Глупо. Из-за собственной глупости. Из-за того, что пожалел. — Что я тебе говорил про милосердие? — голос его хрипит, но в нём слышно торжество, экстаз победителя. — Инструмент лжецов. Слабых. Ты проиграл не потому, что я сильнее. Ты проиграл, потому что поверил в эту чушь. Потому что позволил себе роскошь быть человеком. А здесь... здесь это не работает. Камень замирает на долю секунды в верхней точке. — Прощай, Михаил. Он опускает камень. Глухой стук. Но боли нет. Взгляд Пионера становится пустым. Стеклянным. Изо рта вырывается хрип — булькающий, страшный, с кровью. Он смотрит вперёд, не видя меня, и медленно, очень медленно валится вбок. Булыжник падает рядом с моей головой, взрывая землю. Осколки песка и камней летят в лицо. Пионер лежит на спине. В его спине — нож. Ленин нож. Тот самый, которым он убил её. Торчит ровно между лопаток, рукоятью вверх, чуть покачиваясь, будто живой. Лезвие вошло по самую рукоять — видно, с какой силой метнули. Кровь расползается под ним тёмным пятном, впитывается в землю, смешивается с грязью. Я перевожу взгляд дальше. Славя. Она стоит в десяти метрах, тяжело дыша, опустив руки. Только что метнула нож. Только что спасла мне жизнь. В глазах её — ужас, облегчение, надежда, страх — всё вместе, смешавшееся в один безумный коктейль. — Миша! — кричит она, срываясь с места. А я снова смотрю на Пионера. На его лицо, залитое кровью, но такое спокойное сейчас. Смерть стёрла с него всё — злобу, боль, безумие. Осталась только маска. И вдруг, впервые за всё время, я понимаю. Почему оно казалось знакомым. С самого первого дня, с той встречи в лесу, что-то царапало. Черты лица. Разрез глаз. Этот подбородок. Эти скулы. Я видел это лицо раньше. Славя подбегает, падает рядом на колени. Её руки на моём лице, на ране, она что-то кричит, но звук плывёт, отдаляется, тает. Вижу только её губы, шевелящиеся беззвучно, её глаза, полные слёз, её руки в моей крови. Темнота наползает с краёв зрения, заволакивает всё. Последнее, что я вижу, — звёзды над головой. Холодные, далёкие, равнодушные. И силуэт Слави, заслоняющий их. А потом — ничего.

День 5.

Бутылка нагрелась в пальцах. Я держал её уже минут двадцать, изредка делая мелкие, ничего не меняющие глотки. Пиво выдохлось, стало тёплым и безвкусным, но идти к холодильнику за новой было лень. Телевизор бормотал что-то на фоне — новости, политика, очередной скандал. Я не слушал. Правильно ли я поступил? Этот вопрос крутился в голове второй месяц подряд. Как заезженная пластинка. Уволился. Сам. Гордо хлопнул дверью, когда начальник в очередной раз предложил «закрыть» дело, повесив его на первого попавшегося рецидивиста. Красиво ушёл. С чувством собственного достоинства. А теперь сижу в однокомнатной хрущёвке, в обнимку с тёплым пивом, и чувствую себя никем. Бывший мент. Кому ты нужен, Печорин? Охранником в супермаркет? Смешно. В частные охранные предприятия я не пошёл из принципа — насмотрелся на эти конторы за годы службы. Бывшая коллега, Катя, открыла своё сыскное агентство, позвала к себе. Я согласился. Но заказов — кот наплакал. Слежка за неверными мужьями, поиск должников, пара пропавших домашних питомцев. На нормальную жизнь не хватало. Иногда я брал такси — ночные смены, пьяные пассажиры, гроши. Жизнь как будто потеряла смысл. Не было больше ни цели, ни драйва, ни ощущения, что я делаю что-то важное. Только вязкое, серое ничто, растянувшееся на недели. Замок щёлкнул. Я даже не обернулся. Она вошла в комнату и остановилась в дверях. Я чувствовал её взгляд спиной — уставший, тяжёлый, полный того самого немого укора, который бьёт сильнее любых слов. Молчание затянулось. Я наконец повернулся. Она стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на меня. Не на бутылку — на меня. В глазах — ни злости, ни истерики. Только усталость. Она медленно покачала головой. Не осуждающе — скорее, с горечью. Сколько можно, Миш? Мне стало стыдно. По-настоящему стыдно — так, что захотелось провалиться сквозь этот продавленный диван, сквозь пол, сквозь землю. Я отвёл взгляд, уставился в тёмный экран телевизора, где отражался мой собственный силуэт — сгорбленный, жалкий. Она прошла в комнату, села на край кресла напротив. Не сняла пальто, только расстегнула верхнюю пуговицу. Сложила руки на коленях. Посмотрела на меня — прямо, без увёрток. В её взгляде было всё. И любовь, которая ещё теплилась где-то глубоко. И разочарование. И вопрос, который она, возможно, боялась задать вслух. — Нам надо поговорить, — сказала она, а я не узнал ее голоса. Было раннее утро. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но уже светало — небо над озером наливалось бледной, почти прозрачной голубизной. Вода казалась серой, неподвижной, и только где-то у самого берега угадывалось то самое загадочное подводное течение, что вчера несло нас с Леной. Я шёл вдоль береговой линии, по мокрому, плотному песку. Ссадина в боку, подаренная Пионером, ныла тупой, ноющей болью при каждом шаге — напоминание о вчерашней схватке. Впрочем, беспокоила она меня не больше, чем остальные мышцы, так и не успевшие восстановиться после боя. Всё тело гудело, но я продолжал идти. В голове прокручивались обрывки вчерашнего. Как ко мне подбежала Славя — её лицо, белое как мел, и руки, испачканные в моей крови. Как откуда-то появилась Виола — быстрая и собранная. Как Шурик, дрожащими руками, помогал мне подняться на ноги. Пустой, стеклянный взгляд Пионера — он, наверное, останется в моей памяти навсегда. Ротман с разбитым лицом, молчаливо сопровождавший нас, будто призрак самого себя. Алиса, которая даже пыталась шутить, хотя глаза у неё были на мокром месте. Лодка. Та самая, что каким-то чудом выдержала нас всех. Скамейка на пирсе, до которой мне удалось дойти, прежде чем сознание окончательно померкло. Виола обмолвилась вскользь, почти шёпотом, что похоронила Лену на берегу — там, где нас вынесло из воды. Я не спрашивал подробностей. Просто запомнил. А утром проснулся с непреодолимым желанием её навестить. Сам не знаю почему. Может, попрощаться по-настоящему. Может, просто побыть рядом. В руке я нёс книгу. «Унесённые ветром». Ту самую, что она читала тогда, на скамейке у библиотеки. Ту, о которой мы говорили в нашу первую настоящую беседу. Я нашёл её в домике Лены — она лежала на тумбочке, заложенная засохшим кленовым листом примерно на середине. Видимо, Лена так и не успела дочитать ее до конца. Могила показалась из-за песчаного холма. Небольшой холмик, аккуратно уложенные камни по кругу. Деревянная табличка — без имени, только дата. Виола сделала всё просто, без лишнего, но с достоинством. Я остановился. Постоял молча, глядя на холмик и на серую воду за ним. Потом медленно опустился на колено, положил книгу на песок, прислонив к одному из камней, чтобы не унесло ветром. Выпрямился. Посмотрел куда-то вдаль, за озеро, где небо уже начинало розоветь. — Прости, солнышко, — сказал тихо, почти шёпотом. Ветер подхватил слова и унёс их над водой. — Как она умерла? Голос за спиной прозвучал тихо, почти шёпотом. В нём была скорбь — глубокая, неподдельная, ещё не успевшая оформиться в слова. Я обернулся. Алиса стояла в нескольких шагах, опустив взгляд. Она не смотрела на меня — разглядывала песок под ногами, будто искала там ответы. Правой рукой она держала себя за левое плечо, сжимая его так, словно пыталась закрыться от всего мира. — Очень мужественно, — ответил я негромко и снова повернулся к могиле. — Она сознательно пошла на это. Спасла всех нас. Очень дорогой ценой. — Я замолчал, подбирая слова. — Она совершила подвиг. Дважды. Это самая храбрая девочка, которую мне приходилось встречать. Повисло молчание. Мы стояли, не двигаясь, просто глядя на холмик из песка и камней. Никто не решался нарушить тишину. Только лёгкий гул ветра да мерный шум накатывающих на берег волн. — Я увидела тебя, когда ты шёл по берегу, — произнесла она наконец. — И пошла за тобой. Извини. — Ты не спала? — Я не смогла уснуть. — Тебе бы стоило отдохнуть. На тебя навалилось слишком много. Нам всем через многое пришлось пройти. — Мне не уснуть… Не могу. — Это стресс. Со временем пройдёт. Мысли улягутся. — Нет, Миш, ты не понимаешь. Мы медленно отошли от могилы и направились к берегу. Начинался рассвет. Солнце уже показалось из-за горизонта, и его первые, ещё робкие лучи коснулись воды, рассыпаясь по мелкой ряби золотыми искрами. Алиса опустилась прямо на песок, обхватила колени руками и уставилась в горизонт. Я немного помедлил, потом сел рядом. Снова тишина. Только вода. — Пионер… всё? — спросила она тихо, не поворачивая головы. — Он больше не вернётся? — Полагаю, больше он нас не побеспокоит. Она кивнула — едва заметно, скорее для себя, чем для меня. Потом заговорила снова, и голос её дрогнул: — Миш… а то, что он говорил… это всё правда, ведь? Я не настоящая? Я кукла? Дубликат? Я не знал, как ответить на этот вопрос. Просто глубоко вздохнул и промолчал. Думаю, моё молчание было громче любых слов. — Знаешь, — она опустила голову, уткнувшись подбородком в колени, — я ведь сама стала догадываться. Сама стала это понимать. Я никто. Просто тень. У меня нет прошлого. Вернее, мне кажется, что оно есть, но я не уверена. Я не могу ответить себе на многие вопросы. Не знаю, откуда я. Даже не могу сказать, где я. Меня как будто… нет. — Ты есть, — сказал я твёрдо. — Ты сидишь сейчас рядом со мной. Ты говоришь, ты переживаешь, и ты определённо существуешь. — Да, но ты не понимаешь. Меня выходит и нет. Меня нет, Ульяны нет, лагеря нет. Я вроде как просто кукла в чьём-то выдуманном сне. Я не человек… Её голос сорвался, и по щекам потекли слёзы — беззвучные, редкие, но такие горькие, что у меня сжалось сердце. — Как это ты не человек? Зачем ты говоришь эту ерунду? — Миша, ты же сам всё прекрасно знаешь. Я слышала и видела достаточно. И этого Пионера, и Славю, и Шурика, и этого старика с безумным взглядом. Я же не дура.. Просто узник этого лагеря. Чья-то тень. Человека, которого я, наверное, никогда не увижу. — И почему ты решила, что сделала верные выводы? Исключительно на основании чьих-то субъективных рассуждений? — А из чего же мне их делать? — Она наконец повернулась ко мне, и в её заплаканных глазах была такая отчаянная мольба, что у меня перехватило дыхание. — Объясни мне. Мне не с кем об этом поговорить. Я задумался. Врать или сказать правду? Она заслужила правду. После всего, через что прошла, — заслужила. — Как выяснилось, Алис, я не гость из будущего. Скорее наоборот — это вы гости из прошлого. Сейчас две тысячи восемнадцатый год. Скоро девятнадцатый наступит. Я частный детектив из Москвы. Расследовал пропажу одной юной дамы. Каким-то, не совсем понятным мне образом, оказался в нейросимуляции… — Нейро… что? — Трудно объяснить. Я и сам с трудом понимаю. Скажем так: сон. Или, лучше сказать, маленький мир под названием «Совёнок». И тут я познакомился с его чудесными обитателями. С тобой в том числе. Как я понимаю, вы живёте здесь очень давно, но по весьма странным правилам. Ваша смена длится семь дней, потом начинается заново, потом опять заново. События прошлых смен стираются из памяти. Каждая смена — как в первый раз. Я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Пионер тоже был вашим обитателем. Но по какой-то причине он стал вспоминать предыдущие смены. Со временем его душа ожесточилась, и он превратился в настоящего монстра, одержимого идеей сбежать отсюда. Но это было невозможно. И в отчаянии он начал пытать, убивать, истязать. Вчера его история подошла к концу. Больше он никому не навредит. Алиса слушала молча, не перебивая. Только пальцы её нервно теребили край рубашки. — А кто же управляет этим сном? Кто за этим стоит? Что он хочет? — Мне это предстоит узнать. У меня нет ответов на эти вопросы. Пока нет. — И что… получается, я просто кукла? Обитатель лагеря? Даже близко не человек? — Наоборот. Ты больше, чем человек. В тебе человечности хватит на роту солдат. Она нахмурилась, не понимая. — Это как? — Разве человека делает человеком биологическое происхождение? Я много лет служил в полиции. Встречал людей, которых и языком не повернётся назвать людьми. Вот Пионер считал себя человеком. Но даже близко к этому не имел отношения. А ты… Я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Ты самый что ни на есть человек. Ответственный. Храбрый. Готовая прийти на помощь и рисковать собой ради других. Именно эти качества и делают человека человеком. И я с уверенностью могу сказать: этих качеств у тебя хоть отбавляй. — Но Славя сказала… — Не важно, кто что сказал. Своё мнение они могут запихать себе в одно место. Главное — что думаешь ты. Что ощущаешь ты. Что делаешь ты. И что выбираешь ты. Пусть хоть весь мир скажет тебе, что ты пустое место, что ты никто. Главное — что ты решила для себя сама. — Решила для себя… — тихо, медленно повторила Алиса, пробуя слова на вкус. — Именно. Реши это для себя и гордо с этим иди. Прими обстоятельства и стань над ними. Цени себя. Береги окружающих. Она замолчала, глядя на воду. Потом спросила — едва слышно: — А какой в этом всём смысл? Моя жизнь ограничена этим лагерем и всего семью днями. Это же невозможно. — Кто-то проживает много лет. Но эти годы пусты, бессмысленны. Люди просто текут по течению, не живут, даже не остаются ни у кого в памяти. Как появились, так и исчезли. А кто-то за семь дней успевает сделать намного больше, чем другой за всю жизнь. Вчера ты спасла Славю. Человека, который так пренебрежительно о тебе отзывался. Ты рискнула собой. Разве этот поступок не человечный? По мне, он достоин целой жизни. — Я не хочу забывать, Миш… — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я хочу помнить. — Значит, не забывай. И помни. Я замолчал. Алиса тоже. Она глубоко задумалась, уставившись куда-то за горизонт, где солнце уже поднялось над водой и заливало всё вокруг мягким, золотистым светом. — А смысл? А вдруг его всё же нет? — Он есть всегда. А если ты его не видишь, значит, просто плохо искала. Ты его обязательно найдёшь. — А ты? Ты нашёл смысл? Я задумался. Вопрос повис в воздухе, и ответ пришёл не сразу. — Не так давно я его потерял. Но я пообещал одной маленькой и храброй девочке его найти. Так что буду искать его вместе с тобой. — А как это — потерять смысл? Я встал, отряхнул с себя песок и улыбнулся — впервые за долгое время легко, почти по-настоящему. — Ну, знаешь… Жизнь — интересная штука. В ней не бывает одного смысла. Вот в твоём возрасте у меня был один смысл: сходить на свидание со всеми девчонками с моего двора. А в моём возрасте смысл — найти ректальные свечи подешевле. Алиса сначала нахмурилась, не понимая. А потом прыснула — звонко, искренне, запрокинув голову. Я не слышал, чтобы она так смеялась раньше. Мы поднялись и не спеша пошли в сторону пирса. Разговаривали о всякой ерунде. Она с любопытством расспрашивала о моём мире: об интернете, о смартфонах, о том, правда ли, что люди летают на Марс. Про работу в полиции — задавала вопросы, от которых я сам когда-то отмахивался, а теперь вдруг вспоминал с неожиданной теплотой. Про девчонок с моего двора — она восприняла эту историю всерьёз и даже, кажется, слегка приревновала. А потом она стала вспоминать вчерашний день. Но уже не в драматичном ключе, а скорее как об увлекательном, хоть и страшном, приключении. — Так вот… помнишь, у него из рук нож выпал, ты ещё ногой его оттолкнул? Так он прямо под ноги Славе прилетел. Она как-то изловчилась, дотянулась до него и обрезала верёвки. Быстро освободила меня и побежала за тобой, бросив что-то вроде: «Этот дурак может не справиться…» — Формально она оказалась права. Меня другое интересует: почему она первой освободила тебя, а не Шурика, например? — Не знаю. А ты как думаешь? — Думаю, она доверяет тебе больше, чем Шурику. Раз поручила тебе освобождать остальных. По крайней мере, я бы поступил так же. На лице Алисы расцвела гордая улыбка — та самая, с которой она когда-то задирала нос, но теперь в ней было что-то новое. Тёплое. Настоящее. Мы наконец дошли до пирса. Того самого, что вчера был свидетелем кошмара. Алиса осмотрелась, и я заметил, как её плечи чуть напряглись. — Я говорила тебе, что не хочу забывать… — произнесла она тихо. — Но сейчас у меня ощущение, что есть вещи, которые я бы хотела забыть. — Это и есть настоящая жизнь, Алис. У каждого человека есть в памяти то, что он хотел бы стереть. Она задумалась, глядя на воду. А я обратил внимание на одинокую фигуру, сидящую на краю пирса. Ротман. Смотрел вдаль, на озеро, и казался совершенно отрешённым от всего вокруг. Я взглянул на Алису. — Знаешь… — протянула она, проследив за моим взглядом, — а мне и кушать захотелось. И в сон как-то клонит… — Тебе было бы неплохо сделать и то, и другое, — ответил я как можно ласковее. — Может, пойдём в столовую? Если всех поваров не съели… — Мне нужно немного задержаться. Я тебя догоню чуть позже. Я постарался улыбнуться. Алиса посмотрела на пирс, на Ротмана, и всё поняла без слов. Кивнула. Сделала пару шагов в сторону лагеря, потом остановилась. — Миш… — Да? — Я всё для себя решила. И я найду смысл. Спасибо тебе. В ответ я улыбнулся и неспешным шагом направился к пристани. Шаги гулко отдавались по деревянному настилу, и я был уверен, что Ротман их слышит. Но он не обернулся. Возможно, глубоко погрузился в свои раздумья, а может, просто и так прекрасно знал, кто ищет его внимания. — Я присоединюсь? — Уж кому-кому, а вам не спрашивать разрешения. — Он чуть повернул голову, и в голосе мелькнула тень улыбки. — Но если соблюдать формальности, буду очень рад. Я опустился рядом, свесив ноги с пирса. Вода внизу была тёмной, почти неподвижной, и только у самых опор тихо плескалась, облизывая дерево. — Я перед вами виноват. Поэтому с пониманием отнесусь к вашему желанию скинуть меня с пирса. — Заманчивое предложение. Но я, пожалуй, пас. — Не знаю, будут ли мои извинения уместными. Но, пожалуй, я их принесу. В своё оправдание скажу только, что на тот момент мне казалось это лучшим решением возникшей ситуации. Вы ведь знакомы с дилеммой трамвая? — Где нужно решить, трогать ли стрелку, чтобы сохранить жизнь одному человеку или пятерым? — Да. Именно с ней мне вчера пришлось столкнуться. На тот момент я решил, что принял правильное решение, и смог заставить свою совесть молчать. На одной чаше весов была ваша жизнь, на другой — жизни других пользователей системы. — А я и не злюсь на вас. — Ротман покачал головой. — Опыт, конечно, был малоприятный. Но, справедливости ради, я сам не знаю, как бы поступил в этой ситуации. Я помолчал, глядя на воду. — Знаете, Михаил… — произнёс он задумчиво. — В том-то и дело, что знаете. Человек вроде вас, который так ценит человеческую жизнь… наверное, нашёл бы другой выход. — Человеку вроде меня не хватает цинизма. Возможно, в противном случае мне было бы значительно легче пережить то, что одну жизнь я сохранить не сумел. — Вы сделали всё, что в ваших силах. И даже больше. И вы сами это знаете. Я не ответил. Мы оба смотрели на озеро, и молчание между нами было не напряжённым, а скорее усталым — как после долгой, изматывающей работы. — Меня вот что интересует, — заговорил я наконец. — Как вам удалось сделать это технически? Вы же, по факту, больше не управляете этим лагерем. Ротман хитро улыбнулся — впервые за весь разговор по-настоящему, с огоньком. — Люди, которые сейчас управляют системой, наивно полагают, что она полностью под их контролем. Это отчасти правда. Но «Совёнок» намного сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Мне достаточно долго удавалось быть невидимым для них, находясь прямо у них перед носом. — Он покачал головой. — Для меня до сих пор сюрприз, как вам-то удалось меня найти. — Это вы меня нашли. — Вы были ближе, как никто другой. Это и вызвало у меня такую, мягко сказать, недружелюбную реакцию. Но поймите и вы меня: мне следовало оценить угрозу. Он вздохнул, потёр переносицу — жест, слишком человеческий для того, кто сам себя называл тенью. — Так на чём я остановился? У меня остались, назовём это, ограниченные права администратора. Я ими не злоупотреблял, отсюда и оставался так долго незамеченным. Те, кто это у меня отобрал, отобрали коробку, но они не знают, какие провода идут к каким лампочкам. Я оставил себе огромное количество лазеек. В том числе — аварийную эвакуацию сознания. — Наигрались вы тут в Бога, однако… — В Бога? — Ротман усмехнулся, но в усмешке этой была горечь. — Конечно, нет. Я не более чем садовник. Я растил Рай. А вырастил только чертополох. — Как нам покинуть это место? Отсюда есть эвакуация? — Аварийная эвакуация достаточно опасна. Она на то и аварийная. Вчера я не особо беспокоился о вашей безопасности, по понятным причинам. Более того, я не уверен, что она вообще ведёт наружу, после того как эти мастера тут поработали. В лучшем случае — просто в параллельный лагерь. — И что теперь делать? — Наслаждаться тёплой погодой и свежим бризом. Ротман выдержал паузу. Потом с хитрой ухмылкой посмотрел на меня. — На седьмой день приедет автобус. Пионера больше нет, и вам ничто не препятствует покинуть это место. Снова повисла тишина. Мы оба смотрели вдаль и молчали. Каждый, видимо, о чём-то своём. — Как вам пришла в голову идея «Совёнка»? В ответ Ротман грустно ухмыльнулся. — Это было лето тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Советский Союз подходил к концу своего существования. И произошла очередная техногенная катастрофа. — Чернобыль? — Нет. После Чернобыля никто не хотел очередного скандала. Этот инцидент был строго засекречен. В закрытом научном городке Коломенск произошла утечка экспериментального газа. Газ разрабатывался как средство индукции глубокого сна — перспективы для космической отрасли, для министерства обороны. Облако накрыло ближайшие районы. — Люди… уснули? — Да. Несколько сотен человек. К счастью, никто сильно не пострадал. Взрослые пришли в себя достаточно быстро. Сутки, двое — они проснулись. А вот дети… — Он замолчал, глядя на воду. — Лет от шести до тринадцати. Они не просыпались. С этого и началась эта история. Он сделал длинную паузу. То ли подбирал слова, то ли окунулся в воспоминания с головой. — На месте старого санатория «Заря», в окрестностях Коломенска, в кратчайшие сроки был развёрнут секретный научно-исследовательский институт нейробиологии. Я был тогда молодым учёным, которого в срочном порядке отправили изучать этот феномен. Мы долго не могли понять. Формально мозг не повреждён. Все органы работают исправно. Но разбудить их не получалось. У нас уже были наработки по исследованию снов. Редкие эксперименты. Мне было безумно жаль этих детей. У нас не было представления, когда они проснутся — и проснутся ли вообще. Их детство пропадало. — И тогда… — Да. Мы решили дать им жизнь. По крайней мере, то, что могли дать на тот момент. За основу взяли пионерский лагерь, который располагался рядом с институтом. Почти всё срисовали с него — даже ближайшую лесополосу. Система была не идеальной, очень сложной, запутанной и, по правде говоря, не понятной до конца даже мне. Но она работала. Мы создали сорок три дубликата. Погрузили в систему сознание детей. Красивый, натуральный, естественный сон — даже, как вы обратили внимание, с тактильными ощущениями. Нам не удалось растянуть его надолго, буквально на семь дней. Поэтому система была зациклена. Автобус, семь дней, автобус. Чтобы сохранить психику, мы установили предохранитель памяти — прошлые воспоминания о сне стирались. Но нам удалось создать маленький рай. Дети тут играли, дружили, влюблялись, учились и хулиганили. На тот момент это был максимум, который я мог для них сделать. Это и был акт милосердия с нашей стороны. — А потом… что случилось с этими детьми? Ротман улыбнулся — впервые за весь разговор по-настоящему тепло. — Это счастливая история. Всем детям удалось проснуться. Кто-то через месяц, кто-то через пару лет. Мы предположили, что дело в пубертате. Видимо, в тринадцать лет что-то активизируется в организме, что подавляет последствия этого газа. Мы внимательно следили за детьми после эксперимента и сделали для себя много открытий. Их путешествие не осталось бесследным. Весь опыт, все знания закрепились в них буквально на подкорке сознания. Родители отмечали, что у детей изменились поведенческие паттерны. Скромные стали более бойкими, трусишки — намного храбрее, агрессивные — спокойнее и добрее. — По сути… вы их как будто перепрошили. — Ну, это очень грубо, но суть вам удалось уловить. Потенциал у этого эксперимента был огромен. Но… Он осёкся, не договорив. Взгляд его снова ушёл куда-то за горизонт, и в нём промелькнула тень — старая, застарелая боль. — Но наступили девяностые, верно? — Верно. — Ротман кивнул, и в этом кивке было что-то тяжёлое, усталое. — Институт перестал получать финансирование. Все проекты, все перспективные разработки были свёрнуты. Учёные ушли в челноки — им надо было кормить семьи. Я устроился преподавателем в МГУ. Мне было что рассказать, что передать молодому поколению. Но «Совёнок» меня не отпускал. — Ты ведь продолжил исследование, верно? — Мне стыдно в этом признаться… — Он опустил голову, провёл ладонью по лицу. — Но я похитил часть оборудования. Мне понадобилось восемнадцать лет. Много финансовых ресурсов, которыми, как вы понимаете, я с моей зарплатой не обладал. Но в итоге мне удалось воссоздать систему. В полном объёме. Может, даже лучше. — Но её нужно было испытать, верно? Ротман нервно застучал пальцами по доскам пирса. Сухой, частый звук повис в утренней тишине. — Да… Всё верно. Как я уже сказал, ресурсов у меня было немного. Я начал наблюдать за своими студентами. Отобрал четырёх девочек и одного молодого человека. Сам не знаю, почему получился такой перекос — просто на курсе было больше представительниц прекрасного пола. Молодой человек вообще не из нашего университета и даже не учился. Его я нашёл в интернете. Я целенаправленно искал молодых людей с дефектами поведенческого типа. Эксперимент должен был быть чистым. Он замолчал, глядя на свои пальцы, всё ещё барабанящие по дереву. — Тем или иным способом мне удалось загнать их в систему. Кто-то пришёл добровольно на консультацию, а для кого-то я использовал автобус. Идеальное место. Замкнутое пространство. Достаточно включить газ, направить поток… — Эксперимент удался? Ротман не торопился отвечать. Он медленно покачал головой из стороны в сторону — не отрицая, а скорее взвешивая. — Я считаю, что удался. Все молодые люди справились со своими недугами и смогли реализовать свои таланты. Одна занялась музыкальной карьерой, другая реализовала себя в медицине, третья… — А как же Славя? Она не выглядит счастливой. Ротман тяжело вздохнул. — Боюсь, со Славей сложилась более сложная ситуация. Она избавилась от семейных травм. Но… полагаю, столкнулась с тем, что я предвидеть не мог. — Очередная ошибка системы? — Скорее, обстоятельства жизни. Я не могу быть уверен, но, кажется, она сильно привязалась к одному из испытуемых. И, возможно, очень тяжело восприняла то, что он её впоследствии отверг. Понимаете, как я уже сказал ранее, Славя росла в многодетной семье. Семье непростой — то ли староверы, то ли какие-то сектанты. Она очень нуждалась в признании, в любви, которой ей так не хватало в детстве. Я учёный, но я не всемогущ. Я не смог этого предвидеть. Для неё этот опыт оказался тяжёлым. — Поэтому она испытывает к тебе «особую любовь». — Полагаю… да. — Ротман снова опустил взгляд. — Она была самой доброй, самой ответственной девочкой. И она больше всех нуждалась в любви. Это для неё главное исцеление. Это для неё лекарство. — Она сейчас не похожа на самую добрую… — Вы просто не туда смотрите. — Ротман чуть улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Это всё та же Славя. Просто с возрастом на всех нас накладывается огромная маска. Персона. Благодаря ей мы прячемся от внешнего мира. — Как она оказалась сейчас тут? Какое отношение она имеет к «Совёнку»? — Не имею ни малейшего понятия. Вам следует спросить у неё самой. Я понял, что это она, потому что только она могла пользоваться этим дубликатом. Дубликаты, созданные ранее, не перешить под нового носителя. Виола и Шурик были изначально пустышками, а вот дубликаты девочек — это их личные. — А что было дальше? Закончили вы эксперимент — и что? — Во время испытаний система выявила несколько замечаний, но, к счастью, не критичных. Я почти довёл свою работу до ума, у меня на это ушло ещё пара лет. В две тысячи двенадцатом я хотел представить её научному сообществу, но… — Он осёкся. — Дальше вы, полагаю, всё знаете из новостей. Ротман опустил голову. Плечи его поникли. — У меня нет воспоминаний за две тысячи двенадцатый. Мой создатель не успел их загрузить. — Интересно, как же вы хотели представить это научному сообществу? «Смотрите, какая вундервафля — контролируемые сны»… — Вы не понимаете, Михаил. — В его голосе впервые за весь разговор прорезалась настоящая, живая страсть. — Это научный прорыв, который мог изменить весь мир. Представьте себе: мы научились менять поведенческие паттерны. Научились бороться с девиантным поведением. Мы даже сделали открытие в области терапии психопатии. Мы буквально могли программировать людей. Звучит восхитительно. — Как по мне, звучит очень жутко. Похоже на сюжет очередной антиутопии. — Михаил, но ведь подумайте сами. — Он повернулся ко мне, и в его глазах горел тот самый фанатичный огонь, который, наверное, горел в нём все эти годы. — Вы же в прошлом полицейский. Неужели вам не хотелось бы видеть мир без насилия, без страха, без войн? Настоящую «Эру Милосердия». — Вы просто похищали и перепрограммировали людей. Не похоже на милосердие. — Я сделал их счастливее! — Против их собственной воли? Искусственно? — Почему же искусственно? Через опыт. Просто я сократил его до одной ночи. — Если, по-вашему, это такой прекрасный опыт, зачем было их похищать? Почему вы не позволили им участвовать в эксперименте добровольно? Ротман задумался. Я видел, как он подбирает слова — губы шевелились беззвучно, пальцы снова забарабанили по доскам. Казалось, ответ у него уже есть, но он никак не может облечь его в приемлемую форму. — Вы не были уверены в результате, так? — спросил я тихо. — Не были уверены в последствиях. И хотели избежать ответственности. — Вы упрощаете. Не каждый пошёл бы на это добровольно. А мне нужны были конкретные испытуемые… — Ротман осёкся, потёр переносицу. — Но, пожалуй, буду с вами откровенен: в ваших словах тоже есть доля правды. — А если бы что-то пошло не так? Если бы, скажем, мозги испытуемых расплавились? Если бы кто-то не вышел из сна? Если бы усыпляющий газ вызвал аллергическую реакцию — что тогда? — Всё было безопасно. Я, конечно, допускал риски, но сделал всё от себя возможное. Перед испытанием я получил их биологический материал, подготовил дубликатов, провёл необходимые анализы. — Но ошибка всё равно могла произойти. Вы не были до конца уверены. — Они были почти исключены. — А Пионер? Он тоже был исключён? Вы сами мне признались, что до конца не понимаете природу этого места. Вы понимаете, какая дорогая цена ошибки? Ротман не ответил. Он сидел, опустив голову, и молчал. Похоже, я загнал его в угол, и теперь он рефлексировал — возможно, впервые за долгие годы — над своими действиями. — Вы даже не представляете, какое значение это имеет для науки в целом. — Голос его стал тише, но в нём снова прорезалась та самая фанатичная нотка. — Это возможность контролировать сознание. Возможность перепрошивать паттерны поведения. — Звучит как антиутопия. — Звучит как революция в медицине. Вы не представляете, сколько в мире людей с ментальными проблемами. Да, мои методы были неэтичны, возможно, даже преступны. Но иногда цель оправдывает средства. Скольким людям пришлось погибнуть при неудачных операциях на аппендицит, пока врачи не научились делать это правильно? — А сколько людей пострадало бы, если бы каждый, возомнивший себя учёным, проводил над их сознанием опыты во имя высшей цели? — А сколько людей не пострадало бы, если бы мы умели лечить ментальные расстройства, девиантное поведение? — парировал Ротман, и в его глазах снова вспыхнул огонь. — Вы же в прошлом сотрудник правоохранительных органов. Вы понимаете, что многих преступлений можно было бы избежать. — Где-то в душе мне нравится мысль о безопасном мире, где нет места боли и жестокости. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Но у меня возникает вопрос: а кто будет это контролировать? Кто будет решать, что есть ментальное расстройство, а что — нет? — Ну как же! Учёные. Люди, которые в этом понимают. — Учёные вроде вас? Которые похищали людей без их согласия? — Я покачал головой. — Я далёк от ваших утопических идей, какими бы привлекательными они ни выглядели. Люди должны учиться сами. Быть добрее. Уважать других. Справляться со своими травмами. Становиться лучше и лучше. Возможно, на это уйдёт не один десяток лет, а может, и не одна сотня. Но мы определённо лучше, чем сто лет назад, и через сто лет будем ещё лучше. Я в этой жизни видел много преступлений. Знаете, сколько из них начинались как благое дело? Ротман долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул — не соглашаясь, но принимая. — Полагаю, нам тут не понять друг друга. Каждый останется при своём мнении. — Я тоже так считаю. Пусть каждый останется при своём. Я встал, отряхнулся от пыли. Бросил взгляд за горизонт, глубоко вдохнул прохладный утренний воздух и не спеша направился в сторону лагеря. После того как система безопасности отключилась, на первый взгляд могло показаться, что всё вернулось на круги своя. Пели птицы. Откуда-то доносился детский смех — звонкий, беззаботный. Слышался глухой, ритмичный звук ударов по мячу. Но на деле это место значительно опустело, и теперь его неестественная природа была видна невооружённым глазом. Футбольная площадка, с которой, казалось, и доносились детские крики, на поверку была пуста. Только ветер гонял по вытоптанной траве одинокий сдутый мяч. Иногда по дороге попадались редкие пионеры — вроде бы счастливые на вид, но застывшие в каких-то неестественных, сломанных позах. Будто кто-то поставил спектакль на паузу, и актёры замерли в ожидании, когда режиссёр снова нажмёт кнопку. Это место вроде бы вернуло себе своё тепло и ламповость, но в то же время теперь явственно ощущался его сюрреализм. Нереальность. Декорация, из которой ушла жизнь, но осталась форма. Так или иначе, это мой дом на ближайшие пару дней. Стоит отнестись с пониманием. Я прокручивал в голове слова Ротмана. Мир без насилия. Без жестокости. Где-то глубоко в душе, может быть, с чем-то сказанным им я был даже согласен. Но, как показывает опыт, ничем хорошим строительство утопий не заканчивается. Слишком много я видел преступлений, которые начинались как благое дело. Я перебирал события вчерашнего дня, пытался собрать в кучу всё, что со мной произошло за последние дни — а если верить Славе, то за последние часы. Кто-то меня похитил. Поместил в нейросимуляцию. В целом райское местечко, которое по злому року в один миг превратилось в ад. Циклы, дубликаты, учёные, закрытые научно-исследовательские институты, тайны СССР, о которых никто не знал… Всё это просто не укладывалось в голове. Пытаясь собрать мысли, я сам не заметил, как дошёл до кружков. Дверь была открыта. Изнутри доносился шум — какое-то движение, приглушённые голоса. «Почему бы не заглянуть? — подумал я. — Видимо, кто-то решил там прибраться». Но, поднявшись на ступеньку, я остановился. Знакомые голоса. Я замер и прислушался. В кружке были трое. Их голоса легко различались даже сквозь приоткрытую дверь. Славя — с холодными, стальными нотками. Шурик — дрожащий, но пытающийся держаться твёрдо. Виола — спокойный, сосредоточенный, с примиряющими интонациями. — Я буду вынуждена отразить все детали инцидента в своём докладе, — произнесла Славя. — И выводы, Александр, будут нелестными для вас. — Пишите, что посчитаете необходимым. Я действовал согласно протоколу безопасности. — Голос Шурика дрогнул, но он продолжил: — Я отчасти с вами согласен и готов понести ответственность. — Славяна Дмитриевна, — вступила Виола, и её голос прозвучал мягко, почти успокаивающе, — вы правы: наши поступки были опрометчивы. Но войдите в наше положение. Мы проводим здесь много времени. Для вас там это часы, для нас — недели и месяцы. Клаустрофобия и паранойя дают о себе знать. Я не хочу оправдываться перед вами, но прошу, чтобы ваша позиция была более… человеческой. Инцидент страшный, но, к счастью, никто не пострадал. Я отошёл от входа и осторожно приблизился к окну, которое, к счастью, было открыто. Видимо, кто-то хотел выветрить запах крови, оставленный здесь Пионером. Слышно стало хуже, но я всё ещё разбирал слова. — Я отдаю себе в этом отчёт, Наталья Анатольевна. И обещаю так же указать в отчёте, что ваши условия труда здесь невыносимы и вы нуждаетесь в полноценном отдыхе. — Славяна Дмитриевна, я понимаю режим секретности. Но я на объекте уже больше полугода. Можно меня отпустить хотя бы на пару дней — увидеться с родными? — Боюсь, это не в моей компетенции. Вы же знаете, что, согласно регламенту, сотрудники, работающие непосредственно в системе, должны оставаться в институте. Решение об увольнении принимает лично Владимир Ильич. Но я передам ему вашу просьбу. — Славя сделала паузу. — Однако и к вам могут возникнуть вопросы. Вы допустили несанкционированный вход в «Лебедь» дубликата и испытуемого. — Это была крайняя необходимость, вы же понимаете. Именно это стечение обстоятельств помогло нам избежать жертв. Более того, устранение дефектного дубликата отсекло последнюю ошибку в системе. Теперь она готова к работе, и мы готовы к её полной сдаче. — Я постараюсь не указывать это в отчёте. Понимаю, что это была крайняя необходимость. А теперь я хочу лично проинспектировать «Лебедь». — Это исключено, — резко ответил Шурик. — По какой причине? — Вы не являетесь сотрудником, допущенным до объектов нейросимуляции. Ваше присутствие, впрочем, как и любого другого пользователя, запрещено. Это чётко прописано в приказе номер тридцать два. — Александр, вы, кажется, не понимаете обстоятельств. — Нет, Славяна Дмитриевна, я отдаю себе отчёт. Вчера, ввиду обстоятельств, это было допустимо. Но обстоятельства в прошлом. Система безопасности отключена. Сама система ещё не восстановилась полностью — видимо, эффект от блокаторов рецепторов К-17. Однако это вопрос времени. Вы не технический сотрудник, у вас нет доступа. — Я буду вынуждена отразить это в своём отчёте тоже. — Отражайте, Славяна Дмитриевна. Я действую согласно инструкциям, и за это меня не в чем привлекать к ответственности. Повисло молчание. Тяжёлое, вязкое. — Я вас услышала, Александр Петрович. До свидания. И хорошего вам рабочего дня. Я услышал шаги Слави — чёткие, быстрые, удаляющиеся к выходу. — Что себе позволяет эта выскочка, — хмыкнул Шурик, и в его голосе прозвучало не только раздражение, но и что-то похожее на застарелую обиду. — Ты хорошо её знаешь? — спросила Виола. — Знаю. Она биолог. Её взяли работать над флорой и фауной этого места. Более того, она одна из тех студенток, над которыми проводил свои эксперименты Ротман. Посчитали, что наличие у неё чистого дубликата — большой плюс. К тому же она провела в системе не один цикл. — Шурик сделал паузу. — С ней надо быть осторожнее. Она любимица Гранина. Повисло молчание. Потом Виола заговорила снова — тише, задумчивее: — Может, ты зря не дал ей провести инспекцию? — Да идёт она лесом. Слишком много на себя берёт. — С этими людьми надо быть аккуратнее, Саша. — В голосе Виолы появилась тревога. — Они похищают людей. Последние восемь испытуемых — это люди, пропавшие без вести. Это уже перебор. Надо что-то предпринять. — Что ты предпримешь? — Шурик почти выкрикнул, но тут же сбавил тон, будто испугавшись собственной громкости. — Ты же понимаешь, кому это принадлежит? Понимаешь, что с нами могут сделать? Даже не думай об этом. Делай свою работу. Никто в этом разбираться не будет. — Это неправильно. — Правильно, неправильно… — Он вздохнул. — Мы стали частью этого. Теперь мы в одной связке. — Пауза. — Что думаешь по поводу К-17? Я ему не доверяю. Тем более он сейчас знает где Лебедь. Я пойду туда и буду обеспечивать его безопасность. — Хватит пораноить. Он спас нам жизни и - после паузы- Ничего не думаю. Обычный испытуемый. Хороший мужик. — Да чёрт с ним, хороший или нет. Меня интересует блокатор рецепторов. Она сказала, что это эффект от антидепрессантов. Такое возможно? Послышались шаги — они двинулись к выходу. Голоса стали едва различимы, сливаясь с шумом из коридора. Последнее, что я услышал, прежде чем они скрылись в глубине здания: — Сомневаюсь. Кружок опустел. Убедившись, что внутри никого не осталось, я двинулся дальше, даже не задумываясь, куда именно иду. В голове крутился разговор, так подло мной подслушанный. Где бы ни работали эти ребята, а с корпоративной этикой у них реальные проблемы. Мне, наверное, даже стало их жаль. Ну, не это пресмыкающееся существо Шурика — его-то как раз нет. Но Виола, или, как выяснилось, Наталья Анатольевна… Она казалась мне человечной. В конце концов, возможно, вчера она спасла мне жизнь. И, похоже, она правда не знала, что людей здесь похищают. Интересно, теперь, когда Пионера не стало, можно ли как-то спасти тех, кого он заточил в своём мёртвом лагере? Славя. Мои догадки оказались верны. Но в голове не укладывалось: неужели та самая добрая девочка, что встретила меня у ворот, и эта циничная стерва с пистолетом — одно и то же лицо? Как такое вообще возможно? В задумчивости я дошёл до футбольного поля, откуда раздавались звонкие удары по мячу. Ульяна носилась по полю, гоняя мяч вместе с младшими отрядами. Надо же, подумал я. Удивительная всё-таки штука — детская психика. Ещё вчера тебя пытались сожрать, а сегодня ты уже как ни в чём не бывало гоняешь мяч, орёшь на соперников и радуешься жизни. Видимо, Алиса не стала рассказывать ей про Лену, и Виоле удалось это скрыть. Я был им за это благодарен. Искренне. За Ульяной было забавно наблюдать. Её оппоненты — видимо, дубликаты младших отрядов — всё ещё глючили и тормозили. Они медленно, как сломанные куклы, перемещались по полю, промахивались мимо мяча, замирали на месте, уставившись в одну точку, и снова оживали. Это вызывало у юной пионерки бурю праведного гнева. — Да бей уже! Куда ты смотришь?! Не в свои ворота! — доносилось с поля. Я улыбнулся и только тут заметил, что на трибуне сидит зритель. Хм. Славя. Она посмотрела на меня, и, к моему удивлению, на её лице была вполне дружелюбная улыбка. Жестом она показала, что не против, если я присоединюсь. Мы сели рядом. Повисло неловкое молчание. Никто, видимо, не знал, с чего начать разговор. Я уже хотел придумать какой-нибудь каламбур про потешную игру Ульяны, но Славя заговорила первой. — Ну и денёк выдался, да? Я ухмыльнулся. — Да уж. Впечатлений хватит на целую вечность. — Тебе нелегко пришлось. — В её голосе появились непривычные мне ранее нотки — мягкие, почти сочувственные. — Смотреть на умирающую девочку… такого никому не пожелаешь. — Да? Это же всего лишь кукла, как ты любишь говорить. — Да. Кукла. Но мне говорить легко. Я тут провела много циклов, и мой цинизм появился не на ровном месте. А для тебя это всё в новинку. Твоей психике к такому тяжело привыкнуть. Я сжал губы. — Куклы, не куклы… Вчера эта кукла ценой своей жизни нас спасла. Другая кукла не позволила мне остаться без последних мозгов. Она же, кстати, и Пионера отвлекла, не дав ему присвоить себе твои красивые глазки. — Да, ты прав. — Славя вздохнула. — Я должна сказать тебе большое спасибо. Ты вчера спас наши жизни, и я в большом долгу перед тобой. Если бы он отправил нас в тот лагерь… я боюсь представить, что с нами там стало бы. Я была строга с тобой. — Ну, не переживай. В твоих словах тоже была правда. Я постоянно пялился на задницу твоего дубликата. Славя покачала головой, но уголки её губ дрогнули. — А если не секрет… у вас уже что-то с ней было? — О да, было. Она заставила меня подметать главную площадь. Неоднократно пыталась вытащить на утреннюю пробежку. А апофеозом всего стало то, что вынудила меня при всех танцевать белый танец. Стерва ещё та. — Вы неисправимы, Михаил. — Ты бы знала, как часто я это слышал от неё. — Так какой у нас план? Смотреть, как Ульяна гоняет по футбольному полю тормознутых дубликатов? — Я думал, ты их всех терпеть не можешь. — Можно подумать, тебе есть чем думать, — иронично заметила Славя, но в голосе её не было прежней колкости. К нам подбежала Ульяна — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с горящими глазами. — Славя! Славя! Ну это вообще никакая игра! — Она перевела дух и заметила меня. — О, привет, Миш! Может, ты со мной сыграешь? — Сударыня, благодарю вас, но увольте. Очень устал. Славя ответила Ульяне тем самым ласковым голосом, которого я не слышал от неё уже больше суток. Тем, что пробирает до пяток. — Ульян, ребята устали. Пойдём просто погуляем, а? Я тебе тут столько интересных растений покажу. Ульяну предложение явно заинтересовало, а меня — удивило. Но тем не менее мы втроём пошли к главной площади. Ульяна о чём-то щебетала, Славя внимательно её слушала, а я буквально на несколько мгновений отвлёкся от всех мыслей и предался хоть и неестественному, но летнему наслаждению. Видимо, нервы начали приходить в себя. И на меня накатили голод и усталость. Но усталость — намного больше. — Ладно, девчонки, вы гуляйте, а я, пожалуй, пойду полежу. Славя кивнула. Ульянка хитро улыбнулась. Они пошли дальше, а я — к своему домику Я дошёл до своего домика. С виду как будто ничего не изменилось. Всё так же пахло сиренью — сладко, густо, по-летнему. Я постучался, но внутри никого не оказалось. Интересно, вожатая пережила этот зомби-апокалипсис? Впрочем, пропала не только она. Мику, Электроник, даже эта вредная Женя — никого из них я не видел с момента, как всё началось. Я вздохнул. Это дубликаты. Тебе не о чем переживать. С ними всё будет хорошо — им не впервой. Но тяжёлые мысли всё равно начали меня терзать. «Я сделал всё, что мог», — сказал я себе. Лёг на кровать. Пружины знакомо скрипнули, принимая моё измученное тело. И тут я почувствовал запах — свежий, сладкий, почти забытый. Яблоки. Три яблока лежали на тумбочке, заботливо оставленные кем-то. Кто бы ты ни был — спасибо. Очень кстати. Я поднёс одно к лицу, вдохнул. Аромат был прекрасен — летний, тёплый, живой. Откусил кусок, почувствовал, как сок растекается по языку, и уже через мгновение провалился в сон. Я проснулся и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Впервые за долгое время мне не снились кошмары. Никаких обрывков прошлого, никаких лиц, никаких голосов — только пустота, глубокая и спокойная. Я чувствовал себя бодрым. Отдохнувшим. Почти живым. За окном уже стемнело. Видимо, проспал я немало. Полежав ещё немного, я начал прокручивать в голове произошедшие события. Оперское чутьё не давало покоя — оно зудело где-то на задворках сознания, требовало разложить всё по полочкам, найти нестыковки, ухватиться за хвост логики. Знаете, бывают вещи, которые не поддаются объяснению. Их чувствуешь кожей, спиной, кончиками пальцев — но не можешь облечь в слова. А бывает наоборот: всё вроде бы ясно, а одна деталь выбивается, как фальшивая нота в знакомой мелодии. Всё вокруг, по крайней мере сейчас, не представляло для меня загадки. Алиса — девочка, которая прячет свою боль за дерзостью и вечно идёт вразнос с обстоятельствами. Виола и Шурик — два учёных, подписавших не тот трудовой договор и теперь пожинающих плоды корпоративной этики. Ротман — гений, заигравшийся в Бога, а теперь пьющий горькую чашу собственной гордыни. Ульяна — просто маленькая хулиганка, чья психика оказалась гибче, чем у взрослых. А Лена… Лена была символом отваги и жертвенности. А вот Славя… Она для меня — абсолютная пустота на карте. Белое пятно, куда не сходятся никакие маршруты. Я перебирал варианты снова и снова, но пазл не складывался. Девочка, пережившая ад нелегального эксперимента, — и вдруг становится частью системы, которая эти эксперименты продолжает? Стокгольмский синдром? Слишком банально. Слишком плоско для неё. А может, она вообще не та, за кого себя выдаёт? Чем глубже я погружался в тайны этого места, тем больше вопросов плодилось вокруг неё. Она росла в моих глазах как тень на стене — чем ближе подходишь, тем неуловимее становится. Биолог. Допустим. Но откуда такие навыки? Она хорошо владеет оружием, метает ножи, сохраняет самообладание в самых критических ситуациях. На двухнедельных курсах выживания такому не обучают. Я видел её в бою — пусть и мельком, но достаточно, чтобы понять: она знает, что делает. Это не любительский уровень. Я усмехнулся собственному бессилию. Зачем гадать? Кто мешает спросить прямо? В конце концов, что я теряю? Я поднялся с кровати. Пружины жалобно скрипнули, разрывая вечернюю тишину. За окном было уже совсем темно — тот густой час ночи, когда кажется, что весь мир замер. Я подошёл к зеркалу и на секунду застыл, вглядываясь в отражение. Каждый раз — как маленькое потрясение. Гладкая кожа, ясный взгляд, никакой седины. Чужая оболочка, в которую меня зашвырнула судьба. Я отвернулся и вышел из домика. Ночь встретила тёплым, густым воздухом, пахнущим травой и уходящим днём. Где-то вдалеке негромко перекликались сверчки. Лагерь спал. Редкие фонари разливали мягкие желтоватые круги, в которых танцевали ночные мотыльки. Я медленно двинулся по дорожке, прислушиваясь к собственным шагам. Интересно, она в своём домике? Хотя где ей ещё быть в такой час. Я поймал себя на мысли, что иду не только за ответами. Было в этом ночном пути что-то ещё — смутное, неясное предчувствие, от которого чуть быстрее билось сердце. «Ладно, — сказал я себе. — Разберёмся». И шагнул в пахнущую сиренью темноту. Чем ближе я подходил, тем отчётливее чувствовал: внутри что-то происходит. Сквозь неплотно задёрнутые занавески пробивался свет — неровный, дёрганый, словно кто-то ходил из угла в угол. Я замер, прислушался. Шаги. Приглушённые, быстрые. Вместо того чтобы постучать, я бесшумно скользнул за угол. Задняя стена домика тонула в тени. Густые кусты сирени подступали почти к самому окну. Я пробрался сквозь них, стараясь не шуметь, и заглянул в узкую полоску света между занавесками. Славя была одна. Она ходила по комнате — резко, нервно, как загнанный зверь в клетке. В руках — листок бумаги, в который она вчитывалась с таким напряжением, словно от написанного зависела её жизнь. Остановится, пробежит глазами — и снова сорвётся с места. Одета. Не в пижаму, не в домашнее платье — в ту самую одежду, в которой ходила днём. И это показалось мне странным. Кто мечется по комнате в час ночи, сжимая в руках какую-то бумагу, и не ложится спать? Может, паранойя. Может, воображение человека, привыкшего искать подвох. Но профессиональная чуйка настойчиво шептала: «Смотри внимательнее. Здесь что-то не так». Я присел на корточки в тени куста и замер. Слежка — дело тонкое. Густая листва надёжно укрывала меня от случайных взглядов, ночь скрадывала очертания. Я сидел в темноте и смотрел, как за стеклом, в желтоватом круге света, мечется девушка, которая с первой встречи казалась мне самой открытой и понятной. Славя собиралась куда-то уходить. В этом я был почти уверен. Вопрос — куда? И зачем? Ответа пока не было. Оставалось только ждать. Ждать пришлось долго. По ощущениям — больше часа. Ноги затекли, в ушах поселилась звенящая тишина. Я уже начал думать, что ошибся, что пора тихо ретироваться, пока меня никто не хватился. Дверь открылась. Славя выскользнула наружу бесшумно, как кошка. На мгновение замерла на пороге, вглядываясь в темноту, и я физически ощутил этот взгляд, скользнувший по кустам. Сердце пропустило удар, но она, видимо, ничего не заметила. Убедившись, что вокруг ни души, Славя неспешно двинулась в сторону леса. Я выждал несколько секунд и последовал за ней. Лес принял нас быстро. Ещё минуту назад мы шли по открытой местности, а теперь деревья сомкнулись над головой плотным шатром, скрыв луну и звёзды. Стало темно — очень темно. То, что я считал своим преимуществом, теперь играло против меня. Силуэт Слави то появлялся в просветах между стволами, то исчезал, растворяясь в черноте. Подойти ближе было слишком рискованно — один хрустнувший сучок, и всё. Славя шла уверенно. Твёрдо. Так, как ходят люди, знающие здесь каждый корень. Впрочем, чему удивляться? Если она провела в этом лагере не один цикл, она должна знать его как собственную квартиру. Над лесом, разорвав облака, поднялась большая круглая луна. Её холодный свет залил поляну серебром, выхватив из темноты стройный силуэт впереди. Мы шли, наверное, минут двадцать — я сбился со счёта, полностью сосредоточившись на том, чтобы не отстать и не выдать себя. И вдруг Славя остановилась. Просто замерла посреди тропинки, задрав голову вверх. Секунда, другая, третья — неподвижно. Я вглядывался в её силуэт, пытаясь понять, что она там разглядывает. Луну? Звёзды? Проверяет, нет ли хвоста? Я затаил дыхание. Но любопытство — штука коварная. Я не выдержал и сам поднял глаза к небу. И замер. Надо мной раскинулся небесный купол. Луна висела огромная, неестественно близкая, заливая поляну серебром. А вокруг — россыпь звёзд. Не та бледная горсть, что видна в городе, а настоящая, густая, живая, от которой захватывало дух. Такую красоту я видел, кажется, впервые в жизни. Я смотрел всего пару секунд. Может, три. Когда опустил глаза, Слави на тропинке не было. Сердце пропустило удар. Я обшарил взглядом кусты, просветы между деревьями — пусто. Словно её поглотила сама ночь. Тропинка уходила дальше, теряясь в темноте, но чутьё подсказывало: она свернула. Куда? В какую сторону? Я не имел ни малейшего понятия. — Вот болван, — выдохнул я беззвучно, чувствуя, как внутри закипает досада. — Ну и зачем тебе всё это было нужно? Рвануть вперёд, наугад? Бессмысленно. Только выдам себя с головой. Стоять на месте и ждать? Слабый вариант. Возвращаться назад, несолоно хлебавши? Сдаваться не хотелось до зубного скрежета. Я топтался на месте ещё несколько минут, раздираемый сомнениями. Лес молчал. Луна светила. А я чувствовал себя полным идиотом. И тут до меня донёсся звук. Тихий, едва уловимый плеск воды. Я замер, прислушиваясь. Звук шёл откуда-то справа, из глубины леса. Я осторожно двинулся на него. Чем ближе я подходил, тем отчётливее слышал: мерный, ритмичный плеск, тихое, прерывистое дыхание, шорох ветра в прибрежных кустах. Я двигался осторожно, стараясь не выдать себя случайным хрустом. Сердце колотилось где-то в горле. Лес расступился внезапно, открывая моему взору то, что прятал так долго. Я вышел к лесному озеру. И замер. Луна стояла высоко, почти в зените, и дорожка серебряного света прорезала водную гладь от берега до далёкого, тонущего в темноте противоположного края. Вода казалась расплавленным серебром, жидким зеркалом, в котором опрокинулось звёздное небо. И в этой глади купалась Славя. На ней была только белая рубашка — та самая, в которой она вышла из домика. Мокрая, она облепила её тело, став почти прозрачной, но дело было совсем не в этом. Славя не просто купалась. Она танцевала на воде. Плавные, тягучие, завораживающие движения — словно сама вода стала её партнёром в этом ночном балете. Она то ныряла, исчезая на несколько долгих, бесконечных секунд, и я ловил себя на том, что задерживаю дыхание вместе с ней, — то выныривала, вскидывая руки к небу, к луне, к звёздам. Серебряный свет стекал по её плечам, скатывался каплями по рукам, по спине, по мокрым волосам. Она кружилась, запрокинув голову, и брызги взлетали в воздух, превращаясь на миг в россыпь бриллиантов, чтобы упасть обратно и раствориться в сияющей глади. Это был не танец. Это было заклинание. Древний, языческий ритуал, в котором девушка и ночь сливались в единое целое. Казалось, сама природа замерла, наблюдая за ней. Ветер стих. Даже сверчки перестали стрекотать. Я стоял, спрятавшись за разросшимся ивовым кустом, и не мог отвести взгляда. И дело было совсем не в наготе. Дело было в красоте — чистой, абсолютной, почти неземной. Славя казалась не человеком, а нимфой, лесной девой, русалкой. Она была соткана из лунного света и воды. Я забыл, зачем пришёл. Забыл, что слежу за ней. В голове не осталось ни одной мысли — только это видение. Только лунная дорожка на воде и девушка, танцующая в ней. Я стоял и смотрел. Не дыша. Не шевелясь. И время остановилось. Понадобилось нечеловеческое усилие, чтобы отвести взгляд. Стыд прожёг меня насквозь — за то, что подглядывал, за то, что нарушил чужую сокровенную тайну. И ещё стыднее — за то, что посмел подозревать её, следить, искать подвох там, где его быть не могло. Я прислонился спиной к шершавому стволу старой ивы, чувствуя, как кора впивается в лопатки. Глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Так. Спокойно. Похоже, она просто пошла купаться под луну. А я — параноик. Человек, привыкший искать чёрную кошку в тёмной комнате, даже когда её там нет. Пора убираться. Я уже собрался бесшумно скользнуть обратно в тень кустов, но моим планам не суждено было сбыться. — Долго ещё подглядывать будешь? Голос прозвучал так неожиданно, что я вздрогнул. Он разорвал ночную тишину мягко, без резкости, но я услышал каждое слово. Сердце рухнуло куда-то в пятки и тут же взлетело обратно. Я поднял глаза. Славя стояла на берегу, по колено в воде, и смотрела прямо на меня. Мокрая рубашка облепила фигуру, волосы прядями падали на плечи, лунный свет стекал по ней серебряными дорожками. И в её голосе не было ни злости, ни упрёка. Он звучал мягко. Ласково. И, если мне не показалось, в нём слышались нотки, от которых по спине побежали мурашки. — Я… я не подглядываю, — сказал я, пытаясь вложить в голос максимум уверенности. Получилось не очень. — Ну-ну… — протянула Славя с той особенной, ленивой интонацией, которая бывает только у людей, поймавших тебя за руку и получающих от этого процесса искреннее удовольствие. — Ещё скажи, что не следил за мной. Я мысленно выругался. Вот тебе и профессионал слежки. Я-то думал, крадусь как тень, а она всё это время знала и, видимо, тихо посмеивалась. — Я просто шёл к тебе, — неуверенно соврал я. — Хотел поговорить. Увидел, что ты пошла в лес, и пошёл за тобой. Славя слушала, склонив голову набок, и в этом жесте было столько насмешливого понимания, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — А ты, кстати, для обычного биолога слишком внимательна и проницательна, — парировал я, пытаясь перевести стрелки. — Что имею — то имею, — пожала плечами Славя и принялась выжимать длинные мокрые волосы. Вода застучала по гальке мелким, звонким пунктиром. — Так чем я могла быть тебе любезна? Вряд ли же ты за этим шёл? — она кивнула в сторону озера. Я замялся. Сказать правду? Что подозревал её, следил, искал тайный смысл там, где его не было? Слишком глупо. Но и врать дальше не хотелось — она всё равно видела меня насквозь. — Я думал, ты откроешь мне глаза на некоторые вещи, которые тут происходят, — сказал я после паузы. — Но, может, начнём с малого? Где ты так научилась танцевать? — Я? Танцевать? — Славя удивлённо вскинула брови и тихо рассмеялась. — Не говори глупостей, я просто купалась. Она подошла ближе и, развернувшись, прислонилась спиной к той самой иве, с другой стороны ствола. Я чувствовал её присутствие кожей — тепло, исходящее от разгорячённого тела, лёгкий запах озера и трав, тихое, ровное дыхание. Мы оба подняли головы к небу. Звёзды висели низко, крупные, почти осязаемые. — Я не танцую, — тихо сказала Славя, и голос её звучал уже не насмешливо, а задумчиво. — Просто я… знаешь… я выросла в деревне. Самой обычной, в глубинке, где поля до горизонта, а лес начинается прямо за околицей. Я очень любила природу. С детства. Для меня каждый листик был живым. Я могла часами сидеть в траве и наблюдать за муравьями, за тем, как ветер колышет одуванчики. Я чувствовала себя частью всего этого. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась такая глубокая, искренняя нежность, что у меня защемило сердце. — Когда Ротман… когда меня запихал в этот лагерь, это озеро стало для меня отрадой. Спасением. Я часто приходила сюда одна. Просто сидела на берегу или заходила в воду. Слиться с природой, стать её частью — это единственное, что помогало мне не сойти с ума. Вода смывала всё — страх, боль, одиночество. Оставляла только тишину. — Так эта любовь к природе заставила тебя стать биологом? — спросил я. Славя повернула голову и посмотрела на меня с мягкой улыбкой. — А я смотрю, ты времени зря не терял. Да, всё верно. В семнадцать лет я наконец смогла уехать от родителей, поступить в университет. Мне так хотелось знать о природе больше, понимать, как всё устроено. — Странно, правда? — она снова подняла глаза к небу. — Я столько лет пыталась постичь тайны природы, а в итоге оказалась заперта в самом неестественном месте, какое только можно придумать. — Или чей-то злой умысел, — тихо сказал я. Славя ничего не ответила. Только вздохнула. — Ну а дальше? — спросил я. — Как сложилась твоя карьера? Славя тихо вздохнула. — Ох, Миш… Тайны природы недосягаемы. И чем больше ты её познаёшь, тем больше понимаешь, что ничего о ней не знаешь. Вот ты, например, был в курсе, что деревья в лесу общаются друг с другом? Я пожал плечами. — Ну, слышал что-то такое. — Нет, Миш, не просто «что-то там», — оживилась она. — Через корни, под землёй они передают друг другу сигналы. Если на одно дерево нападают вредители, оно предупреждает остальных. Старые деревья кормят молодые побеги. У них нет глаз, нет ушей, но они знают о мире больше, чем мы можем представить. И знаешь, что самое удивительное? Самые старые деревья — это центры сети. Через них проходит вся информация. Они — память леса. Если срубить такое дерево, лес ослепнет. — Это правда удивительно, — сказал я искренне. — Вот видишь, — улыбнулась Славя. — Ты тоже ничего не знаешь о природе. Как и все мы. — А карьера? Что с ней? Славя поморщилась. — Первое время работала ассистентом у профессора. Думала о научной карьере. Но что-то не заладилось. Одни бумажки, бюрократия, вечные козни. Зависть, интриги, подсиживания. Та ещё помойка. Однокурсница позвала меня в НИИ Природнадзора, и я согласилась. Работа спокойная, коллектив приятный. Много командировок — видела такие места, о которых в учебниках не пишут. — В целом меня устраивало, — сказала она. — Но хотелось вернуться к настоящей науке. К исследованиям. — И тогда поступило предложение в вашу чудесную компанию? — догадался я. Славя кивнула. — Да. В НИИ «Заря». Им нужен был биолог для работы над лагерем. Те, кто меня позвал, знали, что мой дубликат в системе. Считали это большим плюсом. Так я стала работать над своей же тюрьмой. — Я не понимаю, — сказал я. — Мне казалось, ты ненавидишь это место. Славя долго молчала. Смотрела куда-то вдаль, на лунную дорожку. Когда заговорила, голос её звучал тихо и задумчиво. — Я не знаю, как это описать. Ненавижу и очень люблю одновременно. Это как тюрьма, из которой ты вышел, и в которую почему-то хочешь вернуться. Понимаешь? Я не понимал. Но кивнул. — А твои навыки? Откуда ты так научилась стрелять? Метать ножи? Славя рассмеялась — искренне, звонко. — Да брось ты! Стрелять я научилась сама. Ходила в тир ещё студенткой. Просто хотелось чувствовать себя увереннее. А ножи меня научил метать брат в детстве. Деревня, там не очень-то много развлечений. Брат старше на пять лет увлёкся всяким таким — ножи, топорики, лук. Я таскалась за ним хвостиком, и он учил меня всяким глупостям. Так и научилась. — А драться? — Брось, я никогда не умела драться. То, что я один раз зарядила по Пионеру — не более чем удача. Я совсем не боец. Я биолог. — Биолог, который тайком ходит в тир и умеет метать ножи, — улыбнулся я. — Ну, каждому нужно хобби, — парировала она. Мы снова замолчали, и молчание это было лёгким, почти невесомым. Вода у наших ног тихо плескалась, на небе мерцали звёзды. — Спасибо, — тихо сказал я. — За что? — удивилась она. — За то, что рассказала. И за то, что не злишься. Я правда дурак, что следил за тобой. Славя посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Потом улыбнулась — той самой мягкой, тёплой улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось. Сказать по правде, я не был уверен, что поверил всему, что она рассказала. Звучало слишком гладко, слишком выверено. И от этой гладкости складывалось ощущение, что она что-то недоговаривает. Опыт — штука полезная: когда тебе годами впаривают легенды подследственные, начинаешь чувствовать фальшь за версту. А здесь фальши не было, но была недосказанность. Тени между слов. — А что мы всё обо мне? — Славя вдруг повернулась ко мне. — Расскажи о себе. Я замялся. Моя жизнь до «Совёнка» казалась сейчас такой далёкой, почти нереальной, как старая выцветшая фотография. — Как ты оказался в МУРе? — спросила она. Я мысленно замер. Московский уголовный розыск.. Она просто не могла знать. Я взял это на заметку. Не подал виду — спасибо старой школе, умею держать лицо. Но внутри занозой засело: «Откуда?» — Да как как… — я пожал плечами. — Был молодым, учился плохо. Бегал по гаражам, взрывал петарды в подъездах. Дрессировал бродячих собак и водил их стаей по району. Обычный набор хулигана из девяностых. Славя прыснула. — И после этого тебя взяли в милицию? — А ты думала, кого туда берут? — усмехнулся я. — Отличников берут в следователи по особо важным. А таких, как я — шпана дворовая, — берут в опера. Потому что мы своих чуем за версту. Мы оба опустились на траву, прислонившись спинами к старой иве. Трава была мягкой, ещё тёплой от дневного солнца, и пахла полынью и мятой. — Самых умных — в следователи, — продолжал я, глядя на звёзды. — Самых тупых — в опера. Так нас учили, шутка такая была. Но правда в том, что операми становятся не по уму, а по чутью. По-звериному нюху на дерьмо. Славя тихо засмеялась. — Так я и носился по городу с пистолетом и ксивой наперевес, — сказал я. — Пока… Я замолчал. Пока не встретил её? Пока не попал сюда? Но вслух я этого не сказал. — Пока? — переспросила Славя с бережной осторожностью. Я замешкался. Рассказывать? Не рассказывать? Слишком личное. Слишком больное. — Пока не ушёл со службы, — сказал я сухо. — Развелся с женой. Получил корочку частного детектива. Вот и вся история. Славя посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В лунном свете её глаза казались почти чёрными, но в них светилось что-то понимающее. — Ты так не хочешь об этом говорить? — спросила она тихо. Я просто молчал, глядя в темноту. — Ты видел её в ловушке желаний, — тихо сказала Славя. Не спросила — утвердила. — Значит, она очень много значит для тебя. Я вздрогнул. Ловушка желаний. Белый свет. Музыка. Её силуэт, протянутые руки. — Я знаю, что такое остаться с разбитым сердцем, — продолжила Славя. — Знаю, как это бывает. Когда кажется, что жизнь кончена. Когда просыпаешься утром и первая мысль — зачем? — Это в прошлом, — сказал я, может быть, слишком резко. — Всё это в прошлом. Славя ничего не ответила. Только придвинулась ближе и положила голову мне на плечо. И на душе сразу стало легче. Тишина, она и я, луна над головой, лёгкий плеск воды. И не нужно никаких слов. Не знаю, сколько мы так просидели. Может, минуту. Может, час. — Славь, — начал я, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое, вязкое чувство. — Ты же работаешь на преступников. На людей, которые похищают других, держат их неизвестно где, ставят эксперименты. Как ты можешь на них работать? Ты боишься их? Она отстранилась — чуть-чуть, чтобы видеть мое лицо. В глазах её не было обиды, только усталость. — Я ничего не боюсь. Многое для меня сегодня стало открытием. Я знала, что людей не могут вывести из системы. Знала, что они в состоянии глубокого сна. Думала, это добровольцы. Те, кто согласился за деньги или ради науки. Она отвела взгляд. — У Гранина своё ЧВК. Частная военная компания. Небольшая, но там работают редкие отморозки. Полагаю, они за этим стоят. Похищения, автобусы, всё это. Понятное дело, с меня хватит. Как только мы дождёмся автобуса, я покидаю это место. И больше никогда сюда не вернусь. — А общественность? «А огласка в СМИ?» —спросил я. — Надо же привлечь их к ответственности! Нельзя просто так оставить! Славя, посмотрела на меня с жалостью и восхищением одновременно. — Ох, Миша… Какой же ты наивный. Ты даже не представляешь, насколько могущественный этот человек. Связи в верхах, счета в офшорах, люди в погонах, которые за него горло перегрызут. Его пальцем никто не тронет. — Тогда зачем ему всё это? Целое ЧВК, похищения, эксперименты. Ты серьёзно? — Это мировое открытие, Миша. Технология, которая может изменить всё. А такие вещи просто так не отдают. Ты даже не представляешь, на что он готов пойти, чтобы сохранить это. Славя стала серьёзной. Той самой — холодной, собранной, решительной. Она резко поднялась, отряхнула мокрую рубашку, которая уже почти просохла, и направилась к своей одежде. Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди что-то сжимается. То серьёзная и холодная, то ласковая и нежная минуту назад. Как эти два человека уживаются в одном? Славя вернулась, неся в охапке вещи. Присела рядом, сооружая из них импровизированную подушку. Из кармана джинсов что-то выпало и металлически звякнуло о траву. Ключи. С серебристым значком — четыре переплетённых кольца. Audi. В голове что-то щёлкнуло. Та самая машина. Чёрная иномарка с яркими светодиодными фарами, которая преследовала меня на трассе, когда я ехал в ДОЛ «Волга». — Надо же, — сказал я ровно. — У тебя Audi. Славя подняла ключи, покрутила на пальце. — Ну да. А что такого? — Просто… зачем тебе в лагере ключи от машины? Она усмехнулась, укладываясь на импровизированную подушку. Мокрые волосы разметались по вороху одежды. — Иди сюда, — поманила она. — Интересное расскажу. Я лёг рядом. Трава была мягкой, чуть влажной от росы. Мы лежали плечом к плечу, глядя в бескрайнее звёздное небо. — «Совёнок» — интересное место, — тихо начала Славя. — Как и наш головной мозг, кстати. Знаешь, есть одна странность… Всё, что ты берёшь с собой, в чём ты одет, что у тебя в карманах — всё это переносится в систему. Если ты засыпаешь в автобусе в куртке, ты проснёшься здесь в куртке. Если у тебя в кармане паспорт, он будет с тобой. Даже ключи, зажигалки, мелочь — всё материализуется здесь. — Но как? Это же нарушает все законы физики. — Почему — никто точно не знает. Учёные до сих пор спорят. Хоть танк бери, но чтоб он обязательно рядом стоял. Представить или визуализировать — не получится. Системе нужен материальный носитель. Славя покрутила ключи на пальце. — А эти я просто забыла выложить. В джинсах остались, когда собиралась. Сунула в карман на всякий случай, а потом заснула. И вуаля. Я задумался. Неужели это та самая Audi? Или просто совпадение? Мало ли сколько чёрных «ауди» ездят по дорогам. Совпадения случаются. Но внутри ворочалось смутное беспокойство. Слишком много их стало в последнее время. — Знаешь, — голос Слави вырвал меня из мыслей, — я так тебя и не отблагодарила за вчера. А ведь я тебе очень обязана. — Да не за что меня благодарить, — ответил я. — Если кого и благодарить, то уж точно не меня. — Нет, — она покачала головой. — Как ни крути, ты заслуживаешь благодарности. Ты вчера появился — прямо как герой в старых фильмах. Спас нас всех. Как рыцарь. Она приподнялась на локте, нависая надо мной. Волосы упали вперёд, обрамляя лицо. В этом обрамлении она казалась почти неземной, сотканной из лунного света и ночной тишины. — Спасибо тебе, — прошептала она. А потом просто легла обратно, положив голову мне на плечо. Мы лежали так, под бескрайним звёздным небом. Где-то вдалеке ухнула сова, вода тихо плескалась у берега. Я чувствовал, как её дыхание становится ровнее, глубже. Как она засыпает, доверчиво прижимаясь ко мне. И сам проваливался в сон — мягкий, тёплый, укутанный её присутствием. Проснулся я оттого, что перестал чувствовать приятную тяжесть на груди. Это было первое, что осознало ещё сонное тело, — пустота там, где только что доверчиво покоилась её голова. Холодок пробежал по коже, хотя ночь стояла тёплая. Я открыл глаза. Всё та же ночь. Всё та же огромная луна висела над озером, заливая поляну серебром. Те же звёзды мерцали в вышине. Та же трава шелестела под лёгким ветерком. Только Слави не было. Первая мысль — может, искупаться пошла? Я повернул голову к озеру, всматриваясь в тёмную гладь. Ни плеска, ни брызг, ни белого силуэта в лунной дорожке. Только тишина — глубокая, густая, почти осязаемая. Я сел, приподнялся на локте, потом встал. Тело слушалось неохотно, будто тоже не хотело признавать реальность происходящего. Её одежды не было. Джинсы, рубашка — всё, что она вчера складывала в импровизированную подушку, исчезло. Только лёгкая кофта, подложенная мне под голову, осталась лежать на траве. Смятая, ещё хранящая тепло, но уже бесполезная. Ушла. Куда? Зачем? Не могла же она далеко уйти… Мы в лесу, ночью, без фонаря… хотя у неё, кажется, всегда есть оружие. Я несколько раз крикнул в сторону леса: — Славя! Славя! Тишина отозвалась только эхом — коротким, быстро угасшим, будто лес проглотил мой голос. Тревога холодными пальцами сжала горло. Я начал осматривать поляну, надеясь увидеть следы. Припадал к земле, вглядывался в примятую траву, трогал влажные стебли. Может, ветка сломана? Может, след обуви? Но я никогда не был следопытом. В МУРе за меня это делали эксперты, а здесь, в лесу, при лунном свете, я был беспомощен как ребёнок. Однако удача всё же подвернулась. Под корягой, метрах в десяти от того места, где мы уснули, что-то блеснуло. Я подошёл, наклонился. Смятая бумажка. Я поднял её, расправил на ладони, ловя лунный свет. Рисунок. Детский, корявый, но старательный. Я вертел бумажку так и эдак, пока изображение не сложилось в голове. Карта. Кружок — явно какое-то место. Рядом дерево, нарисованное с особой тщательностью, с раскидистой кроной и корнями. От дерева стрелка, упирающаяся прямо в кружок. И под стрелкой, корявыми печатными буквами: «КНОПКА». Я понял всё сразу. Это карта в «Лебедь». А рисовала её — судя по почерку и манере, — Ульяна. Теперь понятно, почему Славя так любезно предложила ей погулять. Всё встало на свои места. Ей нужен был «Лебедь». Мысль ударила наотмашь, холодная и отрезвляющая, как пощёчина. Её нежность — всё это было нужно лишь для того, чтобы усыпить мою бдительность. Чтобы я расслабился, закрыл глаза, поверил. Чтобы она могла уйти незаметно, пока я сплю, убаюканный теплом её тела. Быстро! Надо успеть! Я рванул с места так, что земля брызнула из-под ног. Бежал, не разбирая дороги, не думая об опасности. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но я летел вперёд, движимый одной только мыслью: успеть. В голове лихорадочно складывалась полная картина. Её вопросы. Её осведомлённость. Её навыки. Её холодная расчётливость, которая так резко сменялась нежностью. Она не просто сотрудница — она кто-то гораздо более опасный. Я бежал интуитивно. Помнил, где находится «Лебедь», но в кромешной темноте леса, без ориентиров, это знание было бесполезным. И всё же ноги несли меня сами, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком: успеть, успеть, успеть. Лес слился в сплошную чёрную стену. Луна то пряталась за облаками, то выныривала снова, выхватывая из темноты то корягу, то пенёк, то неожиданный овраг. Я не чувствовал усталости, не чувствовал боли — только этот бешеный, набатный ритм в висках. Только бы успеть. Только бы не опоздать. Не знаю, каким чудом мне удалось добраться. Лес расступился, и передо мной предстал люк. Открытый. Крышка была откинута, и зияющий чёрный провал уходил в землю, как распахнутая пасть. Значит, искать потайную кнопку не пришлось. Мелькнула мысль: если бы люк был закрыт, я бы точно пробежал мимо, затерялся в этих проклятых кустах и никогда бы не нашёл дорогу обратно. Я замер на краю, прислушиваясь. Из глубины доносились странные звуки. Глухие, сдавленные, нечеловеческие — что-то среднее между мычанием и всхлипом. Звук бился о металлические стены, отражался, множился, и невозможно было понять, кто или что его издаёт. Я похлопал себя по карманам — пусто. Ни «Осы», ни даже перочинного ножа. Голыми руками лезть в эту чёртову дыру, где меня может ждать кто угодно, было чистым безумием. Но и стоять на месте я больше не мог. Я начал спускаться. Каждая ступенька отдавалась в груди глухим стуком сердца. Я старался ступать бесшумно, переставлял ноги медленно, осторожно, боясь, что малейший скрип выдаст моё присутствие. С каждым шагом звук становился отчётливее — мычание, перемежающееся с сиплым, рваным дыханием. Металлические стены коридора встретили меня привычным холодом и тусклым свечением мониторов. Те же двери по бокам, та же гулкая тишина, которую разрывал этот жуткий, надрывный звук. И тут я увидел его. На полу, в самом конце коридора, лицом ко мне, лежал человек. Скрюченный, беспомощный, с вывернутыми за спину руками. Смутный силуэт в полумраке — с такого расстояния не разобрать. Человек дёрнулся, заметив меня, и замычал громче, отчаяннее, забился, пытаясь приподняться. В этом мычании слышалась такая мольба, такая боль, что у меня похолодело внутри. Вот что за звуки я слышал у входа. Стало жутко — по-настоящему, до мурашек, до холодного пота на спине. Но я заставил себя подойти ближе. Шаг. Ещё шаг. Свет от мониторов упал на лицо. Шурик. Он был связан по рукам и ногам. Обычная бельевая веревка впилась в запястья, оставляя багровые следы. Лодыжки стянуты так туго, что, наверное, уже онемели. А во рту — комок бумаги, заткнутый так глубоко, что бедняга мог только мычать и хрипеть, захлебываясь слюной. Его очки валялись рядом, раздавленные, с треснувшими стеклами. Он смотрел на меня с такой мольбой, с таким отчаянным ужасом, что у меня сердце разрывалось. Глаза его лихорадочно блестели, по лицу текла дорожка слез, смешанных с пылью. Он дергался, пытался что-то сказать сквозь кляп, и все время косил взглядом в сторону комнаты с мониторами. Туда, где я слышал другой звук — ритмичный, деловой, пугающий своей обыденностью. Стук пальцев по клавиатуре. Кто-то там, за стеной, спокойно и сосредоточенно работал. Кто-то, кто связал Шурика и засунул ему в рот кляп. Кто-то, кого я искал. Я замер на мгновение, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце. Шурик снова дернулся, замычал, указывая взглядом на дверь. За клавиатурой стоял знакомый силуэт. Сказать по правде, я думал, будет интрига. Что я увижу там кого угодно —Моя голова рисовала десятки вариантов, один страшнее другого, пока я спускался по лестнице, пока крался по коридору мимо связанного Шурика. Но интриги не было. Кожаная куртка. Синие джинсы. Белая шевелюра, разметавшаяся по плечам, — та самая, которая всего несколько часов назад касалась моей груди, пока мы лежали под звездами. Славя стояла ко мне спиной и что-то ритмично, сосредоточенно вбивала в компьютер. Пальцы летали по клавиатуре с пугающей уверенностью человека, который точно знает, что делает. Она не оборачивалась, не подавала виду, что заметила мое присутствие. Может, не слышала за стуком клавиш. Может, просто не считала нужным отвлекаться. — Славя? Она обернулась. На мгновение наши взгляды встретились — и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Но только на мгновение. — Извини меня, — сказала она тихо. — Я не хотела, чтобы ты узнал вот так. И снова отвернулась к клавиатуре. Пальцы застучали по клавишам быстрее, почти исступленно. Шурик за моей спиной замычал с новой силой, забился в веревках, пытаясь привлечь внимание. — Что ты делаешь? — мой голос прозвучал хрипло, чужо. — Еще раз прости, — ответила она, не оборачиваясь. — Я знала, что ты будешь против. Что ты на это не пойдешь. В ее голосе мне послышалось что-то странное. Неужели слеза? — Ты... ты слишком к ним привязался, — продолжила она, и пальцы на секунду замерли, чтобы тут же застучать с удвоенной силой. — Ты бы не смог. — О чем ты?! — я шагнул ближе, но она не обернулась. — Миша, я не была с тобой до конца откровенна, — голос ее звучал ровно, но в нем чувствовалось напряжение натянутой струны. — Им эта штука нужна не для того, чтобы детей лечить и взрослых от детских травм спасать. Предназначение «Совенка» намного более жуткое. И его необходимо уничтожить. — Стой, подожди! — я рванулся вперед, но вдруг понял, что уже поздно. — Не надо! Это значит же... — Я уже ввела код «Последнего цикла», — перебила она. На огромном мониторе перед ней высветилось кроваво-красными буквами: ВЫ УВЕРЕНЫ? Два варианта. «Да» и «Нет». Курсив замер на первом. — Славя, подожди! — закричал я, бросаясь к ней. — Это же всех уничтожит! «— Мы выберемся через автобус», — сказала она спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась обреченность. — А дубликаты... да. Они разделят участь лагеря. — Нет! — я схватил ее за плечо, пытаясь развернуть. — Подожди! Не делай этого! В конце концов, он нужен как доказательство в суде! Она повернулась ко мне. Глаза ее блестели — то ли от слез, то ли от отблесков монитора. — Миша, дорогой мой, — голос ее дрогнул. — Никакого суда не будет. Ты просто не понимаешь. Если они это сделают, если «Совенок» попадет к ним в руки... это будет катастрофа. Настоящая, страшная катастрофа. Прости меня, Мне очень тяжело это делать. Но я должна. — НЕТ! Я рванулся к клавиатуре, но Славя уже нажала кнопку. Сухой щелчок клавиши прозвучал как выстрел. На мониторе загорелась надпись: ПОСЛЕДНИЙ ЦИКЛ АКТИВИРОВАН. ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ОСТАЛОСЬ: 48.00 Счетчик пошел. Красные цифры неумолимо сменяли друг друга. Славя медленно опустила руки и повернулась ко мне. В ее глазах стояли слезы — настоящие, живые. — Прости, — прошептала она. — Я не могла по-другому. Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Даже Шурик затих — только всхлипывал сдавленно сквозь кляп, но даже они звучали приглушенно, будто он боялся привлечь внимание. Я с ужасом уставился на монитор. Красные цифры неумолимо отсчитывали секунды, приближая конец всего, что я успел узнать и полюбить в этом проклятом месте. Мысли лихорадочно заметались в голове, натыкаясь друг на друга, как слепые котята. Неужели это нельзя отменить? Должен быть какой-то способ, экстренный протокол, кнопка «стоп» — что угодно! Я шагнул к клавиатуре, не зная даже, что искать, на что нажимать. Просто хотел сделать хоть что-то. Славя молчала. Стояла рядом, и я чувствовал ее присутствие — тепло, которое еще недавно казалось таким родным, а теперь обжигало холодом предательства. Я мельком взглянул на нее. Глаза ее были полны слез, и они текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. Она не вытирала их. Просто стояла и смотрела на меня. Внезапно монитор загорелся красным. ОШИБКА. СИСТЕМА САМОУНИЧТОЖЕНИЯ ОТМЕНЕНА. — Что? — выдохнула Славя. Она метнулась к клавиатуре, оттесняя меня плечом, и застучала по клавишам — быстро, отчаянно, но монитор не реагировал. На панели высветилась новая надпись, холодная и безжалостная: ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. Славя била по клавишам снова и снова, но экран оставался неподвижным. Только красные буквы горели насмешливым предупреждением. Я почувствовал, как внутри разливается странное, почти болезненное облегчение. «Совенок» спасен? Лена, Алиса, Ульяна — все они будут жить? Но тут же холодок пробежал по спине. Если это не Славя отменила самоуничтожение, если система заблокировала ей доступ — значит, это сделал кто-то другой. Кто-то, у кого здесь больше власти, чем у нее. Это не к добру. Тишину, нарушаемую только отчаянным стуком пальцев Слави по мертвой клавиатуре и моим сбитым дыханием, разорвали аплодисменты. — Браво... браво... Голос — низкий, бархатный, с хрипотцой — лился из коридора, приближаясь вместе с тяжелыми шагами. — Зрители в восторге. Всем овации. Вот это игра. Я обернулся. Из коридора, чеканя шаг, выходили люди. Трое. Двое — с автоматами, укороченными АК, одетые в бронежилеты поверх камуфляжной формы. Лица скрывали черные балаклавы с прорезями для глаз. На жилетах мелкими буквами было вышито: ЧВК «Прогресс». Оружие они держали уверенно, профессионально — стволы смотрели в пол, но я не сомневался: вскинут за долю секунды. Между ними, чуть впереди, шел мужчина. Лет пятидесяти, с аккуратно зачесанными назад седыми волосами. Тяжелый, пронизывающий взгляд — такие глаза бывают у людей, привыкших, что им подчиняются без слов. Деловой костюм, поверх которого накинут черный осенний плащ. Руки в перчатках — тонких, кожаных, облегающих пальцы как вторая кожа. Он остановился в центре комнаты, окинул взглядом нас, связанного Шурика в коридоре, монитор с красной надписью. На тонких губах заиграла едва заметная улыбка. Один из бойцов коротким жестом приказал мне отойти от пульта. Второй направился к Шурику, бесцеремонно перешагнул через него и встал у входа, перекрывая путь к отступлению. Мы были в ловушке. — Славяна, Славяна... Сла-а-авяна... Мужчина растягивал имя, смаковал каждый слог, будто пробовал на вкус дорогое вино. Он медленно обходил комнату, поигрывая перчатками, и взгляд его — маслянистый, довольный — не отрывался от лица Слави. — Какая же вы прекрасная актриса. Как на ваши очаровательные чары ведутся глупые мужчины. Он кивнул в мою сторону, и я почувствовал, как внутри закипает глухая, вязкая ярость. Глупые мужчины. Это он видимо про меня. — Но даже сейчас, в самый кульминационный момент, когда, в принципе, уже можно и не особо играть, вы все равно выдавливаете из себя слезу. — Гранин остановился напротив Слави, разглядывая ее заплаканное лицо с почти научным интересом. — Это правда... прелестно. Искренность, доведенная до совершенства. Браво. Славя молчала. Только побелевшие пальцы, вцепившиеся в край стола, выдавали, чего ей стоит это молчание. Гранин выдержал паузу — театральную, тягучую — и наконец повернулся ко мне. — Прошу прощения, Михаил. Я вам не представился, хотя, полагаю, вы и так догадались, кто я такой. Он слегка склонил голову в насмешливом поклоне. — Владимир Ильич Гранин. К вашим услугам. Владелец этого прекрасного местечка. Я смотрел на него и не мог выдавить ни слова. В голове билась только одна мысль: тот самый Гранин. Куратор. Заказчик. Человек, из-за которого все это началось. — Знаете, Михаил, — продолжил он, заложив руки за спину и начиная расхаживать по комнате, словно лектор перед аудиторией, — я вам очень признателен. Вы оказали нам большую услугу. — Услугу? — мой голос прозвучал хрипло, едва слышно. — Да, да, услугу. — Гранин остановился, бросил на меня быстрый взгляд. — Видите ли... у этого прекрасного места был небольшой дефект. Одна из нейропрограмм, или, как вы тут их называете, дубликатов, немного съехала с заложенного ей курса. Создала нам немало проблем. Он поморщился, будто речь шла о досадной, но мелкой неприятности. — Из-за ее проделок мы никак не могли закончить систему. Все тестирования срывались, подопытные пропадали, данные искажались. А этот ваш... Пионер... становился все наглее и неуловимее. Гранин снова повернулся к Славе. Та стояла, вцепившись в стол, и, кажется, перестала дышать. — Но благодаря вам, — он сделал широкий жест, словно обнимая нас обоих, — эта проблема теперь в прошлом. Пионер пойман и скоро будет удален из системы. Он шагнул к Славе, остановился в опасной близости, заглядывая ей в лицо. — Славя, в первую очередь это ваша заслуга. Если бы не ваш план, нам бы тут еще пришлось изрядно постараться. И неизвестно, достигли бы мы успеха. Славя молчала. Ее лицо застыло маской — ни слез, ни эмоций. Только в глазах плескался такой страх, что у меня внутри все перевернулось. Я никогда не видел ее такой. Даже в самой страшной схватке с Пионером она не выглядела так... раздавленно. Гранин выждал паузу. Секунда, другая, третья — он явно ждал ответа, реплики, хоть какой-то реакции. Но Славя молчала. И тогда он продолжил. Голос его стал мягче, почти ласковым — от этой ласковости мороз продрал по коже. — Славя, наивная моя... Неужели вы думали, что я не в курсе, на кого вы работаете? Что ФСНБ мной интересуется? Что вы — засланный казачок, или, скорее, на вашем сленге, внедренный агент? Она вздрогнула. Едва заметно, но я увидел. Гранин усмехнулся, поправил перчатку на левой руке. — У меня везде свои люди. А люди, знаете ли, очень падкие на деньги. Очень. — Михаил, а вы уже в курсе, как тут оказались? Гранин резко развернулся ко мне, и я вздрогнул от неожиданности. В его глазах плясали веселые искорки — он явно наслаждался моментом, смаковал его, как гурман смакует редкое блюдо. — Насколько я знаю, ваши люди меня похитили, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось плохо — слишком много эмоций клокотало внутри. — Ну, не похитили, — Гранин поморщился, будто я сказал неприличность. — Давайте не будем так это называть. Просто... отняли у вас немного вашего времени. Которое, к слову, вам и так было не к чему. Вы бы все равно потратили его на распитие спиртных напитков и жалость к самому себе. Он усмехнулся собственной шутке. Я сжал зубы. — Но это далеко не вся правда. — Гранин сделал шаг ко мне, приблизился почти вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и табаком. — Хотите знать всю? Я перевел взгляд с него на Славю. Она стояла, вцепившись в стол, и в глазах ее читалось такое отчаяние, что у меня внутри все оборвалось. Она знала. Знала, что он скажет. И боялась этого момента. Гранин выдержал театральную паузу — длинную, тягучую, как патока. В комнате было слышно только гул мониторов и сдавленное дыхание Шурика в коридоре. — Пропавшая студентка, — начал он размеренно, смакуя каждое слово. — Где-то в Богом забытом месте... Благородный детектив, который идет по ее следу... Красивая сказка, не правда ли? Он посмотрел на меня с прищуром. — Которая, увы, не имеет никакого отношения к реальности. Никакой Оксаны Леонтьевой не существовало. А вся ее история — не более чем чья-то выдумка. Я затаил дыхание. Внутри все похолодело, хотя, казалось бы, чему удивляться после всего, что я здесь пережил? Но услышать это вот так, прямо, от самого Гранина... Это было как удар под дых. — Понимаете, Михаил, — продолжил он, заложив руки за спину и начиная расхаживать по комнате, — мы оба стали жертвами этой обаятельной дамы. Кивок в сторону Слави. — Ей очень не нравилось, чем мы тут занимались. Ей казалось, это аморально. Ей казалось, это против свободы воли людей. Да и у нее, вы, наверное, в курсе, есть свои счеты с «Совенком». Он остановился, повернулся к ней. — А возможно, ее купили мои недоброжелатели. К сожалению, они у меня тоже имеются. — Он развел руками, изображая сожаление. — Так или иначе, она решила стереть это прекрасное место. Чтобы оно никому не досталось. Гранин снова двинулся по комнате, и его голос стал жестче. — Вот только сделать это было очень тяжело. Вы бы видели нашу систему охраны! — Он почти с гордостью произнес это. — Она бесподобна. Проникнуть сюда извне, заложить взрывчатку, устроить диверсию — невозможно. И тогда у нее созрел другой план. Он остановился прямо передо мной, заглядывая в глаза. — А что, если уничтожить «Совенок» изнутри? У нее есть дубликат еще с 2008 года — по сути, доступ в систему. Но как это сделать незаметно? Чтобы выиграть время на отход, чтобы охрана не среагировала раньше времени? Гранин выдержал паузу. Я смотрел на него и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — И вот тут, Михаил, — он ткнул пальцем мне в грудь, — понадобились вы. Тишина взорвалась в ушах. Я перевел взгляд на Славю. Она стояла, вцепившись в стол, и по щекам ее текли слезы — настоящие, живые, но теперь я не знал, чему верить. Гранин продолжил, наслаждаясь моим замешательством: — Ей удалось получить коды доступа к самоуничтожению. Осталась маленькая деталь — диверсия, дымовая завеса, которая помогла бы ей проникнуть в лагерь, сделать дело и уйти незамеченной. Вот этой дымовой завесой и должны были стать вы. Он сделал паузу, давая мне осознать услышанное. — Идеальный кандидат... Никому не нужный, никто не будет искать. И даже не надо ничего насильно пихать в рот. Достаточно под предлогом антидепрессантов дать необходимые блокаторы рецепторов. Он будет кушать и не подавится. Их переизбыток в организме сделает все за вас. Система начнет глючить, связь с внешним миром потеряется. Остается только найти центр управления и ввести коды. А потом выйти отсюда как ни в чем не бывало. Что случилось, как пропал «Совенок» — никто не знает. Я перевел взгляд на Славю. Она дрожала — мелко, почти незаметно, но я видел. Руки ее, все еще сжимавшие край стола, побелели от напряжения. Она не смотрела на меня. Не могла. — Вы, наверное, спросите, — Гранин театрально развел руками, — ну раз я такой всезнающий, зачем же я это допустил, верно? Что же мне мешало, скажем, сделать так, чтобы со Славяной произошел несчастный случай? Он подошел к ней почти вплотную, остановился за спиной. Славя вздрогнула, но не обернулась. — Я скажу вам что. Знаете, в чем секрет моего успеха? — Гранин обвел взглядом комнату, словно обращаясь к невидимой аудитории. — Там, где люди видят проблему, такие, как я, видят возможность. Он обошел Славю кругом, остановился напротив, заглядывая в лицо. — И я вот подумал... а не воспользоваться ли мне ею? Повисла тяжелая пауза. Даже автоматчики у входа, кажется, замерли, ожидая продолжения. — Дать возможность Славяне попасть в систему, — продолжил Гранин, и голос его сочился самодовольством. — Она ее неплохо знает. У нее прекрасная подготовка. Но самое главное — у нее сильная мотивация. Кто знает, может быть, она сможет решить нашу маленькую проблему с Пионером? Он развел руками, изображая великодушие. — Я ничего не терял. Коды у нее были не настоящие. Да и вы, Михаил, пили аскорбинку. Препарат был подменен, никто не терял связь с лагерем. Мы просто играли в спектакль, подыгрывая нашей главной актрисе. Славя дернулась, будто от пощечины. Ее лицо исказилось — боль, унижение, понимание собственной беспомощности. — Если она справится — прекрасно, — Гранин пожал плечами. — Не справится — будем думать дальше. Но ее победа обошлась бы нам быстро и дешево. Конечно, пришлось немного помочь. Добавить агрессивных дубликатов, которые стали бы помогать Пионеру, для убедительности ситуации. Купол тоже пришлось отключить самим. Он усмехнулся, довольный собственной гениальностью. — Но мы все-таки устроили этот гладиаторский бой, из которого вы, Михаил, достойно вышли победителем. Правда, не зная правил. Не зная, что на вас просто поставили ставку. Он замолчал, давая нам переварить услышанное. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Я смотрел на Славю. Она стояла, вцепившись в стол, и по щекам ее текли слезы — бессильные, горькие. Теперь я понимал: это были не слезы актрисы. Это было отчаяние человека, который только что узнал, что вся его жизнь — чья-то игра. — Вы… вы всё знали, — прошептала она, и голос ее дрожал. — С самого начала. — С самого начала, дорогая, — подтвердил Гранин с ласковой улыбкой. — С того самого момента, как вы завербовались в мой НИИ. Неужели вы думали, что я не проверяю тех, кто ко мне приходит? Особенно таких… мотивированных? Кстати Михаил а что она вам рассказал? Что работала в Природ Надзоре? Или какая у нее была Легенда? По секрету вам скажу одну вещь, Славя там ни дня не проработал. Вся ее карьера в Федеральной службе по надзору за Биоугрозой. Не так ли товарищ капитан? Он подошел к ней, остановился в опасной близости. — Но знаете, что самое забавное? Вы действительно талантливы. Ваш план был хорош. Очень хорош. Если бы не одно «но» … — он поднял палец. — Я всегда играю на два хода вперед. — Вы, наверное, спросите меня, Михаил: а что же теперь со мной будет дальше? — Гранин повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительное участие. — Не буду тянуть с ответом. Вы мне больше не нужны. Вы блестяще отыграли свою роль. Но я правда вам очень благодарен. — Что вы задумали? — голос мой прозвучал хрипло, но я старался держаться. — Чем вы, черт возьми, тут занимались? Гранин полез во внутренний карман пиджака. Я напрягся, ожидая увидеть пистолет, — но он извлек лишь небольшую рацию, черную, с тускло блестящей антенной. «— Мы... работаем над новым поколением России», — произнес он спокойно, будто читал лекцию. — Более умным, прогрессивным, милосердным. А главное — послушным. Он поднес рацию к губам. — Прощайте, Михаил. Щелчок кнопки. — Объект К-17, к утилизации. Наступила тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Все в помещении уставились на меня — автоматчики в балаклавах, замерший у стола Шурик, побелевшая Славя. Я сначала ничего не понял. Просто стоял, чувствуя, как подкашиваются ноги, как немеют пальцы. А потом в ушах зазвучала музыка. Теплая, тягучая, знакомая до боли. Та самая, что играла на нашей свадьбе. — Миша, нет, не надо! — где-то очень далеко, будто сквозь толщу воды, пробился голос Слави. Но я уже не смотрел на нее. Я повернулся к стене. В ней зияла огромная, светлая дыра. Белый, теплый свет заливал помещение, стирая границы, растворяя углы, делая реальность зыбкой и невесомой. И в этом свете было так легко, так спокойно. Все тревоги, все страхи, вся боль последних месяцев — все уходило, таяло, исчезало. — Миша... Я услышал ее голос четко, ясно, будто она стояла рядом. — Пошли за мной. Она вышла из света. Моя жена. Настоящая, живая, такая, какой я запомнил. Она смотрела мне прямо в глаза, и на губах ее играла та самая улыбка — теплая, родная, от которой когда-то переворачивалось сердце. Улыбка наших первых свиданий, наших бессонных ночей, наших общих надежд. «— Миша, ты так устал», — сказала она, и голос ее обволакивал, убаюкивал, звал. — Пошли за мной. Пойдем. Где-то очень-очень далеко, сквозь вату, сквозь слой за слоем накатывающего забытья, я слышал другой голос. Славин. Он звал меня, пытался достучаться, вырвать из этого сладкого плена. Но он был таким тихим, таким далеким... — Оставьте его! — донеслось будто с другого конца вселенной. А ее голос — голос жены — звучал рядом. Здесь. Внутри меня. Я протянул руку. Ее пальцы сомкнулись на моих — теплые, живые, настоящие. И я сделал шаг вперед. В свет. В тишину. В обещание покоя. Славя кричала где-то позади, но ее голос таял, растворялся, исчезал за спиной, как исчезает берег, когда ты уплываешь в открытое море. Впереди была только она. И свет.