Падение ангела

Запах въелся в бетонные стены склада настолько, что, казалось, им пропиталось само время. Смесь ржавчины, машинного масла и крысиного помета. Но сегодня к этому букету примешивался еще один слой — резкий, спиртовой дух дешевого шнапса, который шибал в нос, едва Катарина переступила порог. Она замерла на мгновение, давая глазам привыкнуть к полумраку. Высоко под потолком, за пыльными стеклами фонарей верхнего света, умирал серый берлинский вечер. Город лежал за стенами этого убежища, придавленный свинцовым небом и собственной разделенной историей, но здесь, внутри, действовали свои законы. Она нашла его в дальнем углу, отгороженном штабелями пустых ящиков с надписями «Vorsicht!» на выцветших боках. Уоррен сидел на перевернутом контейнере, сгорбившись так, словно его позвоночник больше не мог держать вес невидимого неба. В одной руке он держал почти пустую бутылку, и янтарная жидкость плескалась на донышке в такт его неровному дыханию. — Уоррен? — ее голос прозвучал глухо, без эха, поглощенный хламом вокруг. Он не обернулся. Лишь мышцы на его шее напряглись, а пальцы сильнее стиснули горлышко бутылки. Катарина видела его спину, облаченную в грязную, разодранную на лопатках рубашку, и понимала, что он знал о ее приходе ещё до того, как та заговорила. Знал с той самой секунды, как ее сапоги ступили на щебень у ржавых ворот. Он всегда чувствовал движение воздуха, вибрации, чужое присутствие — наследие, от которого теперь осталась лишь тень. Она подошла ближе, обходя его по широкой дуге, чтобы увидеть лицо. Ей нужно было видеть его лицо. И когда она увидела, ее сердце, глупый кусок мышцы, который она давно приучила к дисциплине, сжалось в тугой, болезненный узел. Глаза Уоррена, обычно ясные, как небо после шторма, сейчас были мутными и покрасневшими. Светлые волосы, предмет его тайного тщеславия, слиплись в сальные пряди и падали на лоб. Линия челюсти, острый угол, который она так любила обводить пальцем, был сжат. Но страшнее всего была пустота. За пьяной пеленой зрачков клубилась такая абсолютная, черная, бездонная апатия, какой она не пожелала бы и врагу. — Ты нашла меня, — констатировал он. Его голос был хриплым, как скрежет гравия по металлу. Не вопрос. Просто факт. — Поздравляю. Твой приз — вид сдохшей птицы. Катарина не приняла подачу. Она стянула с рук кожаные перчатки, медленно, палец за пальцем, и сунула их в карман своего длинного плаща. Ей нужно было чем-то занять руки. Потому что они дрожали. Не от страха. От гнева. От ярости, которая душила ее с того самого момента, как до нее дошли вести с той подпольной арены. Курт. Желеобразный ублюдок, возомнивший себя богом. Она представляла, как ее собственный дар вгрызается в его податливую плоть, разрывает молекулярные связи, обращая его слизкое тело в вязкую лужу. Но Уоррену это не помогло бы. — Я слышала, что Грозовой Отряд сбежал, — сказала она, игнорируя его тон. Она говорила по-немецки, но для него перешла на английский, намеренно делая свой акцент заметнее. Ей хотелось, чтобы он цеплялся за звуки, за реальность, а не падал в бездну внутри себя. — Я ждала, что ты объявишься. Но ты так и не пришёл. — Как видишь, я был занят, — он мотнул головой в сторону своего укрытия, и неловкое, слишком резкое движение заставило его поморщиться. Мышцы спины дернулись в спазме, и он глухо застонал, зажав рот ладонью, в которой все еще была бутылка. Катарина проследила за его движением. И замерла. Рубашка на спине, там, где она была разорвана, промокла. Не просто от пота. Ткань топорщилась, прилипшая к корке запекшейся крови. Она видела обожженные, оплавленные края ран и уродливые, багровые культи, которые так отчаянно пытался скрыть полумрак. Это были не бинты. Грязные тряпки, кое-как примотанные к тому, что осталось. Ее передернуло. Не от вида крови — к виду крови она привыкла. От осознания того, какую боль он должен испытывать. Какую агонию. — Дай я посмотрю, — потребовала она, шагнув к нему. Он дернулся, как от удара током, отшатнувшись в тень. — Не трогай. Туда не смотри, — рыкнул он. — Там больше не на что смотреть. — Уоррен. — Там ничего нет, Катарина! — он почти сорвался на крик, и крик его эхом отразился от пустых бетонных стен. В этом звуке было всё: унижение, боль, утрата. Он тут же замолчал, пристыженный собственной вспышкой, и уставился в пол. — Ничего, — повторил он уже тише. — Я теперь никто. Она сжала челюсти так, что зубы скрипнули. Жалость была сейчас самым страшным оскорблением. Жалость он бы ей не простил. И она сама себе не простила бы. Она подошла вплотную, не спрашивая разрешения, вторгаясь в его липкое от алкоголя и отчаяния пространство. Носок ее тяжелого сапога уперся в его кроссовку. — Посмотри на меня, — приказала она тихо, но с такой сталью в голосе, какой он никогда от нее не слышал. А потому отказать было сложно. Он медленно, неохотно поднял голову. Вблизи это было еще хуже. Под глазами залегли фиолетовые тени, губы пересохли и потрескались. От него разило перегаром и застарелым потом. — Ты — Уоррен Кеннет Уортингтон, — чеканила она каждое слово, как будто вбивала гвозди в крышку его отчаяния. — Ты был Ангелом. Ты был Смертью. Ты был наследником империи и тем, кто послал ее к чертям. И ты остаёшься всем этим вместе взятым. Твои крылья были частью тебя, но не тобой. Ты понял меня? В его глазах что-то мелькнуло. Не вера. Тень. Словно солнечный зайчик на долю секунды упал на глубоководную впадину. — Ты всегда умела говорить красивые слова, детка, — горько усмехнулся он, но эта усмешка была полна яда. — Вот только слов недостаточно. За словами должна стоять сила. А у меня ее больше нет. Ни силы, ни крыльев. Я даже взлететь не могу, чтобы убраться из этой проклятой дыры. Катарина молча взяла бутылку из его ослабевших пальцев. Он не сопротивлялся. Она поднесла горлышко к губам и сделала большой, обжигающий глоток. Шнапс был отвратительным, сивушным, он драл горло, но девушка даже не поморщилась. Она пила с ним, принимая его боль на себя, разделяя его грязь. — Мне плевать на твои крылья, — сказала она, вытирая рот тыльной стороной ладони. Слова, грубые и честные, резанули воздух. Уоррен моргнул. Зрачки его расширились, поглотив и без того бледную голубизну радужки. — Врешь. Всем было плевать на меня. Всем нужны были только крылья. Красивая картинка. Летающий плейбой. Символ, мать его, надежды! — он выплюнул последнее слово, как проклятие. — А теперь я просто урод. Обрубок. — Я пришла сюда не ради крыльев, Уоррен, — она наклонилась вперед, упираясь ладонями в его грудь, заставляя его смотреть ей в глаза. Их лица разделяли какие-то сантиметры. Она чувствовала его горячее, прерывистое дыхание, видела биение жилки на его виске. — Я пришла, потому что услышала, что ты жив. И мне нужно было убедиться. Мне нужно было увидеть тебя. — Увидела? — он оскалился. — Нравлюсь? Вместо ответа она подалась вперед и впилась в его губы поцелуем. Это не было нежно. Это было зло, требовательно и голодно. Она кусала его потрескавшиеся губы, чувствуя вкус спирта и металлический привкус крови. Она терзала его рот, пытаясь вырвать его из этого ступора, вдохнуть в него хоть какую-то эмоцию, кроме апатии. Апатия была смертью. Ярость, страсть, боль — всё что угодно, только не это. На секунду он застыл, как каменное изваяние. Затем что-то в нем сломалось. Или, наоборот, включилось. Глухой рык зародился в его груди. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, метнулись вверх и вцепились в нее с силой, граничащей с жестокостью. Одной рукой он сгреб ее за затылок, наматывая на кулак ее коротко стриженные темные волосы, причиняя боль, заставляя ее голову запрокинуться. Второй он рванул за пояс ее плаща, притягивая ее ближе, втискивая в жесткую линию своих бедер. — Ты сама напросилась, — прохрипел он ей в губы, не угроза, а констатация факта. Предупреждение, которого она не желала слушать. Он встал. Резко, рывком, заставляя ее покачнуться на каблуках. Но Ангел держал крепко. Бутылка, которую она все еще сжимала в руке, выпала и со звоном разбилась о бетонный пол. Янтарная лужица растеклась в трещинах. Уоррен толкнул ее к ржавому остову какого-то станка, вжимая спиной в холодный, колючий металл. Она не сопротивлялась. Ей нужна была эта грубость. Ей нужен был этот гнев. Это значило, что он еще жив. Его руки были повсюду. Они шарили по ее телу с алчностью изголодавшегося зверя. Он не ласкал. Он брал. Ткань ее плаща затрещала, когда он рванул застежку с такой силой, что пуговицы брызнули в стороны. Уоррен содрал его с женских плеч, и тяжелая шерсть упала на грязный пол. Следом полетела ее блузка. Не тратя времени на расстегивание мелких перламутровых пуговок, он дернул за края, и тонкий шелк с отвратительным треском разошелся надвое. Холодный воздух склада обжог ее обнаженную кожу, но его тело, прижавшееся к ней, пылало жаром. Он был как лихорадочный больной, как печь, в которой сгорает последнее топливо. Катарина выгнулась ему навстречу, впиваясь ногтями в его плечи, стараясь не задеть изуродованную спину. Она чувствовала каждый мускул под его грязной рубашкой, каждую напряженную жилу на его шее. Она сорвала с него эту рубашку, теперь уже не скрываясь, не отводя взгляда. Она хотела видеть его шрамы, его раны. Она хотела, чтобы он знал: она их не боится. Уоррен грубо развернул ее спиной к себе, толкая животом на холодную, чугунную плиту станка. Металл обжог холодом ее грудь и живот. Она услышала, как он возится с ремнем, звук эхом отдавался в пустом помещении — металлический лязг пряжки, шорох ткани. Её собственные брюки он просто стянул вниз, грубо, не заботясь об удобстве, вместе с бельем. Его ладонь легла на ее ягодицу, сжала жестко, до синяков, словно проверяя ее готовность, решимость. Она не отводила взгляда от изъеденного ржавчиной металла перед собой. Катарина смотрела на переплетение труб и механизмов, чувствуя, как напряжение скручивает низ живота. — Ты хотела уродство, — прошептал он ей на ухо, его голос вибрировал от с трудом сдерживаемой ярости. — Получай. Он вошел в нее одним резким, требовательным толчком, без прелюдий, без нежности. Она вскрикнула, но не от боли — от неожиданности. Её тело, несмотря на всё, было готово, отзываясь на его грубость лихорадочным, влажным жаром. Он не дал ей времени привыкнуть. Уоррен сразу задал жесткий, безжалостный ритм, вколачиваясь в нее со всей силой отчаяния, которое его переполняло. Его пальцы, как стальные крюки, впились в её бедра, причиняя почти приятную, отрезвляющую боль. В этом не было любви. Сейчас это было бы ложью. В его движениях была коммуникация. Обмен болью, яростью, виной. Он трахал ее так, словно хотел выбить из себя воспоминания о падении, о запахе собственной горящей плоти, о мерзком торжестве в глазах Курта. Каждый толчок был ударом. Ударом по демонам внутри него, ударом по несправедливости, ударом по небу, которое его предало. И она принимала эти удары. Она была его полем боя и его убежищем. — Ты чувствуешь? — прорычал он, наклоняясь и кусая ее за плечо. Его зубы впились в кожу, оставляя багровый след. — Чувствуешь меня? Это всё, что осталось! Мясо и кости! — Да! — выдохнула она, толкаясь бедрами назад, навстречу его яростным выпадам. Ее ладони скользили по холодному металлу, дыхание сбивалось в хриплое стаккато. Наслаждение, острое, почти невыносимое, смешивалось с болью в непонятный, пьянящий коктейль. Ее внутренние мышцы сжимались вокруг него, втягивая глубже, требуя большего. Он рычал. Грязные, низкие, животные звуки, которые она никогда раньше от него не слышала. Ангел, которого она знала, даже в самые интимные моменты сохранял долю высокомерной сдержанности. Этот же человек, Уоррен, который трахал ее сейчас на грязном складе, был лишен всего, включая эту шелуху. Он был оголенным нервом, сырой, кровоточащей раной. Он вытащил себя из неё, прежде чем кончить, и, резко развернув к себе лицом, толкнул вниз, на колени, прямо на ворох её собственного сброшенного плаща. Она поняла без слов. Влажный, твердый член оказался у её губ. От него пахло мускусом, солью и едва уловимым запахом шнапса. Она открыла рот, принимая его до самого основания. Он схватил её за волосы, жестко, до слез выступивших на глазах, и начал двигаться сам, проникая глубоко в ее глотку. Его голова была запрокинута назад, челюсть сжата как тиски. Она смотрела на него снизу вверх, на выступающий кадык, на вздувшиеся жилы на шее. Он не смотрел на нее. Он смотрел в пустоту над собой. Но его бёдра двигались, сообщая ей темп. Он использовал ее, и сейчас она позволяла это. Исчезли все условности. Она, дочь уважаемого инженера из Лихтенберга, мутант с даром разрушать молекулярные решетки, и он, искалеченный парень из клетки. Два животных, сплетённых в ритме спаривания, таком же древнем, как и сама боль. Ее глаза слезились, челюсть ныла, но она не отстранялась. Она впивалась ногтями в его ягодицы, чувствуя, как вибрируют его мышцы. Освобождение пришло к нему с хриплым, сдавленным стоном, похожим на рыдание. Он излился ей в горло, не спрашивая разрешения, содрогаясь всем телом. Она проглотила всё до капли. Соленый, густой, теплый вкус жизни. Вкус того, что он все еще жив. Он рухнул на колени напротив нее, обессиленный, выпотрошенный. Их дыхание смешивалось в пространстве между ними — два загнанных зверя, пытающихся отдышаться. Он уперся лбом в ее плечо, не обнимая, а просто опираясь. Она чувствовала, как дрожит все его тело. Слезы, которые он так долго сдерживал алкоголем и яростью, наконец, прорвали плотину. Он плакал беззвучно. Только его плечи вздрагивали, а горячая влага скатывалась по ее ключице. Она не пыталась его утешить. Она просто сидела на полу, голая, на куче своей же одежды, и держала ровную спину. Ей нужно было быть скалой. Потому что он падал. — Я не смогу без них, — прошептал он в ее кожу. Голос был сломленным, детским. — Я никто без них. Катарина закрыла глаза. В этот самый момент она поняла, что он ускользает. Она сделала для него всё, что могла: разделила его тьму, приняла его тело, его злость. Но дыру в его душе она залатать не могла. Волна прошлась по всему помещению. Склад переменился. Не было ни сквозняка, ни звука открывающейся двери. Просто воздух вдруг сгустился, стал плотным, как вода на большой глубине. Он давил на барабанные перепонки, и она инстинктивно прижала уши ладонями, пытаясь избавиться от нарастающего звона. Температура упала на несколько градусов. Уоррен, все еще прижимавшийся к ней, замер. Его дыхание остановилось. Катарина подняла глаза. Из тени в дальнем конце склада произошло движение. Сначала это было просто сгущение мрака, черного на черном. Затем мрак обрел форму. Огромную, нечеловеческую. Сначала она увидела сияние. Холодное, голубое, исходящее откуда-то из-под темного, испещренного странными символами доспеха. Затем — ухмылку. Металлическую, застывшую маску на сером, мертвенном лице. Уоррен отпрянул от девушки так резко, словно ее прикосновение стало для него ядовитым. Он поднялся на ноги, шатаясь, совершенно голый, с багровыми культями на спине и с безумным, затравленным выражением лица. Но в этом безумии, к ужасу Катарины, начало разгораться что-то, похожее на надежду. Грязную, больную надежду. — Уоррен, — голос мутанта прозвучал не громко, но вибрация его проникла в каждую молекулу воздуха, в каждую клетку ее тела. Это был голос, слышимый не ушами, а костями. — Ангел… с опаленными крыльями. Уоррен ничего не ответил. Он просто смотрел на это колоссальное существо, пьяный, жалкий, и в то же время — полный страстного, голодного внимания. Он был похож на утопающего, который видит перед собой не спасательный круг, но руку, протянутую из самой темной бездны. И он готов был ухватиться за нее, зная, что она утянет его на дно. — Ты потерял всё, — продолжал древний мутант, делая шаг вперед. Его ноги, закованные в доспех, не издавали ни звука, но пол под ним, казалось, прогибался. — Тебя предали, унизили, лишили того, что делало тебя избранным. — Мне… — голос Уоррена сорвался. Он прокашлялся, пытаясь обрести подобие контроля. — Мне больше нечего терять. Губы мужчины, если их можно было так назвать, растянулись в жуткой пародии на одобрительную улыбку. — Именно в этом твоя свобода, — произнес он. — И именно поэтому ты нужен мне. Я видел твое падение. Я видел твою боль. Она очистила тебя от слабости. Ты — металл, прошедший горнило. Теперь ты готов принять новую форму. Катарина, сидя на полу, пыталась стянуть края разорванной блузки. Пальцы не слушались. Она чувствовала себя невидимой. Взгляд Апокалипсиса скользнул по ней, и всего на долю секунды она ощутила на себе всю тяжесть его внимания. Ее будто просканировали, взвесили и нашли легче пылинки. Хуже того — её вообще не восприняли как угрозу или как существо, имеющее значение. Его взгляд говорил: «Ты — ничто». — Пойдем со мной, мой Ангел, — приказал Апокалипсис. — Прими мой дар. Стань тем, кем ты рожден быть. Не Ангелом… а Смертью. Архистратигом нового мира. Одна из Всадников, та, что походила на живой вихрь, кровожадную гончую, выступила вперед и с отвратительным металлическим лязгом бросила к ногам Уоррена груду металла и плоти. Сначала Катарина не поняла, что это. А потом до нее дошло. Протезы. Крылья. Но не из перьев. Из острой, как бритва, стали. Они блестели в полумраке, холодные и смертоносные. — Металл не горит, — сказал Апокалипсис. — Металл никогда не предаст. Уоррен стоял, завороженно глядя на этот дьявольский, чудовищно прекрасный подарок. Его грудь вздымалась и опускалась. В его глазах больше не было слез. Их иссушил ветер грядущего апокалипсиса. — Я согласен, — сказал он. Голос его не дрожал. Это был голос обреченного, подписывающего свой приговор, но убежденного, что это — помилование. — Нет! — крик вырвался из горла Катарины прежде, чем она успела подумать. Она вскочила на ноги, пошатываясь, и шагнула к нему. — Уоррен, нет! Ты не понимаешь! Посмотри на них! Это не избавление! Это клетка! Он обернулся к ней. И Катарина вздрогнула. Это был уже не тот человек, который минуту назад плакал у нее на плече. Его взгляд заледенел. Он отстранился от нее, отгородился непроницаемой стеной. — А что предлагаешь ты, Катарина? — спросил он ледяным, безразличным тоном. — Еще одну бутылку шнапса? Жалкую жизнь в этой дыре? Быть калекой, объектом твоей жалости? Благодарю покорно. — Это не жалость! — она почти кричала. — Они уничтожат тебя! Сделают из тебя убийцу! — Я уже убийца, — отрезал он. — Я — Смерть. И теперь у меня наконец будут крылья, достойные моего имени. — Девчонка, — произнес Апокалипсис, и звук его голоса физически пригвоздил Катарину к месту. Он даже не смотрел на нее. Он смотрел сквозь нее, оценивая Уоррена. — Твоя сила — разрушение молекулярных структур. Интересно, но первый уровень. В тебе нет потенциала для трансформации. Только для распада. Оставь ее. Она — прошлое. Она прошлое. Два слова. Как приговор. Как диагноз. Уоррен кивнул. Просто кивнул. Он не спорил. Он не заступился. Он даже не взглянул на нее на прощание. Вся их схватка, вся ярость, вся близость, разделенная несколько минут назад — всё это обратилось в прах. Её использовали. Выпили её силу, её боль, тело — и выбросили. Он наклонился, поднимая металлические крылья. Острые лезвия звякнули, касаясь друг друга, звук был похож на боевую песнь нового века. Катарина стояла босая, в разорванной одежде, и смотрела, как его окружают тени. Как технология, которой не место в этом мире, сплавляется с его плотью, вырывая из его горла нечеловеческий крик — крик боли и восторга. Как металлические перья, острые, словно опасная бритва, разворачиваются под сводами старого берлинского склада. Крылья Архангела Смерти. Он взлетел. Без единого взмаха. Просто оторвался от пола, вознесенный темной энергией своего нового господина. Воздух вокруг него дрожал и плавился. Апокалипсис и его свита исчезали, растворяясь в портале тьмы, который открылся прямо в воздухе. Уоррен, теперь Архистратиг, парил в центре этого вихря. Он посмотрел на нее в последний раз. Его глаза больше не были голубыми. Они были полны звездного света вечной, бесчувственной пустоты. Ни сожаления, ни прощания. Только оценка расстояния до цели. И затем он исчез. Растворился во тьме, оставив после себя запах озона, холод и пустоту. Катарина осталась одна на огромном, грязном складе. Холод пробирал до костей. Ее колотила крупная дрожь. Она опустилась на корточки, обхватив плечи руками, и уставилась в грязное пятно машинного масла на полу. Она проиграла. Не Апокалипсису. Ему она и не думала противостоять. Она проиграла его демонам. Она отдала всю себя, всю свою искренность, всю свою жесткую, угловатую любовь, а они взяли и выплюнули ее обратно, как отработанный материал. Она думала, что будет плакать. Но слез не было. Вместо них из глубины души поднималась другая, куда более страшная и могущественная сила. Не печаль, не жалость к себе. Ярость. Чистая, холодная, как та сталь, что теперь навеки стала частью его тела. Слишком слабая, — эхом отозвался в голове голос чудовища. Она посмотрела на свою руку. На кончиках пальцев замерцало едва заметное сияние — знак ее дара. Дара разрушать связи. Она слаба? Он сказал, что в ней нет потенциала? Отлично. Она будет жить, чтобы доказать обратное. Она отыщет способ. Она найдет оружие, союзников, силу. Она разорвет связи, которые держат его в этой ужасной новой форме. Или она разорвет связи, удерживающие его жизнь в этом мире. Она еще не решила. Катарина поднялась, собирая свои жалкие, разорванные вещи. Двигалась она медленно, но каждое движение было выверенным, полным мрачной решимости. Вернуть его, во что бы то ни стало.